Зависимые.

МЕСЯЦ  СПУСТЯ.

От лица Леры.

      Первый декабрьский дождь в Петербурге решил пойти именно в тот день, когда я решилась навестить квартиру Арсения, путь к которой знала наизусть. Я знала там каждый чертовый миллиметр, каждую трещинку на потолке. Видеть этот пейзаж было до невыносимости больно. Буквально за то короткое время, что я бежала от машины до подъезда, моя одежда промокла, а волосы стали завиваться в произвольном порядке. Ветер продувал насквозь, но это то, что волновало меня в последнюю очередь. Как я вообще оказалась здесь?       Поднявшись уже по заученному пути, я делаю глубокий вдох, нерешительно занося руку над дверью. Собравшись с силами, звоню в квартиру, чувствуя, как в животе переворачивается все. Не знаю, как посмотрю ему в глаза, не знаю, что скажу, и от этого ноги трясутся, словно я пробежала километровый кросс. Проходит минута, но дверь все еще остается заперта. Нажав еще раза три, уже готовлюсь уходить, справедливо решив, что судьба против, как дверь открывается, и я вижу его.       Арсений выглядит уставшим. Под его глазами огромные синяки, которые не могут скрыть даже брендовые очки. На лице пара ссадин, но они уже почти зажили. Его лицо покрыто заросшей щетиной, отчего мое сердце болезненно сжимается. Во что ты превратил себя, Арс? Но он все равно оставался чертовски красивым мужчиной. Пожалуй, самым красивым, которого я когда-нибудь видела. Даже в синей растянутой футболке и пижамных штанах. Сердце болезненно сжимается. Я все еще любила его. Как бы не пыталась ненавидеть или убеждать себя в обратном. Любила, как тогда – до потемнения в глазах, до остановки дыхания. Возможно, сейчас было даже сильнее. Невидимая нить, связывавшая нас все это время, так и не смогла оборваться. И понять мне это далось очень не простым путем.

*** *** ***

За неделю до этого.       Запах мандаринов разносится по квартире вперемешку с корицей и вкусным кофе. За окном падает снег, укрывая землю белым покрывалом. На окнах появляются незатейливые узоры, а вся квартира завешана гирляндами, хотя до Нового года времени остается еще больше, чем три недели. Просто наивно хотелось верить, что праздничная атмосфера сможет перебить плохое настроение. Ни черта подобного. Ведь все проблемы, прежде всего у тебя в голове. За столом сидит Ирина Кузнецова. Наши сеансы уже недели две проходили у меня дома с ароматным чаем, потому что Женя снова успел заболеть. Да и после того вечера в баре, было бы странно беседовать с ней, как с душевнобольной пациенткой. Тем более, большой еще вопрос, кто из нас был действительно сумасшедшей. В жизни девушки тоже были тяжелые перемены. Поэтому только с ней я чувствовала, что меня еще кто-то понимает. Потому что стоило бы мне кому-нибудь рассказать все, как есть, они бы обязательно стали меня убеждать в том, что я обязана рассказать Попову правду. Но я не могла. На кону стояло слишком много. Даже подруга и та, оказалась на стороне импровизатора. Хотя большую часть времени она убеждала меня в обратном.

- Мам, а почему дядя Сеня, не пришел?

Синие глаза ребенка смотрят на меня с вопросом, так пронизывающе, как будто пытаясь заглянуть в самую душу. И снова я вижу в нем Попова. Женя нисколько не Самойлов. Он чистый сорт Поповых. Мне доводилось лишь раз в своей жизни увидеть родителей Арсения. Сергея и Галину. Они приехали так неожиданно, поэтому застали меня в одной рубашке Арса. Побеседовать нам тогда почти не удалось. Но это не помешало мне понять, что Арсений полностью пошел в отца. И что Поповы – это навсегда.

- Во-первых, Жень. Не дядя Сеня, а дядя Арсений.

- А мне он разрешил называть его Сеней! – перебивает меня ребенок. Я громко вздыхаю, опираясь руками на столешницу от гарнитура. Если это так – плохой знак. Сеней Попова называть не могла даже собственная мать, что уж говорить про ребенка, происхождение которого Арсений не знает.

- В любом случае, этот дядя не придет к нам, понимаешь?

- Почему?

- Ну, потому что, - я чувствую, как слезы снова приливают к глазам. Такое ощущение, что появление Попова отрицательно сказывается на моем гормональном фоне. Сглотнув, продолжаю. – Потому что у него много работы, и он не может много времени проводить с чужими людьми.

- Не правда, это ты не хочешь просто, чтобы он к нам приходил!

- Женя!

Ребенок убегает в свою комнату, закрывая за собой дверь. Я сглатываю, чувствуя, как слезы срываются из карих глаз. Отлично, теперь Попов, сам того не зная, отнимает у меня сына. Какого черта он вообще взял и полез в нашу семью?! Как бы я не пыталась избавиться от его образа, фантом Арсения продолжал витать в воздухе. Он будто бы въелся в мое сознание и сознание ребенка, подкожно. Внутривенно. Конечно, Женя не  мог не почувствовать. Дети знают гораздо больше взрослых. Ему нужен был отец, и когда я увидела его сидя на руках у Арсения, сложилось впечатление, что у них полная идиллия. Меня передернуло.

- Ты должна им рассказать, - подает голос подруга, которая молча наблюдала за всей этой картиной, попивая из своего стакана горький кофе. Я поднимаю взгляд на ее лицо, вдыхая аромат кофейных зерен носом.

- Ты ведь была против.

