Зависимые.

Я не знаю, куда ведёт мой путь, но мне легче идти, когда моя рука сжимает твою.

Альфред де Мюссе.

      Больше всего на свете я ненавидела показывать людям свою слабость и чувствовать себя уязвимой. Но Арсений Попов был неким исключением из этого правила, пусть даже и против моей воли. Он – та слабость, которую я никогда не могла себе простить, и с которой так и не получилось завязать. Естественно, именно поэтому именно с ним я была максимально уязвимой. Поэтому я ненавидела его. За то, что он заставлял меня признавать свою слабость в нем.       Арсений не раз видел мои слёзы. Я не раз кидала в него тяжелые предметы, кричала, даже дралась с ним в приступе ярости и боли. Мне казалось, что если я не могу ранить его морально, то хотя бы задеть его физически было мне по силам. По сути – это единственный человек, который видел меня такой. Сломанной. Но я никогда не позволяла себе при нем просто взять и опустить руки. Показать, что я сдалась. Все это время я пыталась горделиво показать, что сильная, что могу с ним справиться. Но в этот раз я просто превратилась в безвольную куклу. Впервые он видел меня без маски агрессии, которой я пыталась прикрыться все это время. Просто раньше, закатывая очередную истерику, я подсознательно надеялась, что Попова это исправит. Будто бы он поймёт, что сильнее меня его уже никто не полюбит и перестанет неожиданно исчезать и появляться. Глупо, знаю. Но такова женская натура. Размышлять мудро, а жить, как дура. В этот же раз, я не чувствовала ничего, кроме полной безысходности. От неё и ревела. Просто резко осознала, что не хочу его отпускать, не хочу ставить точку в этой истории, пусть она и выпила из меня все соки. Нет ничего больнее, чем понимать, что человек, которого ты любишь, принадлежит другой. Я бы сказала, что это разбило мне сердце. Но на самом деле, мое сердце так давно принадлежит Арсению, что я даже иногда сомневаюсь в его наличии.       Сейчас мои плечи все ещё подрагивали, а изо рта периодически вырывались тихие вздохи. На глазах застыли дорожки от слез, из-за которых кожу периодически неприятно щипало. На смену истерике пришло состояние фрустрации. Я просто молча смотрела в стену, чувствуя полное опустошение внутри. Как будто все эмоции высосали, превратив меня в пустой сосуд. Сейчас мной можно было бы управлять, как марионеткой. Настолько сломанной я была.       И только механические движения пальцами, которые совершал Попов, перебирая мои волосы, помогали не терять связи с реальностью. Я лежала головой на его коленях, слегка прикрыв болевшие, от большого количества слез глаза, и пыталась доказать себе, что Арс остался из-за своего графского воспитания, не иначе. Весьма иронично, но присутствие человека, из-за которого у меня внутри все переворачивается, сейчас меня успокаивало. Его запах действовал, словно валерьянка для кота. Тепло его тела заставляло меня чувствовать себя в безопасности. И сейчас мне не хотелось думать о том, как это все неправильно. Мне просто хотелось продлить этот момент. Потому что это единственное, что мне остаётся.       Странно, но Арсений остался со мной без лишних вопросов. То ли графские манеры не позволили ему оставить меня в таком положении, то ли он просто не хотел ехать домой к невесте – не знаю. Да на самом деле, даже не хотелось об этом думать. Единственное, что сейчас занимало мои мысли – это глухо отдающееся биение его сердца и тонкие пальцы, которые сейчас переплетались с моими. За окном воцарилась полная метель. Видимость конкретно снижалась, а завывания ветра неприятно отдавались звоном в ушах. Но с Арсением было так тепло и спокойно, что это ощущение уюта заслонило любые другие чувства. Я чувствовала себя отвратительно банальной и глупой. Столько раз зарекаясь не поддаваться Арсению, я сама, своими же руками отдала ему власть над собой. Сколько раз я наступала на эти грабли, оставляя в своей душе отвратительные рубцы от ран? Больше сотни? Ровно столько же я пыталась выгнать его из своей квартиры и из своей жизни. И к чему это привело? К тому, что я снова лежала в его объятиях, поскольку это мое самое любимое место на земле. И больше всего на свете я боялась наступления «завтра». Из-за чего, собственно, даже боялась закрыть глаза. Мне казалось, что стоит мне это сделать – Попов тут же растворится на месте, и больше никогда не появится снова. Потому что Попов всегда уходил. Всегда.       — Арс?...       — Да?       — Почитай что-нибудь, пожалуйста...       Попов задумывается, продолжая машинально перебирать пряди моих волос. Прикрываю глаза, расслабляясь в его руках. Понимаю, что до этого момента я была крайне напряжена, и только сейчас мне удалось выдохнуть и почувствовать себя намного спокойнее. В комнате кромешная темнота, но я вижу, что выражение его лица говорит о том, что Арсений погружён глубоко в свои мысли.       Раньше я очень любила вечера, проводимые с бутылкой вина, Арсением и стихами Есенина, когда мы просто лежали возле камина в загородном доме на берегу Финского залива, и казалось, что кроме нас в этом мире нет никого.       — Любит? не любит? Я руки ломаю// и пальцы разбрасываю разломавши // так рвут загадав и пускают по маю// венчики встречных ромашек // Пускай седины обнаруживает стрижка и бритье // Пусть серебро годов вызванивает уймою // надеюсь верую вовеки не придет// ко мне позорное благоразумиe. // Уже второй, должно быть ты легла // А может быть и у тебя такое Я не спешу и молниями телеграмм // мне незачем тебя будить и беспокоить. Море уходит вспять, море уходит спать // Как говорят инцидент исперчен. любовная лодка разбилась о быт // С тобой мы в расчете // И не к чему перечень. взаимных болей бед и обид.       Несколько слезинок выкатываются из моих глаз, растворяясь на клетчатых брюках Арсения. Стихи в его прочтении – нечто пронизывающее до глубины души. Этот тембр голоса заставляет прочувствовать до мурашек все, что несёт в себе текст. Но это стихотворение имеет намного большее значение. Оно про меня. Про мою боль. Про мои чувства. И от этого на душе становится тяжело.       — Иронично, что ты выбрал именно его, – я хмыкаю, всхлипывая носом. — Я люблю тебя, Арс. И мне не нужны стихи, чтобы в этом тебе признаться.       Как ни странно, мне не становится стыдно после этих слов. Как будто, все так и должно быть. И мне кажется, что Попов тоже это чувствует. Он наклоняется к моим губам, одной рукой придерживая меня за подбородок, а второй подтягивая мое тело ближе к себе. Вкус его губ отдаёт вишневым вареньем и нежностью стихов. От этих новых чувств у меня просто сносит крышу. Возможно, Арс таким образом говорит «я тоже тебя люблю, но не могу тебе в этом признаться». А может, и нет. Но сегодня мне достаточного того, что он рядом. Он сейчас со мной, а не с ней и он сейчас целует меня так сладко и так нежно, что я просто растворяюсь в этом моменте.       — Тебе нужно поспать, – голос мужчины настойчив, поэтому я просто согласно качаю головой, не решив ему возражать. Кажется, он понимает, о чем я думаю, поэтому добавляет. — Я буду рядом.       — Ладно.       Нехотя я перекладываю голову с колен брюнета на мягкую подушку, чувствуя, как веки вмиг становятся тяжелыми. Арсений притягивает меня к себе за талию максимально близко. Настолько, что я чувствую его дыхание на своём лице. Утыкаюсь носом в его грудь, впуская в лёгкие аромат невыветревшегося парфюма. Арс накрывает нас тёплым одеялом, и пока он умещает свои руки на моем теле так, чтобы обоим было удобно, я уже подгружаюсь в сон с мыслью, что завтра мне предстоит проснуться в полном одиночестве. Потому что привычки Арсения я знала, как никто другой.

