Зависимые.

От лица Ирины.

      Запах медикаментов словно ножом резал мое обоняние. Ненавижу больничную атмосферу. Здесь даже стены, окрашенные в какой-то непонятный серый цвет, несли в себе больше плохого, какую-то страшную безнадежность. Мои ноги тряслись, но не от холода. Такое ощущение, что все чувства, за исключением страха и тревоги за жизни и здоровье импровизаторов, просто покинули меня. Душа леденела с каждой гребанной секундой, пока женщина, сидящая в регистратуре, пыталась найти хоть какую-то информацию о поступивших Арсении Попове и Антоне Шастуне. Я была на грани того, чтобы просто накричать на нее за медлительность, но понимаю, что она не виновата в моих проблемах. Постукивая пальцами по столешнице, пытаюсь скрыть раздражение. Матвиенко все еще не появился. Он остался парковать свою машину, я же не смогла ждать, сразу же рванув внутрь помещения.       — Шастун – травматологическое отделение. Прямо и до упора.       — Спасибо! – я выдыхаю, готовясь бежать туда со всех ног. Но регистраторша вновь меня останавливает.       — Девушка, халат и бахилы!       Нервно шикаю, разворачиваясь обратно. За несколько секунд натянув бахилы, накидываю поверх платья чертов белый халат и, поскальзываясь на кафельном полу, быстрым шагом иду в указанную мне сторону, как огня опасаясь того, что мне скажут. Все происходит словно в каком-то кошмарном сне, от которого мне никак не удается проснуться. Люди смотрят на меня странно, но сейчас на них мне просто плевать. Только бы скорее увидеть Шастуна. Желательно, целым и невредимым. Оглядываясь по сторонам, пытаюсь понять, куда мне нужно идти, пока не врезаюсь в человека, в таком же белом халате, но с бейджем врача.       — Здравствуйте, скажите пожалуйста, Антон Шастун в каком сейчас состоянии?       — Шастун, это который высокий такой, после аварии?       Я киваю, пытаясь сдержать лезущее наружу обвинение в медлительности рабочего персонала. Неожиданный вызов отвлекает его от разговора со мной, он извиняется, после чего отходит в сторону. Мужчина глазами упивается в свои бумаги, пробегаясь по строчкам. До боли закусываю губу, понимая, что окружающая действительность начинает расплываться. Молчание убивает еще хуже курения. Еще немного, и я просто упаду в обморок от того, что переволновалась. Слышу, как дверь за моей спиной открывается, отходя чуть в сторону, чтобы меня ей не убило. В нос ударяет запах спирта, от которого внутренности скручиваются в тугой узел.       — Антон? – я замечаю парня в конце коридора, который по силуэту один в один похож на Антона. Потому что это – и есть он. Живой. Почти невредимый. – Антон!       Импровизатор поднимает на меня голову, замечаю над его бровью огромную ссадину, заклеенную медицинским пластырем. Шастун держится за руку, слушая вполуха наставления от медсестры. Наплевав на то, что мы сейчас находимся в медицинском учреждении и тут полно пациентов, я подбегаю к парню, обнимая его настолько крепко, насколько мне вообще хватает силы. Шастун шипит, словно от боли. Тихо ойкнув, ослабеваю хватку, понимая, что чувствовать его запах сейчас – высшая из божественных наград. Глаза застилает пелена рыданий, которые я никак не могу сдержать. Он здесь и он живой. На его черной рубашке остаются следы от моих слез. Руки парня обвивают меня в ответ, а его губы касаются моей макушки. Ноги становятся «ватными», и если бы не Антон, я бы, наверное, упала.       — Ир, не плачь. Все хорошо, - шепот Шастуна пробирает меня до костей. Сначала мне показалось, что парень слегка не в себе. Конечно не в себе, идиотка. Он попал в аварию и мог получить серьезные травмы. Чувствую себя беспросветной тупицей. Парень попал в аварию, и вместо того, чтобы отдыхать, он вынужден успокаивать истерично рыдающую идиотку, с которой вроде бы уже решил разойтись. Русоволосый стирает слезы с моих щек, приобнимая за талию.       — Ты цел?       — Я живой, остальное не важно. Все нормально, - отшучивается парень, но мне нисколько не смешно. Поднимаю на него свой сосредоточенный взгляд. Он в состоянии аффекта, кажется. Иначе бы, не был бы мне так рад. – Как ты тут оказалась? Только собираюсь рассказать Шастуну про то, что узнала информацию от Матвиенко, как Сергей сам появляется в травматологическом отделении, вместе с Дмитрием Позовым. Мне приходится отпустить Антона, хотя очень сильно этого не хочется. Импровизатор на меня почти не смотрит. Делаю вывод, что это именно из-за того нашего разговора в клубе.       — Тоха, брат, ты как? – Позов обнимает друга, тоже самое делает Сережа. Они разговаривают о самочувствии Шастуна. Парень говорит, что отделался легким шоком и мелкими ссадинами. Выдыхаю, медленно оседая на жесткий стул. Плечи опускаются, только слезы никак не утихают. Легкие будто бы огнем полоснуло. Таких эмоций я давно не испытывала. Страх за жизнь другого человека. Теперь, даже если Антон и выгонит меня отсюда после всего того, что я наговорила ему в клубе, я смогу хотя бы быть уверенной в его нормальном состоянии. И наверное, он будет прав. Я из раза в раз поступала с ним, как бесчувственная стерва.  – Что случилось вообще?       — Попов напился, начал нести какую-то чушь. Попросил меня отвезти его, - Антон запинается, решая, стоит ли называть женское имя вслух. – К Лере. Я домой его закинуть хотел, но там скользко было, пиздец. Какой-то урод подрезать пытался, мне выруливать пришлось. В столб влетели, а потом я как-то хреново помню.       — Где Арс сейчас?       — Я не знаю. Его сразу куда-то увезли, а меня сюда отправили. Парни, погодите секунду, - Антон отходит от друзей, присаживаясь на корточки перед моим лицом. Его ладони аккуратно касаются моих. Почему он не злится на меня? Разве я не заслужила презрения с его стороны? Зеленые глаза выглядят устало, но они смотрят на меня с долей заботы. – Хватит плакать, Ир. Все же нормально.       — Я не плачу, - сквозь слезы выдавливаю я, а с моих губ срывается всхлип. Снова. Дмитрий хмыкает. Антон стирает слезы большими пальцами, помогая мне подняться с места. Его ладонь лежит на моем плече. Спасибо, что мы не вспоминаем недавний разговор в клубе, иначе, я бы точно с ума сошла.       — Ребят, вода есть? – спрашивает импровизатор у ребят. Матвиенко протягивает ему маленькую бутылочку, которую он протягивает мне. Сделав несколько глотков, благодарно киваю, немного успокоившись. В руках Антона мне немного спокойнее. Я испугалась, кажется, еще больше, чем он сам. А как не бояться? Когда все внутри переворачивается от мысли, что плохая нота, на которой вы закончили – может стать последним разговором в ваших жизнях.       Мы отправляемся в регистратуру. Антон отходит от меня, переставая обнимать за плечи. Становится так не уютно, словно я лишилась единственного источника тепла. Только это внушало мне немного уверенности, но страх никуда не исчез. Такие эмоциональные потрясения не проходят бесследно. Теперь пару ближайших ночей меня будут мучать кошмары, а перед глазами маячить страшные образы аварии. Матвиенко пытается разговорить девушку, сидящую за стойкой регистратуры, но пока у него получается не очень. Поповых в больнице крайне много. Поэтому нам остается только догадываться, что случилось с Арсом. От запаха медикаментов меня тошнит, но приходится это терпеть.       — Повторите еще раз имя и отчество пациента.       — Попов Арсений Сергеевич, - раздраженно повторяет Сергей. Его распирает от злости, как меня пару минут назад.       — Он сейчас в реанимации. Пятый этаж, но туда вас не пустят.       Меня прошибает током. Реанимация. Слово, заставляющее кровь в жилах застыть, а сердце перестать биться. Арсений – самый рассудительный и не предсказуемый из импровизаторов, сейчас был где-то на границе между жизнью и смертью. Не могу представить его голубые глаза закрытыми. В голове всплывает образ маленького мальчика, который как две капли воды похож на импровизатора. Лера. Черт, я даже не знаю, стоит ли ей сообщать эту информацию, или же было бы лучше обо всем этом не знать. Почему эта чертова жизнь настолько несправедлива?!       