- Тогда все было иначе. Теперь Попов уже видел Женьку. И чем дольше будешь оттягивать, тем сильнее будет его обида.

- Как давно ты стала таким тонким психологом?

- Кому-то же нужно тебя уму-разуму учить, - насмешливо выдает подруга. Закатываю глаза, зная, что она целиком и полностью права. Но это ничего не меняет. Нам с Арсом уже давно не по пути.

- Они будут меня ненавидеть, - я качаю головой, растерянно уронив голову в ладони.- Оба.

- Рано или поздно все равно придется. И чем дальше, тем больнее ты сделаешь всем троим. И пусть Попов – полный придурок, а его поведение просто отвратительно, он все-таки отец Жеки. И ты его любишь.

Люблю. Только  кому от этого легче-то?

      Жизнь, вероятно, очень любила ставить меня в тупики, а потом наблюдать, как я пытаюсь из них выбраться, утирая слезы. Каждый день ломал меня больше предыдущего. Я ненавидела всех – Арсения, себя, Москву, Дусмухаметова. Ненавидела Кристину, за то, что она говорила мне правду прямо в лицо. Жить с болью внутри стало чем-то естественным. Такое ощущение, что легче уже не станет никогда. Не было ни минуты, когда я бы не взвешивала решение у себя в голове. Каждый чертов день, сторона весов, отвечавших за то, чтобы я сказала правду, утяжелялась, надавливая на мою психику. Ломая ее по кускам. Будучи человеком, который отучился на психолога, я знала, что станет легче, если я сброшу этот камень со своей души, иначе никогда не найду покоя. Но стоит мне представить, как любимые синие глаза  загораются ненавистью, внутри все переворачивалось от страха.       Я даже почти не слышала то, о чем сейчас говорила Кузнецова, задумчиво обводя края кружки кончиками пальцев. Она говорила что-то о тусовке, которая устраивалась в честь импровизаторов, и, по-моему, пыталась меня уговорить пойти с ней, потому что одна она боялась. Боялась наделать глупостей, и я ее понимала. Но даже из уважения к Ирине я не могла поступиться со своими принципами и пойти туда. Видеть Попова мне не хотелось. Слышать, тем более. Ни один наш разговор не прошел гладко. Каждый раз мы или то ссорились, или я его посылала, только с каждым разом давалось это только труднее. И не было гарантии, что в следующий раз мне хватит самообладания сказать ему «нет»       — Прости Ир, но нет.       Я ставлю чашку с напитком в раковину, опираясь на нее руками. Кузнецова понятливо качает головой, но в ее глазах я вижу только потерянность. Блондинка изменилась с нашей первой встречи. Только изменения эти произошли не благодаря мне, а кому-то, кто носит имя Антона Шастуна. Судьба проказница. Иначе как объяснить, что я и моя пациентка, обе угодили  в капкан, связавшись с двумя высокими импровизаторами. Я хмыкаю, ведь это и смешно и грустно.       — Это из-за Арсения, да?       Пронзительные зеленые глаза с карими вкраплениями врезаются в мои, будто бы заглядывая в самую душу. Я ничего ей не рассказывала, но она поняла. Грустно хмыкаю, снова присаживаясь на свой стул, прижимая к себе ноги. Кузнецова – не просто умная девушка. Она умная девушка с огромным багажом прошлого, которое ломает ее точно так же, как когда-то ломало и меня. Только если в ее жизни смог появиться кто-то, кто заставляет ее чувствовать себя девушкой рядом с ним, то я такого человека найти так и не смогла. Потому что мой мир в один момент стал крутиться вокруг Арсения Попова, выбрав его центром своей вселенной.       — Я люблю его. И любила всегда.       Оказывается, раскрывать свои карты не так сложно, как могло показаться сначала. Думаю, Ирине можно доверять, потому что она поймет. И при этом, не осудит.       — Женя его сын? – только и спрашивает блондинка, заранее зная правильный ответ. Я киваю головой, утыкаясь носом в коленки.       Отчаяние накатывает с головой. Это чертовски трудно, понять, что ты проиграл в собственной войне. Будь мне двадцать четыре или двадцать девять, я все та же влюбленная дура, которая готова пойти на край света за любимыми глазами цвета моря. Потому что с Поповым нельзя иначе. Мне было совершенно не понятно, как со всем этим справилась Алена. Она была такой же – наркоманкой, зависимой от его появления в ее жизни. Только их отношения хотя бы привели к браку, и может быть, не разрушились, если бы не я. А у меня все закончилось, так и не начавшись. Мне не нужен был ни штамп в паспорте, не обручальное кольцо. Мне нужен был он – с родинками, рассыпанными по всему телу; с темными густыми волосами, в которые я любила зарываться пальчиками, намыливая его голову в ванной. Его улыбки, его пошлые шуточки, которые я терпеть не могла. Холодные вечера в его согревающих объятиях и вино на брудершафт с видом на Финский. Мне нужен был он целиком. Арсений Попов так и не смог уйти ни из моей головы, ни из моего сердца. И это было гребанным проклятием на всю мою жизнь.       — Позвони мне, когда все закончится, - прошу я Ирину, на что она кивает. Сегодня девушка выглядит не так, как обычно. С того дня, как я увидела ее – такую потерянную, такую сломленную в растянутой одежде, с перебинтованными руками, Кузнецова не надевала ничего, кроме джинсов и водолазок, закрывающих большую часть тела. Сегодня  она выглядела очень женственно. На ней было черное платье в средний горошек, темные капроновые колготки, ботильоны на каблуке и пару неброских украшений. Ничего лишнего, но между тем, довольно празднично.       — Спасибо за чай.       Я обнимаю девушку на прощание, закрывая за ней дверь. Снова сдаваясь на растерзание собственным демонам. Женя спал, уткнувшись носом в свою подушку, а я поглаживала его по темным волосам, пропуская их сквозь пальцы. Сегодня он весь дел был каким-то взвинченным, будто очень сильно переживал. Мне с трудом удалось его уложить, да и во сне его глаза часто трепетали, выдавая тревогу. Мне и самой было волнительно. Он – самое дорогое, что есть у меня в жизни. И потерять его я боялась больше всего на свете. Не представляю себе, каково было бы мне воспитывать дочь. С моим мужским характером, девочке бы, наверное, пришлось не сладко. Тем более, воспитывать дочку, зная, что она может сама на те же грабли, которые так сильно истощили меня – невыносимо страшно. Никогда не представляла себя матерью. Мне казалось, что заводить детей можно только когда ты твердо стоишь на ногах. Но появился он. И я была благодарна судьбе за этот подарок. Потому что свою нерастраченную любовь, я могла дарить ему.       Мысли снова возвращаются к Попову. Я с самого детства была недолюбленной. Отец ушел от нас очень рано, считай, увидев меня только в день родов. Я никогда не чувствовала мужской ласки или заботы. Мама пахала на двух работах, чтобы меня прокормить. Я не знала, что такое «хочу». Я знала лишь что такое «надо». Смотря на то, как с Региной носится Леша – мамин новый супруг и мой отчим по совместительству, я завидовала ей белой завистью, никогда не зная такого понятия, как «папина дочка». Поэтому выросла я обиженной на весь мир. Управлять мной было не реально. Мама погрузилась в воспитание второй дочери, решив, что первый блин – комом, второй же еще было можно спасти. Мало кто мог найти ко мне подход. Парней, увивающихся за мной, было не мало. А я выбрала одного того, который всегда мог просто меня оставить, чтобы снова вернуться только тогда, когда нужно было ему самому. Но только  Арсений смог найти ко мне подход. Он не крутил пальцем у виска, когда я пьяная просила остановить его машину и выходила танцевать на асфальт босиком. Он держал мне волосы, когда меня полоскало после того же алкоголя. Не позволял курить и есть дошираки, хотя я могла позволить себе питаться обычной пищей. Мы были из разных миров всегда. Я была необузданной, вспыльчивой, жесткой. Попов – мужчиной. Сильным, рассудительным. Мы были лишними в мире другого. Я – сумасшедшая, которая могла просто прийти к нему в театр и ворваться в гримерную, чтобы устроить очередной скандал, никак не вписывалась в светское общество, с которым на тот момент контактировал Арсений. Попов – обольстительный, воспитанный в лучших аристократических тенденциях, коренной житель Петербурга по душе, а не по рождению – не ввязывался в образ тех отбросов, с которыми общалась я.