***

      Утром я просыпаюсь с неприятной головной болью, которая стуком отдаётся в моих висках. С трудом разлепив глаза, я замечаю, что в комнате нет ни единого намёка на присутствие в ней Попова. Только смятые простыни на другой половине кровати и впитавшийся запах импровизатора говорили о том, что мне это не привиделось, и Арсений правда здесь был. Приняв сидячее положение, я растерянно отмечаю, что уснула во вчерашней одежде, даже не удосужившись переодеться. Держу пари, на отражение в зеркале лучше не смотреть, чтобы не портить себе настроение ещё больше. За окном небо затянуто густыми облаками, улица кажется какой-то серой. Вздохнув, поднимаюсь на ноги, ёжась от холода, который исходит от пола. Поджав пальчики, снимаю мятую одежду, покрываясь мурашками. Определенно, горячий душ мне не помешает. Тело находится в каком-то разбитом состоянии, а все из-за очередного приступа лихорадки Арсения. Натянув домашний костюмчик, кидаю быстрый взгляд на часы, чтобы определить, сколько времени у меня остаётся до того, как встанет сын. Понимаю, что проспала свой утренний будильник, хотя даже не помню, чтобы он вообще звучал в попытке меня разбудить. Возникает вопрос, во сколько тогда Арсений встал, чтобы поскорее уйти? Сонно потерев глаза, немного потягиваюсь, разминая ноющие мышцы. Покинув комнату, натягиваю рукава кофты так, чтобы они перекрывали кисти и слышу какой-то странный шум на кухне. Насторожившись, направляюсь ближе к источнику шума и, открыв дверь, удивлённо оглядываю открывшуюся картину.       Арсений и Женя, видимо, в попытках приготовить завтрак, перевернули все вверх дном в буквальном смысле этого высказывания. На столе валяются всевозможные скорлупки от яиц, разлитое молоко, и рассыпанная мука, вперемешку с какао. Облокотившись на дверной косяк, наблюдаю за тем, как Попов пытается исправить весь этот кавардак, но честно говоря, выходит у него из рук вон плохо. А Женю, кажется, забавляет все происходящее.       — Что тут происходит?       Сразу две пары ярко-голубых глаз врезаются в меня, а потом на их губах появляются идентичные улыбки, которые так и говорят о том, что эти двое где-то накосячили.       — А мы хотели завтрак приготовить... – опустив глаза в пол, неловко отвечает ребёнок. Я закатываю глаза. Пускать Арсения на кухню – дело заранее гиблое. Готовка не его стихия. Попов не может даже бутерброд себе нормальный сделать, что уж говорить о чем-то более сложном? А в Жене течёт такая же кровь, поэтому стоит ли говорить, что яблоко от яблони недалеко падает?       — И как, получилось? – я скептически выгибаю бровь, складываю руки на груди.       — Не совсем, – поджимая губы, отвечает Попов.       — Да что ты говоришь? – с губ слетает нервный смешок, когда я понимаю, что убирать последствия этого бардака придётся мне. — Просто из любопытства... что это вообще должно было быть?       — Ээ, омлет?       — А-а...       — Мам, ты злишься? – тихо спрашивает Женя, видимо думая, что я буду ругать его за то, что они устроили тут с Поповым. По сути, я должна чувствовать недовольство от того, что мне придётся убирать все это. Но почему-то мне было до жути смешно смотреть на две испачканные мукой мордочки. К тому же, Попов был ещё и без своей любимой водолазки, поэтому периодически мое внимание переключалось на его оголенный торс.       — Нет, котёнок, я не злюсь, – чмокаю сына в лоб, но чувствую неприятный привкус муки, недовольно щурясь. — Беги-ка умойся.       — Хорошо.       Ребёнок задорно кивает, и покидает кухню, оставляя нас с импровизатором один на один. Осмотрев масштабы бедствия, я перевожу свои глаза на брюнета, сталкиваясь с игривым блеском в них. Честно говоря, я совсем не ожидала, что Арсений останется с нами. И тем более не ожидала, что он полуголым будет стоять на моей кухне, соблазнительно измазанный в чем-то сладком. Адская смесь.       — То есть, ты на кухне в здравом уме и твёрдой памяти пытался готовить, да?       — Видишь в этом что-то странное?       — Арс, ты даже готовую яичницу умудрился испортить, решив, что она недосоленная. Поэтому я спрошу тебя ещё раз. Какая идиотская и несовместимая с логикой мысль заставила тебя начать готовить?       — Женя разбудил меня, сказал, что есть хочет. Я решил, что вполне способен справиться.       — И поэтому, ты решил высыпать на себя всю пачку муки, которая есть в этом доме? – я подхожу к Попову максимально близко и в подтверждение своих слов, сдуваю с его волос остатки сыпучего порошка. Импровизатор хмыкает, резко перехватывая меня за талию так, чтобы я не могла выбраться из кольца его рук. На самом деле, я даже не собиралась этого делать.       — Ну признайся, ты ведь всегда мечтала увидеть меня именно в таком виде?       — Слишком много чести, Арсений Сергеевич, не находите?       В этих чертовых очках называть брюнета Арсом у меня язык не получается. Но черт его подери, настолько он соблазнительно выглядит в таком виде, что хочешь не хочешь, разум уступает чувствам. Впрочем, каждый раз, когда я оказываюсь рядом с Арсением.       — Даже если так, ты все равно не можешь не согласиться с тем, что я красавчик.       — Я и не собиралась.       