Номер девушки руки набирают самопроизвольно. Не знаю, поступаю ли я правильно, решив сообщить ей эту информацию. Что она может сделать? Ее реакция непредсказуема. Тем более, время уже позднее. Но руки меня не слушают. Мысли путаются в голове, не позволяя мыслить здраво. Наверное, я об этом пожалею. Но сейчас единственным логичным вариантом мне кажется является правда.       — Ну как там, весело было? – голос брюнетки звучит устало. Сглатывая, понимаю, что все еще не смогла успокоить свои слезы. А взволнованный голос Самойловой только добавляет нервозности всей этой ситуации. – Ир, что-то случилось?       — Арс, он в больнице. А-авария…       — Что? – Лера тупо переспрашивает еще раз, словно мечтая услышать любой другой ответ, только не этот. То, что она все еще любит Попова – не новость. И эта информация, кажется, режет девушку по живому.       — Попов в реанимации…       Звонок резко обрывается. Номер оказывается вне зоны действия сети. Сглатываю, обвинив себя в поспешности принятого решения. Стоило сначала узнать состояние Арса, только потом сообщать Самойловой эту новость. Но врачи не говорят ровным счетом ничего. Их лица скрыты за плотными тканями масок, разглядеть на их лицах какие-нибудь эмоции почти нереально. Спустя пару минут приходит сообщение с неизвестного номера, с просьбой указать адрес больницы. Сначала хочу попытаться образумить девушку, аргументируя это тем, что ребенок будет волноваться в отсутствие матери. Но потом понимаю, что меня бы в такой ситуации вряд ли бы что-нибудь остановило. Приходится указать адрес. Вздохнув, устало впиваюсь пальцами в волосы, коря жизнь за ее отвратительное чувство юмора. Но Попов ни его семья – не заслужили такого. Все должно было быть не так. Где этот гребанный «happy end», когда он так нужен?       Поднимаю взгляд на импровизаторов. Сергей, кажется, волновался больше остальных. Это было совершенно обоснованно – они с Поповым были довольно близкими друзьями. Арс был скрытен для всех, но Матвиенко, кажется, знал все же больше, чем кто-либо другой. Дима пытался разговорить врачей, думая, что его высшее образование в этом сможет помочь. Пока безуспешно. Страшно было видеть комиков такими разбитыми. Они впервые на моей памяти не шутили и не прикалывались ни над кем. Это угнетало еще больше. Видеть их лица даже без намека на улыбку. Настолько страшно, что тебе кажется, будто в любой момент просто может произойти конец света. Поднимаю свои глаза на Антона. Он сидит, схватившись за голову, а его взгляд настолько опустошен, что меня передергивает. Я сглатываю, поднимаясь с места. Теперь моя очередь садиться на корточки перед ним, привлекая внимание изумрудных глаз к себе.       — Антош…, - я отнимаю его руки от головы, заставляя полностью переключить внимание на меня. Импровизатор выглядит подавлено. Это пустота меня пугает до дрожи в коленях. В горле становится необъяснимо сухо.       — Это я во всем виноват…       — Ты ни в чем не виноват, слышишь?       — Если бы я правильно среагировал…       — Антон, приди в себя, слышишь! – мне приходится повысить голос, чтобы достучаться до парня. Голос дрожит, но менее приходится быть сильной, для того, чтобы Шастун поверил в мои слова. – Ты ни в чем не виноват. Если бы ты не свернул, вы оба могли погибнуть, понимаешь? Не смей себя винить. С Арсением все будет хорошо.       Парень шмыгает носом, а у меня на сердце, словно кошки скребут. Видеть его таким было непривычно. Мы просто поменялись местами. Теперь поддержка была нужна Шастуну, а не мне. А поддерживать так умело я не могла. Я обнимаю парня, наплевав на то, что он пытался держать от меня дистанцию. Теплые руки обвиваются вокруг моей талии так крепко, что кажется, сейчас кости хрустнут. Но мне плевать, даже если после этого меня увезут с переломами. Антон умещает меня на своих коленях, не разрывая объятий. Он с шумом втягивает запах моих волос, как будто это его успокаивает. На моих глазах снова выступают слезы. Этот день по свей эмоциональной окраске до жути похож на день, когда мы расстались с Вадимом окончательно. Только теперь я понимала, насколько все это было глупо. Все эти привязанности, зависимости от человека. Реальная жизнь куда сложнее и суровее этих идиотских историй. А я ведь уже почти себя похоронила. Идиотка. Я пальчиками перебираю светлые волосы Антона, в надежде, что это хоть как-то успокоит его. Черная рубашка парня провоняла спиртом, я теперь тоже. Больно. Понимать, что ты ничем не можешь помочь, кроме того, как просто молча ждать. Только не понятно, чего именно. Теплая ладонь Шастуна аккуратно поглаживает мою, но сам парень находится мыслями далеко отсюда. Замечаю знакомую фигуру во входных дверях. Брюнетка выглядит заплаканной, а все ее тело трясется, словно она много часов стояла на морозе.       — Как он? – заикаясь, спрашивает Самойлова, стоит ей увидеть меня.       — Никто не знает.       — Сука!       Девушке плевать, что на нее оборачивается весь медперсонал. Плевать на то, что ни один из импровизаторов не знает их историю. Ее глаза настолько переполнены болью, как будто бы ее просто лишили сердца. Видимо, она действительно любила Арсения так, как обычно любят писать в книгах или интерпретировать в фильмах. Казалось, что е просто выворачивает наизнанку от боли. Матвиенко уступает ей свое место, ничего не спрашивая. Да это и не требуется. Я крепче обнимаю Антона, мечтая, чтобы поскорее наступило утро. И чтобы это утро было по-настоящему добрым. Шастун крепче сжимает меня в ответ. Не хотелось думать о том, что будет завтра. Хотелось, чтобы сегодня было хорошо.       — Живчик ваш актёр. В рубашке родился. Никакие жизненно-важные органы не задеты, только небольшое сотрясение, и пару синяков. Завтра-послезавтра можно будет выписывать, если сразу на поправку пойдёт.       — К нему м-можно?.. – запинаясь, спрашивает Самойлова, вскочившая с места сразу, как только врач подошёл к нашему диванчику. Слышу, как Антон выдыхает и пытаюсь ободряюще ему улыбнуться, сжав его ладонь. Хотя сама чувствую, что у меня почти не осталось сил. Шастун утыкается своим носом в мою ключицу, и я ловлю себя на мысли, что внутри разливается приятное тепло. Глаза болят от постоянных слез. Мечтаю только о мягкой кровати, чтобы поскорее забыть этот отвратительный день.       — Один человек, не больше, – мужчина деловито поправляет очки, заглядывая в свои бумаги.       — Я... могу? – голос девушки дрожит от того, что на ее выступают слёзы. Они смешиваются с тушью, но Леру это мало волнуется. Девушка бросает вопрос в воздух, обращаясь ко всем импровизаторам сразу. Никто не понимает, почему она так активно пытается прорваться к парню, но Матвиенко, который кажется, переживал не меньше Самойловой, поступает неожиданно и по-мужски.       — Иди.

От лица Леры.

      Треск капельницы отдаётся шумом в моих ушах. В палате настолько тихо, что кажется, будто время остановилось. Только всхлипы, периодически вырывающиеся из моего рта, нарушали это тягучее молчание. В моих руках ладонь Арсения, все такая же теплая, в противовес моей, буквально ледяной. Глаза мужчины плотно сжаты, а лицо настолько бледное, что становится страшно. Попов сам по себе был светлокожим, но это уже перебор. Этот оттенок был почти прозрачным. Настолько, что моему взору были доступны темные венки, просвечивающиеся на лице парня. Видеть Арсения таким было непривычно больно. Я всегда думала, что достаточно сильная, но и представить себе не могла, что рёбра могут трещать от боли, при виде парня таким... несвойственным себе. Думала, что если с Поповым разойтись по разным полюсам, он не сможет причинить ни боли ни обид. Сейчас я была бы готова отдать все на свете, только бы он распахнул свои глаза цвета моря. Пусть ненавидит меня, пусть проклинает за то, что я раскрывала от него ребёнка. Никогда бы не думала, что наша жизнь примет именно такой поворот событий. И почему я раньше не задумывалась о том, что жизнь – слишком хрупкая вещь? Случайное стечение обстоятельств может изменить очень многое, заставив тебя пересмотреть своё мировоззрение       Я слишком боялась его потерять. И дело было вовсе не в воспоминаниях, которые одновременно грели меня изнутри и убивали. Дело было в том, что Попов по-прежнему был для меня целым миром. Женя – вселенной. Потому что яблоко от яблони. Я прикладываю его руку к своим губам, с шумом выпуская воздух. Может, это все просто страшный сон? Просто сон, взбудораженный на нервной почве. Только вот во снах не бывает запахов. Меня же чуть ли не тошнило от противного аромата медикаментов, которыми была пропитана палата. Аккуратно поправив его разметавшуюся чёлку, размазываю слёзы по своим щекам. Даже его глупые шутки сейчас пришли бы мне по вкусу. Это больно. Настолько больно, словно я упала с десятого этажа, переломав начисто все кости. Почему именно он должен был оказаться на этом месте? Почему не тот же Антон?       