- Какого черта твой охранник меня не впускает? Или к тебе так часто врываются фанатки, что без охраны уже не обойтись?

- В мою гримерную не врывается никто… кроме тебя.

      Арсений делал вид, что не позволяет мне оспаривать его решения или принимать их за него, но я-то знала, что если скажу ему «надень голубой», он наденет. Сделает вид, что сам так решил, но наденет. Если я говорила, что мне нравится его щетина, Арс почти не брился, позволяя мне любоваться его темной густой бородой. Возможно, он любил меня, как мог.  Болезненно, неправильно. Но Попову удалось сделать так, чтобы я почувствовала себя нужной. Арсений смог подарить мне те чувства, которые не удавалось подарить еще никому.       Неужели я выбрала для своего ребенка такой же путь? Как можно достойно воспитать сына, если мой поступок настолько низкий, что простить его почти невозможно? Кажется, моя влюбленность в Попова полностью лишила меня мозга. Я собственными руками лишала отца сына и сына отца. И с каждой минутой все больше понимала, что не  могу больше держать в себе эту тайну. Видимо, пришло время сдаться.  

От лица Ирины.

      Пушистая снежинка опускается на левый глаз, моментально тая на черных ресницах. Утыкаюсь носом глубже в вишневый шарф, поскальзываясь на тонкой корочке льда. Зима наступила слишком рано в этом году. Хотя я и люблю это время года, низкие температуры воздуха никому не придутся по вкусу. Ноги уже давно заледенели от холодного ветра и с трудом соглашались идти дальше. Вечно мерзнущие руки отогреваю в тёплых перчатках, но толку от этого получается немного. Все равно холодно. Наверное, потому, что ты поперлась в капроновых колготках, идиотка.       Проводив взглядом вырвавшийся изо рта пар, тяну на себя дверь клуба, заходя внутрь. Резкий перепад температур заставляет меня поежиться, но уже через секунду по телу разливается жар. Стягиваю шапку с волос и, стряхнув снег с искусственного меха, снимаю пуховик, вешая его на вешалку. Все еще считаю, что поступаю глупо, решив прийти сюда одна. Что мной двигает – абсолютно не понимаю. Наверное, просто соскучилась. Три недели для меня тянулись, словно три месяца. Это время давалось мне нелегко. Сознание будто бы перевернулось. То появление Вадима, казалось бы, разрушило меня почти до самого основания. Жизнь круто перевернулась. Три дня я не могла себя заставить выйти из комнаты. Снова закрылась от всех, решив, что какой смысл начинать новую жизнь, если все постоянно рушится, словно карточный домик. Сгорает адским пламенем, так и не успев наладиться. Еще эта немая сцена в аэропорту. Я чувствовала себя чей-то марионеткой, подвешенной за невидимые нити кукловода. Захотели – бросили, захотели – подняли.         А потом приехала Дарина. И она не оставила мне выбора. Я поняла, что больше так не могу. Не могу жаловаться людям на жизнь, а жизни на людей. Утопать в этой жалости к себе, при этом, ничего не делая, чтобы этого изменить. Она заставила меня оборвать все связи с прошлым. Удалить старые контакты, съехать с той квартиры, которая снилась мне в моих ночных кошмарах каждую ночь. Перекрасить волосы и обновить гардероб. Она была со мной рядом днем и ночью, не позволяя сдаться. А мне хотелось. До сорванного голоса или до дрожи в коленях. Только вот прошлому уже не было места в моей жизни. Единственный вопрос, оставшийся не решенным – это мои «отношения» с Антоном Андреевичем Шастуном. Все это время мы не переписывались. Не созванивались. Не общались от слова «совсем». Он был занят, я не хотела навязываться. Боялась чего-то. Наверное, саму себя. Да и некогда было, большую часть времени я тратила на то, чтобы бороться с собой и внутренними демонами. Молча наблюдала за его социальными сетями и влогами, которые выходили на официальном канале ребят в ютубе. И курила. Столько, что в моем дыму легких почти нельзя было обнаружить.       На эту «вечеринку» меня пригласил Арсений. Сегодня ребята давали большой концерт в «Известиях», попасть на который мне так и не удалось, потому что там был полный аншлаг, а билеты были раскуплены целую вечность назад. Зачем согласилась? Не знаю. Просто захотела. Захотела впервые сделать что-то, что не «правильно», а то, что «хочу». Но в данную секунду мне казалось, что было бы лучше уйти. И я почти ушла, если бы не одно «но».             — Ира? Рад тебя видеть, снова.       