Арс накрывает мои губы своими, утягивая в долгий французский поцелуй. Внутри у меня словно оживают бабочки, которые длительное время были мертвыми. Я чувствую себя снова той двадцатилетней девчонкой, которая с ума сходила от близости с этим мужчиной. Мои руки сами устраиваются на шее Попова, подтягивая его ближе. Такое ощущение, что за эти часы, проведённые с импровизатором заставили меня почувствовать себя живой, чего не было довольно давно. Я чувствую его биение сердца, и мне хочется глупо улыбаться от комичности всей этой ситуации. Попов резким движением садит на меня на стол, по обе стороны расставив свои руки. А потом, голубоглазый кладёт руки мне на лицо, и я вдруг чувствую, что он сознательно испачкал меня мукой.       — Твою мать, Арс!       Попов хрипло смеётся, обнажая ровные белоснежные зубы. Я смотрю в его хитрые голубые глаза с ноткой недовольства и поджав свои губы.       — Зато теперь мы наравне, – Арсений щёлкает меня по носу, довольно хмыкая, словно нашкодивший ребёнок. Честное слово, иногда мне кажется, что Арс и Женя – просто близнецы.       — Не совсем, – я сгребаю в ладошку горстку муки и запускаю ее в симпатичное лицо Арсения. Если бы не очки, то он бы полностью был покрыт белым порошком, но тем не менее, отплевываясь от муки брюнет казался максимально смешным. Именно поэтому я начинаю громко смеяться, наблюдая за максимально недовольным выражением лица Попова. – А вот теперь мы наравне.       — Ты такая забавная, – хмыкает мужчина, надвигаясь на меня словно хищник, направляющийся к жертве. Я понимаю, что сама себя вогнала в ловушку, но стоит мне только слезть со стола, чтобы спрятаться от актёра подальше, как он резко хватает меня за талию со спины, заставив громко вскрикнуть от неожиданности. А через секунду Попов начинает кружиться со мной по всей кухне, отчего я заливисто смеюсь, прося его остановиться.       — Арс, пу-усти меня! – я хихикаю, чувствуя себя почти на седьмом небе от счастья.       — Если ты так хочешь...       Импровизатор разом садит меня на столешницу, буквально в самую большую кучку рассыпанной муки.       — Попов, ты – самая настоящая заноза, – я бессильно бросаю в него остатки изделия, чувствуя, как его грудь дрожит от смеха. – По-твоему, это не детские ребячества?       — Нет, это подростковые.       Арсений обольстительно улыбается и снова утягивает меня в долгожданный поцелуй. Я нисколько не сопротивляюсь, прильнув к мужчине ближе. Он – наркотик. А я и рада быть зависимой.       — А что вы тут делаете?       Тоненький голос сына заставляет меня оторваться от таких сладких губ импровизатора и растерянно посмотреть в сторону ребёнка. Женя вопросительно взирает на нас своими голубями глазами. И что я должна ответить, сидя на столешнице в неподобающем виде с взъерошенными волосами и припухшими от поцелуя губами? Самойлова, где твои мозги?       — Да ничего, прибираемся вот...       Я хихикаю, словно провинившаяся школьница, а Попову каким-то образом удаётся сохранять на запачканном лице полную серьёзность.       — А почему мама на столе сидит?       — А мама просто увидела паука, и от страха залезла на стол...       — Господи, что ты несёшь... – я утыкаюсь лицом в грудь импровизатора, пытаясь сдержать нервное мычание. Арс смеётся. – Отмазки глупее я от тебя не слышала.       — Это же здорово, что я ещё могу тебя удивить.       Я разражаюсь громким смехом, но смущаюсь под пристальным взглядом Арсения. Его лицо так близко к моему, что мы соприкасаемся носами. Этот жест настолько интимный, что у меня из головы вылетают абсолютно любые мысли. Я сама тянусь для того, чтобы запечатлеть на губах брюнета робкий поцелуй, который говорит о том, что я безумно боюсь проснуться.       — Мы сегодня вообще есть будем?       Женя снова заставляет нас оторваться друг от друга, а на моих губах появляется смущенная улыбка. Требовательный голос сына звучит до жути смешно, ещё раз показывая мне схожесть с его отцом.       — Ну раз омлет не удался, предлагаю съездить в кафе и позавтракать там.       — Кру-у-то!       На лице ребёнка снова появляется счастливая улыбка, которая заставляет мое сердце сжаться. Не могу не корить себя за то, что столько времени пыталась подавить свои чувства к Арсению и лишала своего сына общения с отцом. Но я очень рада, что сейчас они могут общаться.       — Жень, беги одеваться.       — Угу.       Ребёнок убегает в свою комнату. Я же ловлю себя на мысли, что мне неловко смотреть в глаза Арсения. Хотя такого не было даже в те времена, когда мы с Поповым только начинали встречаться. У нас все развивалось резко, бурно и крайне эмоционально. Сейчас наши отношения были похожи на какой-то медленный танец, и мы медленно вальсировали с ним на грани различных эмоций.       — Я ждал какой-то то более радостной реакции, знаешь ли...       — О Боже, Арс, и откуда в тебе столько самолюбия?       Я слажу со столешницы на пол, отряхиваясь от муки, хотя по сути, это было бесполезно. Она была везде. И кроме душа мне вряд ли бы смогло что-нибудь помочь.       — Это харизма! – доносится мне вдогонку. Закатываю глаза, но стоит мне запереть дверь в свою комнату, я скатываюсь по стене с невероятно счастливой улыбкой на губах.