Я осекаюсь. Нервы, видимо, не к черту. Шастун ни в чем не виноват, Самойлова! И ты даже права не имеешь думать так об этом человеке.       Мне хотелось снова почувствовать его объятия. Увидеть его ехидную улыбку. Я пыталась не замечать синяков, оставленных неудачным стечением обстоятельств. Но это было трудно. Почти невозможно. Графская внешность импровизатора не сочеталась с этими темно-синими пятнами. Сердце заходится в неправильном ритме. Дыхание Попова настолько мерное и бесшумное, что можно было подумать, будто он почти не дышит. Врач толком ничего не сказал, кроме того, что Арс пострадал не так сильно, как показалось на первый взгляд. Но почему тогда он не просыпался? Почему не докапывался, почему не пытался доконать меня своими разговорами?       Ненавижу себя за то, что вела себя как полная дура. Злилась на него, пыталась доказать, что забыла. Что мне не нужен ни он, никто другой. И жизнь видимо решила мне показать, что Попова мне в этой жизни никто никогда не заменит. Потому что Арсений – это навсегда. Теперь я это понимала. Только лучше бы, не такой ценой. Сердце неприятно щемило. Я такая дура. Полная дура.       — Арс... – голос осип, от долгого молчания, перемешанного с рваными всхлипами. – Почему у нас с тобой все так не по людски? Представляешь, думала, что ненавижу тебя. Была уверена, что не прощу. А теперь ты тут, и я понимаю, что вовсе не обижалась. Все через одно место. Но я без этого не я, да? – из глаз брызгают слёзы. Снова. А все потому что он мне не отвечает. А Попов мог бы ответить колкостью, или в своей излюбленной манере. То есть, уйти от разговора. — Я даже не знаю, слышишь ли меня ты или нет. В науке совершаются такие прорывы, а человечество до сих пор не нашло ответа на вопрос, может ли человек без сознания слышать других... Мне тебя не хватает, Арс...       Если бы мы сейчас находились в каком-нибудь фильме, он должен был бы открыть глаза. Поцеловать меня и тут и начиналось бы наше «долго и счастливо» . Только моя жизнь хоть и была похожа на сопливый фильм, от которых обычно меня тошнило, в ней все было не так радужно, как хотелось бы. Если Попов узнает, что Женя – его сын, вряд ли мы сможем сохранить тёплые отношения. И пусть Арс был виноват не менее моего, все же, это две разные степени вины. От этой мысли все внутри холодело. Но я понимала, что рано или поздно моему молчанию придёт конец. Почему-то человеческая психология прощала мужчинам многое, но женщин не щадила. Им можно – нам нет. И может дело было в моей эмоциональной пошатанности, но сейчас я понимала, что Арсений заслужил эту правду. Может, он действительно изменился.       Меня отвлекает шум входной двери. Я утираю слёзы кончиком большого пальца, оставляя на нем разводы от туши. Поворачиваю голову, но вместо одного человека, вижу сразу троих. Шастун, Кузнецова и какая-то блондинка, которую я не знаю.       — Арсюша... – я морщусь, потому что обращение девушки мне не нравится. Попов бы тоже не оценил. Видимо, время, проведённое с ним, заставило меня выработать отвращение на сокращения, вроде «Сеня» и «Арсюша». Поднимаю голову на Ирину, но она только пожимает плечами. Мол, сама ничего не понимаю. — А вы, простите, кто?       — Могу задать вам точно такой же вопрос.       Хотя, начинаю догадываться, кто это. До последнего хочется верить, что я ошибаюсь.       — Невеста Арсения – Вика.       — А я его... старая знакомая.       