Голос Антона отдается эхом в моей голове. Что-то щелкает внутри, но только мне никак не удается понять, что именно. Я рада его слышать, правда. Он лучшее, что случилось со мной за полгода. Резко обернувшись, я заглядываю в глаза цвета листвы. Антон стоял, зажав сигарету в руке, и рассматривая мой внешний вид. Я чувствую, как к моим щекам приливает краска от столь пристального взгляда. Но сама не стесняясь разглядываю импровизатора. Не привычно было видеть его с бородой. Он выглядел старше, чем есть на самом деле. Как-то уютно, по-домашнему. Я давно для себя отметила, что Шастун носил в основном спортивную одежду, но сегодня на нем была черная рубашка, закатанная до локтя. Ему подходило. И все таки, я рада его видеть. Хоть и смущена до предела.       — Привет, - все же отвечаю ему, спустя минуту переглядок. – Не могла не прийти. Слышала, что ваш концерт прошел на «ура».        - Ты была там?       — Билета не хватило, - пожимаю плечами, чувствуя, как неловкость заполняет меня с головой. Шастун тоже, кажется, избегал того, чтобы смотреть в мои глаза.       — В следующий раз подарю тебе заранее.       Я хмыкаю, чувствуя, как легкая улыбка рисуется на моих губах. Антон тоже улыбается. Мы похожи на детей, которых только что выпустили в реальный мир. Оба какие-то смущенные, не знаем, о чем вести речь. Импровизатор продолжает прожигать меня взглядом, из-за чего, как мне кажется, мое лицо приобретает цвет спелой сливы. Я пытаюсь оглядеть себя на предмет пятен, но не замечаю ничего такого, что могло бы привлечь его внимание ко мне.       — Что-то не так? Почему ты так смотришь?       — Ты просто очень красивая сегодня.       Выдыхаю, кажется, смутившись еще больше. Кузнецова, что с тобой? Ладони холодеют, ноги становятся словно ватными. Я хочу хоть что-то ответить на его комплимент, но понимаю, что совершенно не знаю о чем говорить. Чувствую себя полной дурой, у которой к тому же, отключился разум.       — Тох, че застрял? Ой, мадам, прошу прощения, - Сергей появляется у гардероба и закидывает руку на плечо друга. Закатываю глаза, реально чувствуя себя третьей  лишней.       — Ты от Арса заразился?       — Да он вообще какой-то тухлый последние недели три. От него его только меланхолией можно заразиться разве что.       — Не думала, что ты знаешь такие слова, - подшучиваю я над мужчиной. Он смотрит на меня растерянным взглядом, словно спрашивая «И ты, Брут?». Я пожимаю плечами, скованно улыбаясь. Антон смеется, похлопывая друга по плечу.       — Идеальная парочка, - ворчит Матвиенко, накидывая на плечи черную куртку. Я краснею.       — Ты ведь не собираешься уходить? – спрашивает Антон, с долей надежды в зеленых глазах. Даже если бы собралась, не смогла бы. Теперь-то уж точно. Отрицательно качаю головой.       — Подожду тебя там.       Я указываю на зал, где звучит громкая музыка, и слышатся голоса огромного количества людей, которые определенно не будут мне знакомы. Антон кивает, и они с Сергеем покидают клуб через главный вход. Сдав пуховик в гардероб, я еще раз придирчиво окидываю взглядом свой внешний вид, пытаясь разглядеть в нем изъяны. Блондинистые волосы аккуратно выпрямлены утюжком, а платье сидит на чуть поправившемся теле, как влитое. Наверное, неплохо.       Оказавшись в помещении, морщу нос от громкости музыки. Я так давно никуда не  выбиралась просто отдохнуть, поэтому уже забыла, каково это. Кругом вижу незнакомых мне людей. Замечаю где-то вдалеке Стаса и Дмитрия, которые, кажется, о чем-то спорят. Пару знаменитостей с родного телеканала ребят. За барным столиком вижу Попова, который что-то потягивает из своего граненного стакана. Он выглядит слегка помято, будто несколько ночей до этого просто безбожно пил, не просыхая. Я не знала, что творилось между ним и Самойловой, но почему-то связывала его состояние именно с этим.       — Что-то ты не похож на счастливого организатора вечеринки, – я присаживаюсь на соседний с Поповым стул, заказывая у бармена безалкогольное мохито. Попов хмыкает, и я поражаюсь тому, насколько пустые у него глаза. Сначала мне показалось, что он пьян, но ведь это же Арс – его графское поведение не вязалось с образом пьяного повесы вроде Есенина. Но когда моего носа касается запах крепкого алкоголя, становится ясно, что Арс у бара не просто так.       — А я думал, что ты занята своим Ромео.       — Переводишь тему, - я хмыкаю, прикладываясь губами к трубочке. -  А вы похожи, знаешь?       — Я и Шастун?       — Ты и Лера.       