***

      Оставив кухню в отвратительно грязном состоянии, мы отправились завтракать в одну очень уютную кофейню, которая находилась недалеко от моего дома. Сомнения в моей душе разрывали меня напополам, и даже запах ароматного кофе с пряными нотками черничного пирога и корицы не смогли пересилить это негативное ощущение. С одной стороны я чувствовала себя крайне счастливой из-за постоянного ощущения Арса рядом, хоть прошло и всего 2 дня – раньше он с трудом мог найти для меня и около суток. С другой, никак не могла забыть о предстоящей свадьбе импровизатора. Как бы ни пыталась, эта мысль навязчиво маячила у меня перед глазами, и резала по сердцу, отвлекая от происходящего в реальности.       Поэтому я немного выпускаю из виду момент, когда Попов младший уговаривает старшего поехать на каток, а тот любезно соглашается. Будто его не ждут дома, как когда-то ждала его я. Вынырнуть из мыслей меня заставляет невесомый щелчок по носу от Арса, от которого по коже пробегаются мурашки. Сглотнув, стараюсь не подавать вида, что снова мысленно погрузилось в наше прошлое и оглядываюсь по сторонам. Кажется, Попов привёз нас на самый огромный московский каток. Нужно отдать должное – атмосфера здесь просто невероятная. Но я ни бы сейчас все на свете отдала, чтобы увидеть тот маленький, но уютный каток в парке «Новая Голландия», где когда-то актёр устроил мне незабываемое свидание, закончившееся горячим сексом в одной из раздевалок. Кататься я умела, но не так, чтобы носить звание чемпионки по фигурному катанию. Да и в последний раз на льду я стояла так давно, что сейчас даже ничего не вспомню. Поэтому и особого энтузиазма, как такового, я не испытывала. Чего нельзя сказать о Жене, который смотрел на всю эту яркую картину с горящими глазами и завороженно причмокивая губами. Я улыбаюсь, глядя на сына в таком хорошем настроении. Главное, что он счастлив, остальное – пустое.       — Ещё долго там стоять будешь? – насмехаясь, спрашивает Попов. Я скептически оглядываю импровизатора, после чего перевожу неуверенный взгляд на лёд. Женя держится за специальную игрушку для детей, и по-моему, вообще не обращает на нас никакого внимания. Набрав в лёгкие больше воздуха, натягиваю перчатки, любезно отданные мне Арсением Сергеевичем и все же ступаю на лёд, почти сразу теряя равновесие. Попов ловит меня до моего соприкосновения с твёрдой поверхностью, а я уже начинаю жалеть, что согласилась на его провокацию. – Какая грация, мадам. Я поражён.       — Очень смешно, – с иронией отвечаю я, боясь отпустить брюнета, чтобы только не упасть. К счастью, я решила сегодня не выпендриваться и надеть что-нибудь попроще, поэтому на мне сейчас была максимально удобная одежда, чего нельзя сказать об Арсении.       — Не будь такой занудой. Давай кататься.       Попов тянет меня за собой, но я начинаю активно сопротивляться, как только чувствую, что мои ноги потихоньку расползаются в разные стороны.       — Нет, Арс, остановись, не надо! Попов, черт тебя подери!       Арсений только довольно лыбится, из-за чего вокруг его красивых глаз появляются мимические морщинки.       — Я же держу тебя, успокойся, – голос Арса слишком спокойный. Хочу съязвить что-то насчёт того, что его «держу» уже давно не внушает мне доверия, но вовремя прикусываю язык, не решаясь испортить сегодняшний день. — Смотри, все получается.       — Я тебя ненавижу, – хнычу, продолжая катиться за брюнетом со скоростью черепахи. Не сказать, что мне страшно, но совершенно не хочется набивать шишки перед Новым годом. Арсений смеётся.       — Я знаю, ангел.       И снова чертово «ангел», которое уже давно меня не раздражает. С каких это пор, сама не понимаю.       Немного раскатавшись, я все же стала чувствовать себя немного увереннее, но отпускать руку Арса мне не хотелось. Слишком важен этот момент был для меня. Позже мы решили поучить кататься ребёнка, только в отличие от меня, Женя совсем не боялся падать. Он просто веселился, заставляя тем самым нас с Арсом смеяться над его забавным поведением. Конечно же, ни с первого, ни со второго раза у него не получилось проехать даже пары сантиметров, но так же, как и его отец, он никогда не умел опускать руки. Как бы скептически я не относилась к идее пойти на открытый каток, когда на улице валил снег, мне все же нравилась эта атмосфера. Здесь пахло корицей, имбирем и печёными яблоками. А ещё чертовски хорошим кофе, Арсением и влюблённостью. В жизнь, в момент, в импровизатора. А светящиеся со всех сторон гирлянды только добавляли этому моменту какого-то шарма. Перевожу глаза на смеющегося мужчину, который держит сына за обе руки, и чувствую внутри необъяснимое тепло. А плохое предчувствие все никак не желало покидать мою голову.       — Лер, – Арсений привлекает к себе мое внимание. Поднимаю на него взгляд, замечая, что Попов протягивает мне мобильный. — Там фон нереально красивый, сфотографируй меня. У тебя всегда круто получалось.       Я хмыкаю, вспоминая, как часто раньше слышала эту фразу. Беру мобильный из рук мужчины, пока Женя присаживается на лавочку, забавно хватая ртом срывающиеся с неба снежники. Я скучала по этим моментам. Ловить лучшие кадры, пытаясь запечатлеть Арса именно таким, каким я его вижу. Все его странности и своеобразность в один момент. Какое-то моральное наслаждение от этого жеста. От возможности смотреть на него сквозь объектив камеры. И снова чувствовать, что Арс рядом. По крайней мере, сейчас.       — Все, я больше не могу. У меня уже руки замёрзли, Арс. Держи свой телефон. Руки и правда уже заледенели от холода, поэтому я с трудом могла сгибать пальцы. Холод в буквальном смысле «кусал» за щеки, оставляя на них красный румянец. Мои конечности уже начинали дрожать, поэтому единственное, о чем я сейчас мечтала – горячий чай, тёплый плед и запах Арсения рядом. Попов подъезжает ко мне ближе, забирая свой сотовый из моих рук. Делаю вид, что совсем не заметила сообщение от Леры, но этот факт значительно подпортил мне настроение. Ее присутствие в воздухе нельзя не заметить, но я откровенно пыталась его игнорировать. Только все зря.       — Иди сюда, – не могу утверждать что это так, но импровизатор, кажется, заметил перемены в моем настроении. Он тянет меня на себя, приобнимая за талию.       — Что ты...?       