Сглатываю, замечая, как девушка переводит взгляд на наши сцепленные руки. Я нехотя отпускаю ладонь Попова, чувствуя некое острое чувство внутри. Сложно ножом выкручивают. Ревность. Пусть не в остром ее проявлении, но гребанная нотка ревности и злости на собственную наивность. А ты что думала, Самойлова? Попов в монахи заделается от твоего отказа? Ни черта подобного. Арсению, как любому творческому человеку всегда нужна была «муза». Видимо, он нашёл ее в Виктории. Интересно только, случилось это после того, как я попросила его отпустить меня, или же, происходило параллельно с этими пафосными разговорами о том, что я была обязана дать ему второй шанс.       — Простите, можно я побуду с ним?       От ее вежливости и наивных голубых глаз меня тошнит. Ненавижу голубой, так ненавижу, что люблю. Вика выглядит излишне правильной. Ухоженной, аккуратной миниатюрной девочкой. Она буквально светилась изнутри этаким своим ангельским ликом. Настолько идеальная, что противно.       — Конечно.       Поражаюсь себе. Даже голос не дрогнул. Шастун и Ира все это время неловко переглядываются, а я даже не замечаю, что их руки сцеплены между собой. На негнущихся ногах покидаю палату Арсения. Эмоции внутри смешанные. От отвращения до боли и обратно. Не понятно только, чего больше. Наверное, неприязни. Стоит мне оказаться в коридоре, я без сил валюсь на кресло, устало пряча лицо в своих ладонях. До боли сжимаю челюсти, проклиная всю вселенную. Стоит ехать домой. Время совсем позднее, ребёнок конечно же, мог скоро проснуться и заметить отсутствие матери. Но что-то мне не позволяло. Держало на месте, словно какое-то предчувствие. Чувствую на своём плече тёплую руку, а после, слышу взволнованный голос Ирины.       — Лер, ты как?       — Лучше всех, – я хмыкаю, отбрасывая темные волосы назад. Блондинка садится напротив меня. Антон, кажется, начинает чувствовать себя третьим лишним.       — Я покурить.       В голове все еще вертится голос Виктории. Невеста. Он, блять, сделал ей предложение. Попов всегда умел удивлять. Но это уже было за гранью. Такого я не ожидала. Сначала было какое-то шоковое состояние, близкое к аффекту. Поэтому я не сразу осознала эту информацию. Теперь на смену ему приходило тягучее опустошение. Внутри все будто бы облили керосином, а потом, подожгли, оставляя догорать до пепла. Я чувствовала себя преданной. И как объяснить влюбленной идиотке внутри себя, что наша сказка закончилась? А ведь где-то в глубине души, она верила, что можно все исправить. Оказывается, теперь поздно. Попов женится. Снова.  И его избранница  - полная моя противоположность. Даже слез нет. Я – пустой сосуд. Разбитый вдребезги на осколки, которые постепенно превращаются в мелкую крошку и в последствие, исчезают навсегда.       — Как у вас?... – решаю развеять тишину первой, чтобы только не слушать вопросы ни про меня, ни про Арсения, ни тем более, про его невесту. Как бы последнее меня не ранило.       — Сейчас это вообще не важно, – отмахивается блондинка, присаживаясь на стул возле меня. – Расслабься, я не буду тебя спрашивать насчёт неё. Никто из ребят не знал про то, что Попов сделал ей предложение.         — Где остальные? – хочу перевести тему, иначе рискую сорваться. Истерика – это последнее, что мне нужно.       — Серёжа и Дима поехали домой. А Женя как? Ты ему сказала куда едешь?       — Он спал, я попросила соседку, Лидию Михайловну, за ним просмотреть. Но бесновался весь день, чувствовал.       — Проницательный?       — Ну так, его отец – Арсений Попов. Как тут может быть по-другому?       — Кто-кто его отец?       Голос Шастуна звучит, как гром среди ясного неба. Я чувствую себя так, будто мне зарядили звонкую пощёчину. Внутренности неприятно сжимаются. Я сглатываю, откидывая пряди растрепанных волос. Стараюсь держать эмоции под контролем, но нервную дрожь унять не получается. А все потому, что дико страшно. Ладошки становятся ледяными. Внутри творится нечто необъяснимое. Что-то между противостоянием здравого смысла и тёплых материнских чувств. Меня словно полоснули ножом по сердцу. Не советую повторять. Кажется, я в дерьме. И сомневаюсь, что Шастун пойдет мне на уступки. Приехали.