Если Попова и задевают эти слова, то он совершенно не подает вида. На его губах так же сияет улыбка, а на лице ни одной морщинки, которые могли бы выдать его настоящие эмоции. Они действительно очень похожи. И при этом, невероятно отличаются друг от друга.       — Тебе идет новый цвет волос, - как бы невзначай произносит импровизатор, снова отпивая из стакана. Я хмыкаю, но внутренне понимаю, что видеть Попова таким мне не нравится. Он как пустой сосуд. И пусть его актерское мастерство с трудом можно было отличить от настоящих эмоций, энергетика у него была не самая воодушевленная.  У него, как и у Антона, заметно отросла борода. Видимо, парни не брились в дорогу, доверяя приметам.       — А тебе не идет быть врунишкой, - качаю головой, помешивая лед в своем бокале. Алкоголя мне не хотелось от чего-то. Наверное, потому что я слишком долго пыталась заглушить им свои истинные эмоции. Быть трезвым сейчас было важнее.       — Я бы еще с тобой поболтал, но мне кажется, Шастун сейчас в нас дырку прожжет. Поэтому, пожалуй,  тебя оставлю, чтобы твой кавалер не вызвал меня на дуэль снова.       — А?       Но Попов уходит, оставив после себя лишь недомолвки. Что значит «снова»? Они что, ругались из-за меня? Я перевожу глаза на Антона, который уже направлялся ко мне с довольно не радостным выражением лица. Сглатываю, неуверенно поправляя свои волосы, хотя они и так лежали вполне идеально. Такое ощущение, что все происходит в какой-то идиотской сказке. И я здесь, почему-то, не второстепенный персонаж.        — О чем вы говорили с Арсом? – спрашивает импровизатор, стоит только ему оказаться рядом. От такого напора я чуть ли не давлюсь своим коктейлем, а мои брови смыкаются на переносице.       — А это так важно?       — Да черт возьми, важно! – злится Шастун, Я, кажется, впервые вижу его в таком состоянии. До этого Антон казался мне самым жизнерадостным человеком на всей этой чертовой планете, казалось, ничего не может вывести его из себя. Сейчас же парень был не похож сам на себя. Его челюсти были плотно сжаты, а глаза сосредоточены на моем лице.         — Да ни о чем таком, я просто подошла поздороваться, - растерянно смотрю на импровизатора,  не понимая, что вообще тут происходит. Внутри словно кошки скребут. От парней – одни проблемы. – Ты что, ревнуешь?       Музыка в зале сменяется на более медленную. Что-то из разряда песен о неразделенной любви или вроде того. Смотрю на Антона, и понимаю, что попала в самую сотню. Только вот не знаю, стоит ли мне радоваться или же грустить.       — Прости, - тихо произносит он. Его плечи опускаются. Парень садится рядом, аккуратно положив свою ладонь на мою. Кольца на его пальцах слегка холодят мою кожу, из-за чего она покрывается мурашками. – Я веду себя, как идиот.       — Ага, - Шастун издает смешок, в ответ на мою реплику. Я набираю в легкие побольше воздуха, понимая, что нам пора поговорить. Так странно. Я репетировала этот разговор сотню раз  в своей голове, но стоило мне оказаться в паре сантиметрах от комика, как из головы все начисто вылетело. Все дело в его запахе. Он ассоциировался у меня только с теплыми воспоминаниями, поэтому я очень боялась, что он сейчас просто развернется и уйдет, после всего сказанного. – Антон, послушай, пожалуйста. Ты – просто замечательный человек, мне никогда тебе не отплатить за твою доброту и за все, что ты для меня сделал.       — Начало многообещающее, - хмыкает парень. Я сглатываю. – Продолжай.       — Ты был прав, когда сказал, что я запуталась. Я очень много думала, пока вы были на гастролях. Пока отношения – это последнее, что мне нужно, понимаешь? У меня разлад  с самой собой и пока я не смогу их решить, отношения со мной – это проблема. А меньше всего на свете мне хочется сделать тебе больно.       — Это твое решение, - пожимает плечами парень. Он не смотрит мне в глаза, но мне кажется, что это явно не то, что он ожидал услышать. – Только друзьями нам с тобой не быть. Ты и сама это понимаешь.       Поджимаю губы, стараясь держать себя в руках. Он прав. В дружбу между мужчиной и женщиной я верила, но не тогда, когда между вами летают снопы искр. Черт. Почему каждый раз, стоит  мне подумать, что я приняла правильное решение, на душе становилось так гадко? Антон молча уходит. Снова. И вместо того, чтобы побежать за ним, я так же молча смотрю вслед импровизатору, понимая, что лишилась единственного в своем роде человека, который мог приехать ко мне среди ночи, просто потому, что захотелось.