Я не сразу догадываюсь, что именно хочет сделать Арс, но когда он наводит на нас фронтальную камеру, все становится на свои места.       — Улыбнись, ангел.       Я даже среагировать не успеваю, потому что это же Арсений – если ему в голову что-то и взбредёт, то он сразу же решит воплотить это в жизнь. Поэтому мне не остаётся ничего, кроме как просто взять и покривляться с ним на камеру.       — Я тоже с вами хочу! – Женя врезается в наши ноги, пытаясь настойчиво влезть в кадр. Любовь к фотографиям ему явно досталась от Арса.       — Иди сюда, котёнок.       Сделав несколько селфи, Арс останавливает какую-то группу подростков и просит их запечатлеть нас всех вместе. Так странно делать тёплые семейные фотографии, при том факте, что через полмесяца у Попова намечена свадьба, и мои последние надежды на то, что мы все же сможем исправить ошибки прошлого и просто начать все с самого начала. Но почему-то разум отключается в такие моменты, уступая место простому желанию наслаждаться моментом и быть счастливой.       — Спасибо, – Попов хочет забрать у ребят свой телефон, но так получается, что те уговаривают его сфотографироваться ещё и с ними. Закатываю глаза, нисколько не удивившись. Даже здесь брюнету удаётся быть в центре внимания. — Поедем домой?       — Угу, – согласно киваю головой, уже даже не решаясь высунуть носа из пушистого шарфа. Слишком холодно, чтобы говорить.       — Замёрзла? – согласно качаю головой, засовывая руки в карманы. Кончики пальцев уже начали коченеть, поэтому делать что-то своими руками я не могла.       Арсений берет за руку сначала сына, потом меня. Все втроём мы заходим в пункт проката. Тело сразу же обдаёт жаром, неприятно покалывая во всех местах. Женя отказывается от помощи, захотев справиться самостоятельно. Я же чувствую себя беспомощной, потому что из-за переохлаждения пальцы отказываются меня слушаться.       — Черт...       — Давай сюда, – Арс обращается ко мне, как к ребёнку. Он перехватывает шнурки из моих рук, аккуратно помогая снять обувь. Я чувствую себя немного смущенно, но мне чертовски приятно от его заботы. Сама я бы не справилась. Каким бы самовлюблённым иногда Арсений не казался, все же, его лучшими качествами всегда были заботливость и проницательность.       — Спасибо.       Он не отвечает. Да ответа и не требуется.       Купив по стаканчику горячего чая, мы возвращаемся в машину. Попов тут же включает печку потеплее, и этот символический жест вызывает у меня легкую улыбку. Прижимаю ледяные ладони к стаканчику, пытаясь согреть их таким образом, но все ещё чувствую неприятное покалывание от холода. Кожа покрывается мурашками, но в моей душе тепло, как никогда до этого. Корица приятно щекочет мой нос, а спокойная мелодия, доносящаяся из колонок радио действует на меня умиротворяюще. Приятное послевкусие усталости от активного дня на свежем воздухе заполняет мое тело, отчего глаза немного прикрываются. Небо за окном приобретает багровый оттенок, окрашивая облака в малиновый цвет. Женя немного задремал после насыщенного дня, но я не хотела его будить.       Согревшись немного, я понимаю, что чай в моем стаканчике закончился уже давно. Хочу убрать его в подстаканник, но случайно натыкаюсь на руку импровизатора. Хочу убрать ладонь, но Арс переводит взгляд на меня и аккуратно сплетает наши пальцы между собой. Ладонь мужчины тёплая, даже горячая. Окончательно расслабившись, позволяю себе прикрыть глаза и откинуться головой на сидение.       Когда автомобиль Попова останавливается возле моего подъезда, часы показывают уже шесть вечера. Разбудив Женю, мужчина сначала помогает выбраться мне, после чего вытаскивает сына, который сонно потирает свои глазки. Я чувствую некую внутреннюю потерянность, потому что ещё сидя в машине, я поняла, что Арс не собирается заходить снова. Но мне до жути не хочется слышать от него эти слова. Однако эти два дня были слишком идеальными. А значит, сейчас должно было произойти нечто, что разобьёт в пух и прах мои надежды и снова заставит меня ночами рыдать в подушку, проклиная тот день, когда я встретила Арсения Попова. Если бы не Женя, я бы чувствовала себя сейчас как школьница, которую проводил домой понравившийся ей мальчик.       — Папа, а ты же останешься с нами наряжать ёлку?       Женя вопросительно смотрит на Арсения своими кристально голубыми глазами.       — Конечно, – Арс подмигивает сыну, щёлкая его по носу. — Только сейчас съезжу по делам и вернусь, договорились?       — Ура!       На губах ребёнка расплывается самая что ни на есть чистая и счастливая улыбка. Только почему-то у меня внутри ярое ощущение того, что импровизатор уже не вернётся. Поэтому я не позволяю ему притянуть к себе и поцеловать, а молча беру сына за руку и мы скрываемся с ним за железной дверью парадной.

***

От лица Ирины.

      Новый офис, где я теперь работала, был выполнен в минималистичном стиле. Мой эстетический взгляд был полностью доволен открывшейся картиной, с учётом того, что именно я приложила руку к созданию этого дизайна. Пусть помещение было совсем маленьким, но атмосферы уютнее, наверное, придумать было уже нельзя. Здесь пахло типографской печатью, нотками сандалового дерева и свежезаваренным кофе. Пожалуй, лучшего запаха сыскать просто невозможно. Но как бы я не пыталась убедить себя в том, что все это наполняет мою жизнь смыслом, и я прекрасно могу существовать дальше, абсолютно не обращая внимания на болезненные рубцы прошлого, которые все никак не желали затягиваться — это не так. Ни идеальная картинка, ни любимая работа, ни даже свежий кофе с корицей не могли заставить меня снова улыбаться так же хорошо, как тот парень, чьё имя я запретила себе произносить даже в мыслях. И как ни странно, это имя не имело ничего общего с именем Вадима.       