***

      Первый декабрьский дождь в Петербурге решил пойти именно в тот день, когда я решилась навестить квартиру Арсения, путь к которой знала наизусть. Я знала там каждый чертовый миллиметр, каждую трещинку на потолке. Видеть этот пейзаж было до невыносимости больно. Буквально за то короткое время, что я бежала от машины до подъезда, моя одежда промокла, а волосы стали завиваться в произвольном порядке. Ветер продувал насквозь, но это то, что волновало меня в последнюю очередь. Как я вообще оказалась здесь?       Поднявшись уже по заученному пути, я делаю глубокий вдох, нерешительно занося руку над дверью. Собравшись с силами, звоню в квартиру, чувствуя, как в животе переворачивается все. Не знаю, как посмотрю ему в глаза, не знаю, что скажу, и от этого ноги трясутся, словно я пробежала километровый кросс. Проходит минута, но дверь все еще остается заперта. Нажав еще раза три, уже готовлюсь уходить, справедливо решив, что судьба против, как дверь открывается, и я вижу его.       Арсений выглядит уставшим. Под его глазами огромные синяки, которые не могут скрыть даже брендовые очки. На лице пара ссадин, но они уже почти зажили. Его лицо покрыто заросшей щетиной, отчего мое сердце болезненно сжимается. Во что ты превратил себя, Арс? Но он все равно оставался чертовски красивым мужчиной. Пожалуй, самым красивым, которого я когда-нибудь видела. Даже в синей растянутой футболке и пижамных штанах. И когда-то он принадлежал мне. Сердце болезненно сжимается. Я все еще любила его. Как бы не пыталась ненавидеть или убеждать себя в обратном. Любила, как тогда – до потемнения в глазах, до остановки дыхания. Возможно, сейчас было даже сильнее. Невидимая нить, связывавшая нас все это время, так и не смогла оборваться. И понять мне это далось очень не простым путем.       Арсений смотрит на меня с удивлением, отмечая, что от дождя ткань стала почти прозрачной, а моя рука почему-то произвольно тянется просто погладить его по небритой щеке. И он совершенно не против. Это – минутная слабость, но я не могу себе в ней отказать. Потому что это мой Арс. Тот Арс, который крутил меня на руках, а я визжала от страха. Арс, который по утрам был похож на сонного котенка, с растрепанными темными волосами. Тот, которому я по утрам готовила его любимые блинчики. Тот, с кого началась моя любовь к путешествиям. Арс, ненавидевший имя «Сеня». Арс, который заставлял меня чувствовать себя счастливой. И тот Арсений, который всегда знал, что он может вернуться ко мне. В любой ситуации.       Такой родной, и всего на расстоянии поцелуя. Мурашки пробегаются по всему телу. Только наши взгляды сталкиваются, как все вокруг перестает существовать. Карие в голубые. И снова все самообладание летит к чертям. Его губы с жаром касаются каждого уголка моего тела. Его руки до сих пор помнят мои эрогенные зоны. И все эти похабные слова, которые шепчет он мне в порыве страсти, заставляют меня кричать от удовольствия.       И только сейчас я понимаю, насколько сильно скучала по нему.       У меня были другие мужчины. Физиологию ведь обмануть нельзя. Но ни один из них никогда не мог даже претендовать на то, чтобы стоять рядом с Арсением Сергеевичем. Тело помнило его прикосновения. Стоило ему только провести ладонью по моим бедрам, глаза закатывались от удовольствия. Мне его не хватало. Изголодавшаяся плоть с жаром выгибалась навстречу умелым ласкам импровизатора. И эти чертовы очки только добавляли ему гребанной сексуальности. Я хотела его. Не только физически. Он был нужен мне. И я цеплялась за этот момент, как за спасательный круг. Я тонула в Арсении, и мне, блять, это нравилось. Четыре  года. Именно столько я ждала этого момента. И сегодня уйти без своего приза я бы уже не смогла. Потому что Арсений – большая часть меня. Я настолько растворилась в нем, что уже не могла отличить, где он – а где я. Видеть его тело – дороже жизни. Все эти родинки, которые я так в нем любила, приносили мне моральное удовольствие. Я стараюсь не задевать его синяки, но страсть сейчас сильнее разума. Он – мой наркотик. И ни один доктор не поможет с него слезть. Арсений знает, что я ненавижу нежности, но сегодня он умудряется сочетать в себе нежность и грубость одновременно. Он кусает мои губы до крови, после чего бережно зализывает ранки своим чертовски умелым языком. Каждое его действие приносит с собой целую волну удовольствия. Его руки грубо раздвигают мои ноги, а сам он не менее резко вколачивает в мое тело, но его глаза с таким вожделением смотрят на меня, что я чувствую что-то большее, чем обычно. Сегодня Арсений Попов не занимался со мной сексом. Он впервые занимался со мной любовью.        И всю эту ночь, что мы будем вместе – я буду называть лучшей, в своей жизни.

От лица Ирины.