Это мой май

Мне, действительно, очень жаль – что у нас с тобой разный рай

Вместе вряд ли, но, всё же, знай – это мой тебе такой странный, my

      Текст песни добивает даже больше, чем собственные мысли. Я снова сажусь за барную стойку, только в этот раз заказываю чистый виски. Хмыкаю себе под нос. Человек слова, не меньше. Оборачиваюсь, пытаясь найти Антона глазами. Замечаю, что он говорит о чем-то  с Арсением, но тот был уже настолько нетрезвым, что вести с ним какие-то беседы было бы глупо. Его ноги сами тянутся в пляс, поэтому Шастун, видимо осознав, что Попова пора спасть от него же самого, пока тот не натворил глупостей, уводит его из клуба. Вздыхаю, наблюдая за тем, как янтарная жидкость переливается в свете неоновых софитов. Я окончательно и бесповоротно запуталась. Не понимала, что чувствую к Шастуну и осталось ли в моей душе что-то к Аксенову. Казалось бы, что меня отвернуло от него. Резко и бесповоротно. Когда ты смотришь на человека и совсем не понимаешь, как вообще мог влюбиться в эту личность. Но ведь больше половины жизни нельзя просто так взять и выбросить за борт, будто бы их и никогда не было. Это – часть меня. Самая худшая.

Что же ты с прошлым проситься никак не можешь?

      Я зажимаю нос рукой, опрокидывая виски в себя. Морщусь, чувствуя, как жидкость обжигает горло до самых кончиков. Вроде должна радоваться, что поступила правильно. Но на душе слишком гадко. Мое «правильно» стоило мне Антона. А таких, как он, сейчас, увы, единицы. И скорее всего, встретить такого я уже никогда не смогу. Потому что на одной и той же улице праздника дважды не бывает. Горько. Не то от виски, не то от осознания. Три недели я жила в каком-то информационном вакууме, и вроде, немного «реабилитировалась», привыкнув к тому, что жизнь может идти нормально. Но видимо, абонемент на счастливую жизнь закончился. Наступили обычные серые будни. Мне хотелось истерически рассмеяться. Праздник в честь импровизаторов без двух ведущих комиков. Один из которых был таким же разбитым, как и я сама. Не стоило мне сюда идти. Не стоило слушать Дарину, которая твердила мне, что я обязана пойти и развеяться. Охрененно развеялась, ничего не скажешь.       — Ир, ты не видела Шаста?       Видимо из-за того, что я пила на не очень сытый желудок, мне «ударило» в голову от одного бокала. Я перевожу взгляд на Матвиенко, который, как всегда, был излишне жизнерадостным. У этого человека вообще бывает плохое настроение?       — Он уехал с Поповым, кажется, - безразлично пожимаю плечами, прикладывая ладони к ледяному бокалу. Температура тела приподнялась из-за влияния алкоголя, поэтому жар очень быстро прилил к моим щекам.       — Поссорились что-ль?       — Полюбовно разошлись, - скучающим тоном тяну я, сразу же опрокидывая в себя второй бокал, заедая противную жидкость лимончиком. Не понимаю людей, которые могут пить такие крепкие напитки практически постоянно.       — Ясно. И ты решила залить горе алкоголем?       — А ты часом не психолог? – я  хмыкаю.       — Да ладно, не парься ты. Шастун отходчивый, а еще влюблен в тебя по уши. Сойдетесь еще.

«А еще влюблен в тебя по уши»