Осекаюсь, понимая, что мои мысли снова потекли не в то русло. Тряхнув головой, я поднимаюсь со своего рабочего места, взяв с собой пару распечаток свежего интервью, взятого мною на днях у ведущей программы «Орёл и решка» Насти Ивлеевой, чтобы отнести один из экземпляров Ване. Точнее, Ивану Константиновичу. Стук моих каблуков эхом отдаётся в помещении, привлекая к себе внимание немногочисленных сотрудников. Когда мне прозвонил Ваня и предложил снова рискнуть и влезть в журналистский бизнес, я находилась в состоянии какого-то вакуума. Мне не хотелось ничего, кроме как лежать, уткнувшись лицом в подушку и прожигать взглядом потолок. Но голос бывшего начальника был настолько отчаянным, что я просто не смогла ему отказать. Да и нужно было хоть как-то заставить себя выбраться из этой депрессивной ямы, в которую я сама себя загнала. Я посчитала, что это поможет. Поэтому благодаря наличию полезных контактов мы в два счета нашли идеальное помещение, которое более менее подходило нам по стоимости аренды, собрали небольшой штат сотрудников, который преимущественно состоял из тех, кто был уволен Бариновой. И так вышло, что совсем недавно вышел уже первый номер, который собрал неожиданно высокий уровень продажи. И сейчас нашей целью было привлечение иностранных партнеров, чтобы удержаться на плаву дольше, чем пару месяцев.       — Что это?       Голос начальника звучит удивлённо. Он разглядывает принесённые бумаги так, будто бы я принесла ему бомбу.       — Интервью с Ивлеевой, как ты и просил. Что-то не так?       — Я просто не ожидал, что ты справишься так быстро, – Ткачев откладывает бумаги в сторону и встаёт со своего кресла, присаживаясь на край белого стола. — За эту неделю ты одна сделала работы больше, чем весь офис.       — Просто соскучилась по работе.       Я стараюсь сказать это максимально естественно, но темноволосый знает меня слишком хорошо, чтобы поверить в эту ложь.       — Или пытаешься завалить себя работой, чтобы отвлечься от проблем, - как бы невзначай произносит Ваня. Будь у меня силы, быть может, я бы и съязвила. Но сейчас мне остаётся только избегать прямого взгляда на парня, чтобы он не смог прочитать в них всю степень моей безысходности. А ведь Ткачев был прав. Чертовски прав. – Ир, я же вижу, что у тебя что-то случилось. Ты же знаешь, что всегда можешь со мной поделиться. Если бы не ты, этого всего бы не было, поэтому я у тебя в долгу.       — Вань, не нужно. Это все, – я обвожу взглядом помещение. — Только твоя заслуга. Я бы на такое никогда не решилась.       — Но без твоей помощи я бы не справился. И мне бы хотелось, чтобы у тебя тоже все было хорошо.       — У меня все хорошо, правда, – я стараюсь выдавить хотя бы некое подобие улыбки, но выходит слабовато.       — Поэтому ты не жалеешь себя, и работаешь двадцать пять часов в сутках?       — Отдохну, когда подпишем договор.       — Нет, моя дорогая. Так дело не пойдёт. Езжай домой, и чтобы до понедельника я тебя тут не видел, понятно? – из добродушного тон начальника становится более требовательным и серьёзным. Я хмурюсь, не желая мириться с тем фактом, что Ткачев прав.       — Но...       — Никаких «но», Кузнецова. Собираешь вещи и домой, или я тебя уволю.       — Чертов шантажист, – недовольно фыркаю я, сдувая с лица прядь волос, так нагло лезущую в глаза. Дергаю на себя ручку прозрачной двери, уже собираясь покинуть кабинет Ивана, как слышу его голос за своей спиной.       — Ир, я просто не хочу, чтобы ты снова закрывалась в себе.       Остановившись всего на секунду, я молча покидаю кабинет главного редактора, мысленно добавляя, что я тоже этого не хочу. Но сейчас мне проще так. Пока я не готова выйти к миру, пока в моей душе такой беспорядок. И я совсем не знаю, что мне с этим делать. Поэтому заваливаю себя работой. Чтобы не позволять себе думать о том, какая же я всё-таки идиотка. Собственными руками отпустила того, кто впервые за долгое время научил меня улыбаться без фальши и видеть цвета, которые до недавнего времени казались мне чёрными.       Остановившись возле зеркала, откидываю своё отражение недовольным взглядом. Одежда, которая ещё на прошлой неделе была мне как раз, сейчас висела на мне, как мешок, потому что в погоне за интересными сюжетами и темами для интервью я совсем забыла про физические потребности своего организма, выживая лишь на крепком кофе и тяжелых сигаретах. Это казалось до жути смешным. Люди так стремительно уходили из моей жизни, оставляя мне лишь шлейф их присутствуя и тонну вредных привычек. Но, пожалуй, самой вредной из моих привычек было доверие людям. Иначе бы я никогда не познала тех ощущений, с которыми тщетно боролась более нескольких лет.       Вытащив из шкафа свой пуховик, кутаюсь как можно теплее в горчичного цвета шарф, от которого пахло сигаретами и духами. С наступлением холодов я старалась одеваться как можно теплее, но как только мне приходилось выходить на улицу, я замерзала со скоростью света. Поэтому перчатки и шапка стали неотъемлемой частью меня этой зимой. Попрощавшись с Алисой, нашей хостес, я покидаю здание редакции, по пути подключая наушники к телефону. Стоит мне только выйти на улицу, тело покрывается волной мурашек. Небо затянуто густыми тучами, Московский пейзаж кажется сегодня необычно серым. Прямо под стать моему настроению. Поёжившись, включаю в наушниках любимого Эда Ширана, надеясь, что хоть он сможет заставить меня чувствовать себя лучше. Поправив шапку на голове, засовываю руки в карманы, утыкаясь носом глубже в шарф. Холод буквально «кусает» за кожу. Потоки северного ветра пробираются под мои джинсы, из-за чего я уже начинаю неистово мёрзнуть. Единственный минус нашего офиса – метро находится слишком далеко. Будь сейчас хоть градусом теплее, я бы прошлась до дома пешком. Но на улице стоит отвратительный минус, поэтому единственное, что мне остаётся – это быстрее перебирать ногами, мечтая о горячей ванне.       Стоит мне оказаться в переходе, я выдыхаю, как изнутри к коже приливает жар. Время – час пик. Поэтому народу в метро так много, что меня буквально вжимают в бортик вагона какой-то тяжеленной сумкой. Я почему-то вспоминаю атмосферу тёплой машины Антона и запах бергамота и древесины, который там всегда царил.       Черт, Кузнецова, прекрати снова о нем думать!       Словами не передать, какой идиоткой я себя чувствовала. Такое ощущение, что мне жизненно необходимо было находить себе предмет воздыхания, а потом страдать от неразделенных чувств, полностью отстраняясь от мира. Иначе объяснить все это я не могла.       