      — Ты обязана ему сказать. Он должен знать, что у него, черт возьми, есть сын. Наследник!       Антон негодует. Его лицо выражает полную серьезность. Он отчитывает Леру, словно та – маленькая девочка, нашкодившая там, где не надо. Я молча наблюдаю за этой картиной, не рискуя вмешиваться. Устала.       — У него была еще Кьяра, но это факт его абсолютно не смущал никогда, - девушка пытается сдерживать эмоции, но я вижу, что ее аргументы весьма слабы.  – Антон, я понимаю, что ты его друг, но и ты пойми. Он женится, я тоже чувствую себя счастливой. Наши пути давно разошлись.       — Лера,  просто представь, как может себя чувствовать себя мужчина, от которого скрывают, что у него есть сын. Ты пойми, рано или поздно он все равно узнает. Но если это случится поздно, вряд ли он сможет тебя простить. Это же Арс, - Шастун перебивает девушку, не дав и слова ей вставить. – Лера, или ты скажешь, или я.       — Я поняла, Антон. Я скажу, только дай мне время.       — Вот и молодец.       Лера уходит. Молча, с поражением. На самом деле, она сдалась быстрее, чем я ожидала. Значит, Самойлова внутреннее уже была готова рассказать Попову о том, что Женя – его сын. Хотя странно, что никто из ребят не догадался до этого сам. Ведь они похожи настолько, что сомнений ни у кого не должно возникнуть. Нас всех этот день крайне вымотал. Я чувствовала себя так, будто меня разобрали по кусочкам, а потом неправильно склеили. Настолько состояние было разбитым. И пусть слёзы для меня были какой-то привычной частью дня, то леденящий душу страх все же каждый день я не испытывала. Если не считать панических атак. Хотелось только одного, почувствовать себя уютно, в безопасности. Рядом с Антоном – это удавалось. Возможно, для меня это был знак свыше? Если Шастун дарит мне спокойствие, почему я должна избегать его, как огня? Поднимаю взгляд на импровизатора. Он выглядит не менее усталым. Его ресницы прикрыты. Антон вымотан этим всем. Мое сердце болезненно сжимается, при виде парня таким серьёзным. Антон ассоциировался у меня с непрекращающейся энергией, яркой улыбкой и милыми шутками. Поэтому когда он выглядел расстроенным, мне становилось ещё тяжелее. Хотелось его как-то поддержать, но я совершенно не могла себе представить, как именно. Он чувствовал себя виноватым за то, что Арсений сейчас находился в бессознательном состоянии. Я его понимала. Потому что сама бы накручивала себя точно так же. Шастун – слишком хороший для этого гнилого мира, пропитанного ложью и болью. В этом была его самая большая ошибка, но и самое положительное качество. Я поднимаюсь с места, подходя ближе к импровизатору. Но стоит мне только положить руку на его плечо, парень немного отходит. Он смотрит на меня каким-то пространственным взглядом. Словно куда-то мимо.       — Ты знала?       — Что?       — Ты знала, что она скрывала от Арсения сына?       Я сглатываю, откровенно не понимая, чем заслужила такой холод с его стороны. Зелёные глаза смотрят на меня с толикой какой-то обиды что-ли. Даже если так, это не мое дело. А значит, и не его.       — Даже если так, что это меняет?       — Ты реально не понимаешь? – он смотрит на меня, распахнув свои зелёные глаза. Ловлю себя на мысли, что вижу в них красивые чёрные вкрапления. Ира, отвлекись!       — Антон, это не моя и не твоя тайна – это отношения Леры и Арсения. Причём тут вообще мы с тобой?       — Блять, Ира, это не просто какой-то детский секретик. То, что она сделала - неправильно.       — Да не нам ее судить!       — Молодые люди, потише, пожалуйста. Это все-таки больница. Молодой человек, вам вообще прописан постельный режим. Я прошу вас покинуть помещение.       — Мы уже уходим.       Шастун накидывает куртку на широкие плечи и выходит на улицу, оставляя меня стоять в одиночестве. Растерянно оглядевшись, натыкаюсь на равнодушные серые глаза врача. Приходится поступить так же. Пальто не застегиваю, слегка обмотав шарфом вокруг шеи. После того, что произошло сегодня – заболеть уже не страшно. Засунув руки в карманы, выхожу на улицу. Ветер раздувает волосы в разные стороны. Антон стоит возле входа, выпуская из лёгких сигаретный дым. Впечатляющая картина.       — Антон... ты злишься на меня?       — Я просто тебя не понимаю.       Он говорит, даже не повернув своего лица ко мне. Значит, злится. Отлично. Злится на меня за то, что я сама буквально сегодня узнала про то, что у Попова есть ребёнок, очень по-мужски. Меня зашкаливает волна негодования.       — Это взаимно.       — Отлично.       Что-то пошло не так. Антон остаётся холодным. Несмотря на все то, что произошло. Видимо, жизнь все же пытается оттолкнуть нас друг от друга. Иначе я не могу объяснить тот факт, что нас разводит по разным полюсам. В этот раз, первой ухожу я. У меня нет желания убеждать Шастуна в своей точке зрения. И мы снова расходимся в полном молчании. Только сегодня оно особо болезненное для меня. Видимо, не судьба. А ведь только сегодня я поняла, что Антон мне реально нравится. Это первый парень, который смог заставить всколыхнуться те чувства, которые всю мою жалкую жизнь принадлежали Вадиму. Больно. Видимо счастье – не моя история. Видимо, не в этот раз.