      Ты такая идиотка Ира. Просто самая беспросветная идиотка.       — Сомневаюсь.       — Давай я отвезу тебя домой? Ты выглядишь не очень, - прямолинейно заявляет импровизатор, вызывая мой скептический взгляд.       — А ты разве не пил?       — Я никогда не пью.       Согласно киваю, решив, что если я выпью хоть еще один бокал – сама себя прокляну. Матвиенко помогает мне натянуть пуховик. Шарф и шапку я решаю не надевать, помыслив, что алкоголь итак справился лучше, чем они. На улице образовалась тонкая корочка льда, на которой я поскальзываюсь около сотни раз, потому что мои ноги самопроизвольно разъезжаются в разные стороны. Сама себе противна в этот момент. В машине импровизатора тепло. Она не такая огромная, как джип Шастуна, и пахнет в ней совершенно не так. В голове возникают совсем иные образы.       — Ты не против, если я покурю тут немного?       — Валяй, - отмахивается мужчина, набирая номер Попова. Но судя по всему, Арс сейчас не в состоянии ответить на звонок. Если он так страдает по Лике, а она страдает по нему – почему тогда они не могут просто взять, и снова сойтись?  Какой смысл мучать друг друга, при этом, сгорая от любви? Теперь мне было еще и стыдно перед Арсением за то, что я знала правду насчет его ребенка. Но не могла сказать. Это не моя тайна и не мне лезть с ней в чужую семью. Только кому от этого легче. Пресловутые правила просто затравили мой мозг. И даже сигареты не приносили облегчения. А ведь я сменила марку. На ту, которую курил Антон Шастун. Чертовы ассоциации. – Ир, можешь набрать Шаста? Арс трубку не берет.       Матвиенко протягивает мне свой телефон. Я нажимаю номер Антона, записанного в телефоне Сергея, как «шпала». Хмыкаю, замечая, что мои руки снова трясутся так, словно я какая-то сумасшедшая. Шастун не берет. Сережа матерится, потому что в тот момент, когда я ему об этом сообщаю, нас успевает подрезать какой-то придурок. Асфальт  скользкий, поэтому на дорогах творится полный коллапс. Ездить в такую погоду – просто самоубийство. «Яндекс» сообщает о том, что пробки в Москве – десять из десяти. И мы останавливаемся в огромнейшем потоке машин, двигаясь с минимальной скоростью раз в десять минут. Честное слово, в такие моменты начинаешь ценить метро. Может и многолюдно, но в Москве уж точно экономит время, которое ты мог бы отстоять в пробке. Сергей нервничает. Я просто откидываюсь на спинку сидения, прикрывая глаза от усталости. Уже представляю, как возвращаюсь обратно в свою квартиру, включаю телевизор и засыпаю, обняв мягкую игрушку, которая, конечно же, не спасет меня от очередных кошмаров. Так проходил почти каждый мой вечер. Иногда его скрашивала Дарина, а иногда, красное полусладкое. Моя вторая лучшая подружка из Италии, где я, конечно же, ни разу не была.       От мыслей меня отвлекает звонок мобильного. Сначала думаю, что вызывают меня, но потом понимаю, что с Сергеем у нас просто одинаковая стандартная мелодия, которая идет сразу в комплекте с телефоном. На экране высвечивается «Поз».       — Да, Димас, говори быстрее. Я в пробке, - Матвиенко усевает еще подпевать мелодии, доносящейся из радио, а я ловлю себя на мысли, что расплывчатые огоньки от света фар довольно симпатичное зрелище. Но когда на том конце провода сообщают какую-то информацию, лицо импровизатора вытягивается, а потом и вовсе становится хмурым. – Они как? Понял, еду. Сука!       Сергей со всей злости ударяет по рулю. Раздается неприятный звон клаксона, который заставляет все внутри меня перевернуться с ног на голову.       — Что-то случилось? – осторожно спрашиваю у комика. Он молчит, потирая бороду, как будто пытаясь решить, стоит мне говорить, или нет. По коже пробегается крайне неприятный холодок.       — Арс и Тоха в аварию попали.       Меня как будто бы пронзает молнией. В один момент  я понимаю, что окончательно протрезвела. Руки становятся ледяными, а тело, которое еще даже не успело переварить эту информацию, начинает лихорадочно трястись. В голове рисуются страшные картины. От просто плохих, до самых худших. Я понимаю, что мне вновь не хватает кислорода, поэтому самовольно открываю окно в машине Сергея, шумно втягивая воздух в свои легкие. Мне страшно.       — Как они?       — Не знаю. Поз тоже едет, ему из больницы позвонили. Сейчас тебя подкину, и поеду к ним.       — Я с тобой, - и пока мужчина не успевает меня перебить, я его осаждаю. – Это не обсуждается.       Сережа кивает. Сглатываю, пытаясь считать от одного до десяти и обратно. Только бы не потерять над собой контроль. Ногти до боли впиваются в ладонь, оставляя на ней красные вмятины в форме полумесяца. Мы стоим на месте в чертовой пробке, а Антон там, возможно, борется за жизнь. На глазах выступают слезы. Я ненавижу себя за то, что наговорила ему. Ненавижу себя за то, что не могу соответствовать своим словам. Сейчас я больше всего на свете боюсь потерять его. И Арсения, который стал мне почти старшим братом, который всегда мог поддержать. Мне хочется кричать. Так, чтобы голос сорвать. Держать в себе этот страх невыносимо. Я начинаю истерично дергать ногой, проклиная Москву с ее извечными пробками.       — Ир, все нормально будет.       Голос Матвиенко доносится почти искаженно. Понимаю, что плачу. Соленые капли стекают по лицу, падая прямо на мои сцепленные ладони. Первый всхлип срывается с губ, и начинает накатывать истерика. Будь  мы в других обстоятельствах, я может, и постеснялась бы реветь при постороннем человеке. Но сейчас мы оба переживали за людей, которые стали нам очень дороги. Я вспоминаю всевозможные молитвы, пытаюсь как мантрой повторять слова о том, что все обязательно  будет хорошо. Но если с этими двумя что-то случится, я просто сойду с ума, никогда себе не простив того, что так и не узнала, что же именно гложило Арсения и испортила настроение Антону. Сейчас я бы все на свете отдала, только бы взглянуть в его зеленые глаза и увидеть на его лице широкую, добродушную улыбку. От этого поток слез становится только активнее. Я, не стесняясь, подтягиваю к себе коленки, утыкаясь в них носом. Только не Антон, пожалуйста. Только не сейчас…

***

От лица Леры.