Шастун ни разу с того вечера в больнице ни позвонил, ни написал. Словно мы и не общались никогда. Я истолковала это по своему. Но чувство некоего предательства все же неприятно сдавливало грудную клетку. Стоило мне только привыкнуть к этому человеку, как он растворился в неизвестности. А ведь Антон стал единственным, кому я смогла открыться впервые за долгое время. Поэтому потеряв его, я потеряла всякую веру в справедливость жизненного бумеранга. Подвох в том, что сколько бы ты хорошего ни сделал в этой жизни, ей абсолютно наплевать. Она будет продолжать тыкать тебя носом в проблемы, пока ты окончательно не сломаешься под гнётом обстоятельств. Я начинаю думать, что бумеранг это не больше, чем просто детские сказки. Ибо нельзя верить в то, чего никогда на самом деле не видел.       Вздохнув, я тяну на себя тяжёлую железную дверь своего подъезда, отключая музыку в наушниках. Квартира встречает меня привычной тишиной и довольным мурчанием соскучившегося кота. Иногда я чувствую себя героиней бредовой драмы. Хотя скорее, дешевой мыльной оперы, что так часто крутят по телевизору. Поёжившись от резких перепадов температур, я стягиваю с себя зимние вещи, убирая их в шкаф. Погладив кота по чёрной макушке, понимаю, что он так рад мне просто потому что проголодался. Ведь когда я перешла на диету под названием «работай столько, чтобы не оставалось времени ни на что», Люций тоже вынужденно стал питаться реже, чем обычно. Насыпав питомцу его любимый корм, я вытаскиваю из сумки пачку сигарет, присаживаясь на подоконник. Одиночество растекается по венам, словно яд, отравляя организм. Поэтому решаю добить себя ещё быстрее, вдыхая никотин в свои лёгкие, хотя сомневаюсь, что таковые у меня ещё имеются. Квартира буквально провоняла дымом настолько, что нормальный человек не сможет тут находиться дольше тридцати секунд. Но что я могу поделать с тем, что этот едкий запах напоминает мне Антона и создаёт иллюзию его присутствия рядом. Холодный ветер пробирается под мой свитер белого цвета. Но я не спешу закрывать форточку, хоть и уже порядком успела замерзнуть. Музыка, звучащая откуда-то из ноутбука сейчас эхом отдаётся в моей голове. Но даже сквозь голос мыслей я слышу, как открывается входная дверь и раздаётся шелест пакетов из магазина.       — Фу, Ира, ты вообще в курсе, что курение убивает?       Дарина появляется на кухне, стряхивая с воротника своего пуховика пушистые снежинки. Люци заворожённо следит за этим зрелищем, практически не моргая. А я уже начинаю жалеть, что дала подруге второй комплект ключей от своей квартиры.       — Ага, а ещё вызывает потенцию, рак лёгких и прочие болячки. Чувства тоже убивают, но почему-то мы не перестаём их испытывать.       — Потому что без чувств нет смысла в жизни вообще.       — Резонно.       Я соглашаюсь с брюнеткой, туша окурок сигареты в пепельницу. Закрыв форточку, спрыгиваю на пол, поджимая пальчики ног из-за холода. Скорее из любопытства заглядываю в пакет, который принесла Шеминова, замечая в нем бутылку красного вина и какую-то еду. Желудок болезненно сжимается, потому что я даже не помню, когда нормально ела в последний раз.       — Я решила, что раз ты сама не можешь о себе позаботиться, придётся мне взять на себя эту ответственность.       — Ты лучшая, знаешь?       — Не подлизывайся. Лучше открой вино. Будем лечить твою хандру глинтвейном.       — Думаешь горячее вино сможет сделать то, что никому до этого не удавалось? – я скептически выгибаю бровь, но все же вытаскиваю из ящика штопор, чтобы исполнить просьбу подруги.       — Как минимум, градус поднимает настроение. Даже если тебе не поможет, мне точно да, – беспечно отвечает Шеминова, вытаскивая из пакета продукты. Закатываю глаза. Узнаю свою сумасбродную подружку.       Но какой бы странной Дарина не была, я все же ее просто обожала. Если бы не она, то скорее всего, я бы с ума сошла от одиночества. Шеминова стабильно приходила ко мне по вечерам, или заставляла идти с ней и Демидом гулять по вечерней Москве. Просто не позволяла мне оставаться в одиночестве, потому что знала – я буду убивать себя мыслями каждую секунду времени, что не занята работой. За одно это я была ей бесконечно благодарна. Не говоря уже о том, что сейчас она хозяйничала на моей кухне, потому что я просто была не в силах просто приготовить себе самые банальные макароны.       — Это божественно вкусно, – я закатываю глаза от удовольствия, наматывая на вилку побольше спагетти, под соусом «болоньезе». Желудок болезненно сжимается, уже разучившись принимать нормальную пищу.       — Ещё бы, - хмыкает Дарина, разливая по бокалам ароматный глинтвейн, приятно щекочущий мое обоняние. Пряные нотки корицы и кориандра разбавляют неприятный запах тоски в моей квартире. – Пей.       Закатываю глаза, но все же делаю глоток ожигающего напитка, зажмуривая глаза от удовольствия. На вкус довольно приятно, хотя мне казалось, что Дарина добавила туда излишне много корицы. Все же подруга была права – так или иначе, градус щекотал горло и слегка проникал в голову.       После третьего стакана настроение значительно улучшилось, а жизнь уже не казалась такой дерьмовой, какой была до этого. Мои внутренние страхи отошли на второй план, уступив место некой расслабленности. Тело, до этого находившееся в напряжении, неожиданно стало более свободным. Отпустило все внутренние зажимы.       — Ир, слушай, – поднимаю глаза на подругу, образ которой начал немного расплываться перед глазами. — Мы решили на Новый год в Лапландию смотаться. Не хочешь с нами?       — Мм, а кто-то ещё едет? – я зеваю, сонно потягиваясь на месте.       — Позовы с нами, Оксана с мужем, Дима Журавлев, Ксюха, Юлька и...– Дарина запинается, словно пытается решить – говорить мне правду, или нет. — Шаст.       — Нет.       — Подумай, стоит ли отказываться от этой сказочной атмосферы и классной компании только из-за того, что вы с Шастуном находитесь в «контрах»? Неужели ты правда будешь избегать его вечность? Вы же даже не встречались, Ира!       — Дарина, стоит нам встретиться, как мы испортим праздник друг другу и всем. Никакая атмосфера не сможет спасти то, что мы уже испортили, – несмотря на то, что глинтвейн все же ударил мне в голову, я говорила на удивление четко и осознанно. — Будет правильнее нам не пересекаться.       — Подумай все же. У тебя есть ещё пара дней.       — Я никуда не поеду. И хватит об этом.       Подруга поднимает руки в сдающемся жесте, отпивая ещё глоток из прозрачного бокала. Я невидящим взглядом прожигаю стену, но перед собой вижу только глаза цвета летней листвы...