        За окном развязалась целая метель. Ветер гудел настолько неприятно, что мне резало уши. Женя снова капризничал, никак не находя себе места. У меня появилось нехорошее предчувствие, которое с каждой секундой разрастались все больше. Слышу щелчок микроволновой печи, вытягивая оттуда детскую кружку с нагретым молоком. Добавляю туда ложку липового мёда, в надежде, что хотя бы это заставит сына немного успокоиться. Мне и самой бы не помешало выпить что-нибудь успокоительное, потому что от нервозности начинала раскалываться голова.         — Держи, аккуратно только.       — Спасибо.       Мальчик забавно морщится, отпивая глоток из своей любимой чашки. Его темные волосы разметались по лбу, слегка завившись. Голубые глаза немного покраснели. Ребёнок проснулся так резко, словно от кошмара. По телевизору идёт какой-то мультфильм, но почти без звука. Прикладываю губы ко лбу Евгения, отмечая, что он совсем не горячий.       — Мам, а ты поспишь со мной сегодня? Мне страшно...       Я сглатываю, не понимая, что творится с ребёнком. Он никогда не вёл себя так странно, и почти никогда не говорил о том, что боится непонятно чего. Сердце сжимается от того, что я не могу ему помочь. Он просто чувствуешь что-то, чего не могу почувствовать я. И это страшно пугает, когда ты понятия не имеешь, чего ждать.       — Конечно, котёнок.       — А сказку почитаешь?       — Почитаю, – я ласково пытаюсь улыбнуться, но на самом деле, улыбаться мне не хочется. И ребёнок тоже это чувствует. – Какую ты хочешь?       — Которую мне дядя Сеня рассказал.       — Малыш, я не знаю, какую сказку тебе рассказал дядя… Сеня.               Если бы Попов сейчас меня слышал – убил бы на месте.       —  Ну про город такой… странный.       — Про изумрудный город? – догадываюсь я. Ребенок кивает и его синие глаза лихорадочно загораются. Я хмыкаю. Это – любимая сказка Арсения. Шутки про переезд в Изумрудный город сопровождали меня всегда. Очевидно, что теперь и Женя будет любить эту историю. Невидимая связь, которая соединяет ребенка и родителя, заставляя его фанатеть от Попова, сделав его кумиром моего сына. Он тянется к Арсу, потому что чувствует родную кровь. – Чем тебе так Арсений понравился?       — Ну, он добрый, красиво рисует, - мальчик загибает свои маленькие пальчики, задумываясь над положительными качествами Попова. – А еще, он обещал мне показать свои рисунки и покататься на каруселях. Представляешь? Мам, а ты разрешишь мне пойти в театральную студию?       Поджимаю губы, пытаясь унять раздражение внутри себя. Он обещает моему ребенку то, что потом не совершит, а Женя обязательно привяжется, и ему будет больно, когда Попов в очередной раз соберется уйти. Но ему этого мало. Теперь еще и театральная студия. Чтобы Евгений стал полным зеркальным отражением своего отца. Не надо было брать тогда Женю в Главкино. Теперь придется объяснить Арсу, что он не может просто так брать и общаться с моим сыном. Тем более, пропагандировать свои увлечения. Не хватало того, чтобы мой ребенок вырос таким, как он. Человеком, который плюет на правила и разбивает сердца любой, кто поддается его обаянию.       — Разрешу. Если ты будешь себя хорошо вести, договорились?       — Да.       Ребенок аккуратно устраивается на подушке. Нахожу в интернете начало сказки, зачитывая его вслух. Мои мысли далеки от текста. Сейчас меня разрывает на две части. С одной стороны меня дико раздражает, что одним своим появлением Арсений смог так сильно повлиять на сознание Женьки, что тот уже был готов идти за ним хоть на край света. Прямо, как его мать. К моему счастью, ребенок забывается сном. Хотя он совершенно не спокойный. Часы показывают уже половину двенадцатого. Кузнецова мне так и не позвонила. Наверное, тусовка оказалась лучше, чем я про нее думала. Аккуратно закрыв дверь детской спальни, я иду на кухню, набирая холодной воды в стакан. Нервы ни к черту. Чувствую себя истеричкой. Хотя сохранять спокойствие, когда рядом постоянно маячит Арсений Сергеевич, вторгаясь в мой мир со своими правилами, почти невозможно. Устало прикрываю глаза, обращаясь к окну. Ненавижу такую погоду. Видимость минимальная, поэтому разглядеть что-то практически невозможно. Да еще и холодные потоки ветра вырываются сквозь оконную створку. Не повезло тем, кто сейчас на улице. Чувствую себя разбито. Голова буквально лопается от количества мыслей в ней посилившихся. Звонит мобильный. На экране высвечивается номер Ирины. Стоило мне только подумать, как она уже набрала мой номер.       — Ну как там, весело было? – мой вопрос срывается прежде, чем девушка вообще успевает что-либо ответить. Слышу всхлип на той стороне телефонной линии, и чувствую, как холодный пот пробегается по спине. – Ир, что-то случилось?       — Арс… - девушка снова всхлипывает, заставляя мое сердце испуганно сжаться. – Он в больнице. А-авария…       — Что?       — Попов в реанимации…       Телефон выпадает из моих рук, ударяясь об плиточный пол. Меня мало волнует тот факт, что экран покрывается сеточкой из разбитого стекла. Тело просто в один момент теряет над собой контроль, становясь каким-то ватным. Голос блондинки эхом звучит в моей голове, а перед глазами словно вырисовывается лицо Арсения. Страх завладевает разумом, и хотя я понимаю, что своей истерикой лучше не сделаю, никак не могу сдержать нахлынувших слез, которые произвольно начали вытекать из глаз. Пусть между нами была целая пропасть, но это же Арсений, да? С ним никогда не бывает просто. Сердце начинает биться в несколько раз быстрее, дыхание становится рваным. Какая разница, ненавижу я его или люблю сейчас? Он – лучшее, что было в моем прошлом. И если вдруг его не станет, то мой мир просто разобьется на тысячи осколков. Даже если я ненавижу его тысячекратно, люблю я в два раза больше… И я не смогу сейчас просто сидеть, сложа руки. Мне нужно в больницу. К нему.