***

      — Все ещё не верю, что согласилась на твою дурацкую авантюру.       Я натягиваю на голову капюшон красной худи, игнорируя пристальный взгляд своей подруги. Выбираюсь из автомобиля, ожидая, пока водитель такси откроет нам багажник.       — Да брось, сомневаюсь, что ты бы хотела провести Новый год в компании вечно голодного кота и орущих соседей.       — Это не значит, что тебе нужно было без моего разрешения покупать мне эту чёртову путевку, – я недовольно вытаскиваю чемодан, пока Стас вытаскивает сразу несколько сумок, принадлежащих Шеминовым.       — Мам, а что значит «чёртову»? – Демид поднимает на Дарину любопытный взгляд, а я мысленно отвешиваю себе подзатыльник. Кузнецова, будь сдержаннее! Подруга кидает на меня укоризненный взгляд.       — Это плохое слово, Дем. Не бери пример с крестной. Иди лучше забери у папы свой рюкзачок.       Я вздыхаю, переводя глаза на здание аэропорта. Пожалуй, эту атмосферу я обожала больше всего на свете. Пусть и путешествовала я крайне мало, но все же в аэропортах бывать мне приходилось. Кругом царила суета, но она казалась какой-то приятной. Здесь пахло надеждой. Началом чего-то нового. Была в этом какая-то романтика, что ли. В машинных голосах, объявляющих о начале или конце посадки. В запахе дорогого кофе, разносящегося из разных уголков здания. И в легком ветерке, который колышет твои волосы, пока кто-то заходит в свой автобус, чтобы отправиться в неизвестность.       — Ира, тебе помочь?       Оборачиваюсь на голос Стаса, но отрицательно качаю головой. Вряд ли мне нужна помощь с одним единственным чемоданом, в котором не так уж и много вещей. Насколько я знаю, мы едем примерно на неделю, поэтому я не стала набирать с собой многого. Помощь мне нужна совершенно в другом, но я боюсь, Шеминов здесь вряд ли сможет справиться.       Внутренности словно скручивались в узелок при одной только мысли о нашей с Шастуном первой встречи спустя три с половиной недели полного и беспросветного молчания. Казалось бы, прошло не так уж много времени. Но такое ощущение, будто целая жизнь. Я несколько раз пыталась себе представить, как это произойдёт. Но ни один из возможных вариантов не пришёлся мне по вкусу. Потому что я знала, из всех исходов, жизнь все равно выберет самый худший.       — Ваш посадочный талон.       — Спасибо.       Я выдавливаю улыбку работнице за стойкой регистрации и присоединяюсь к Шеминовым.       — Мы Позовых ждём?       — Нет, они из Воронежа полетят. Дима не хотел девчонок одних отпускать, – я качаю головой, бросая короткий взгляд на время. До вылета остаётся ещё достаточно времени, поэтому я думаю над тем, чтобы купить себе стаканчик бодрящего капучино, ведь этой ночью мне так и не удалось сомкнуть глаз, как обычно бывает перед поездкой. Хотя ещё больше, чем кофе, мне хотелось покурить. — Осталось дождаться Сурковых, Журавля и... Антона.       Я выдыхаю, натягивая на губы фальшивую улыбку. Делать вид, что у меня все прекрасно, когда на деле до этого далеко – уже давно вошло в понятие «обыденности».       — Окей. Я отойду на пару минут, вы здесь будете?       Дарина кивает, расстёгивая сыну куртку, чтобы тому было не жарко. Сталкиваясь с каким-то мужчиной, я выхожу на улицу и отхожу немного в сторонку, зажимая между губ очередную сигарету. Холодный ветер пробирается под одежду. В Москве сегодня невероятно низкая температура, поэтому даже пара минут на улице может стоить мне отмороженных конечностей. Но наплевав на это, я продолжаю стоять под потоками ветра, поджимая пальчики, в мнимой надежде немного согреться.       — Девушка, не найдётся сигаретки?       Молодой парень, возможно, чуть младше меня улыбается неловкой улыбкой, ожидая ответа на свой вопрос. Я протягиваю ему раскрытую пачку, позволяя вытащить сигарету самому, потому что мои пальцы уже значительно начали неметь, и с трудом могли сгибаться под гнётом холода. Поблагодарив меня, он отходит чуть дальше, эстетично зажимая сигарету губами.       Громкий гул отвлекает мое внимание. Поднимаю глаза в небо, наблюдая за взлетающем самолетом. Впечатляющее зрелище. Чувствую себя ребёнком, который впервые отправляется в путешествие. Но, по сути, почти так и есть. Заграницей бывать мне ещё не приходилось. Только все эти мысли разбиваются с крахом о суровую реальность, когда я вспоминаю, что мне придётся неделю провести в шаговой доступности от Антона Шастуна. И я совсем не представляю, как мне вести себя в этой ситуации. Начинаю мечтать о том, чтобы у импровизатора появились какие-то неотложные дела, затопило квартиру, или случилось хоть что-то такое, что помещает ему поехать с нами. Но потом осекаюсь, понимая, насколько это глупо и по-детски. Да и где-то на задворках подсознания я очень хочу с ним встретиться. Хоть и боюсь себе в этом признаться. Потушив сигарету о края мусорки, я делаю глубокий вдох и снова захожу в здание аэровокзала. Погрузившись глубоко в свои мысли, не сразу замечаю, что к Шеминовым присоединился еще и Дима. Зато он замечает меня сразу.       — Иришка-врунишка, сколько лет сколько зим! Иди, обниму!       Журавлев тянет меня в свои медвежьи объятия, сдавливая чуть ли не до хруста в моих костях. Его громкий голос эхом отдается в моей голове. Пароходная сирена и то тише.        — Фу, если ещё хоть раз меня так назовёшь, я не посмотрю на то, что мы с детства знакомы.       Я вяло улыбаюсь, но все же обнимаю друга, а тот задорно щёлкает меня по носу. Я морщусь.       — Все ещё зануда, - подтрунивает надо мной Дмитрий. Закатив глаза, я скептично выгибаю бровь.       — А ты все ещё заноза.       Пока мы обмениваемся колкостями, Дарина и Стас о чем-то негромко спорят, а маленький Демид любознательно оглядывается по сторонам. Буквально секунду спустя, он срывается с места, со всех ног направляясь куда-то в сторону входа.       — Дядя Антон!       — Привет, малой. Как ты вырос!       Сглотнув, резко разворачиваюсь в ту же сторону, куда убежал ребёнок, но сталкиваюсь с глазами цвета изумруда, и словно застываю на месте. Мне так хотелось его увидеть, но вместе с тем, больше всего на свете я мечтала избегать встреч со светловолосым актером. И вот он здесь, передо мной. Держит на руках моего крестника, который радостно обнимает Шастуна за шею. Все эмоции смешиваются воедино. Я даже не понимаю, что чувствую в данную секунду. Наш зрительный контакт продолжается, пока в один момент я не замечаю рядом с Антоном темноволосую девушку, которая счастливо улыбается, поправляя свой алый берет, и кладёт руку на плечо Шастуна. Она что-то негромко у него спрашивает, он так же негромко ей отвечает. А я, кажется, совсем забываю, как нужно дышать.