Зависимые.

От лица Ирины.

      — Дамы и господа, наш самолёт совершил посадку в аэропорту Рованиеми. Погода за бортом замечательная, двадцать пять градусов ниже нуля. Мы благодарим вас за то, что вы воспользовались услугами нашей авиакомпании и поздравляем вас с наступающим Новым годом. Всего доброго.       Улыбчивая стюардесса повторяет заученные наизусть слова, но теперь по-английски. Я вытаскиваю из ушей наушники, хотя по сути, в течение полёта они мне так и не пригодились. Голос мыслей был в сотни раз громче любимой музыки, и как бы я не пыталась расслабиться, все же сидящий позади меня Шастун полностью завладел моим вниманием. Это раздражало до чёртиков. Но чертов запах импровизатора был настолько сильным, что легкие разъедало, словно от кислоты. Мне было бы в сотню раз спокойнее, если бы на соседнем с ним кресле не щебетала Ксения.       Смирнову я знала плохо. Единственное, что мне было о ней известно, так это то, что брюнетка тоже родилась в Воронеже, была одноклассницей Шастуна, и к тому же, являлась близкой подругой Оксаны Фроловой. Мы пересекалась с ней всего лишь пару раз, но пообщаться с ней один на один мне ни разу не удавалось. И сомневаюсь, что мне хочется пообщаться с ней на душевные темы. Сейчас уж точно. Вздохнув, я поднимаюсь со своего места, проверяя ещё раз, не забыла ли я чего. Понимаю, что и Антон со своей подругой решили двинуться в сторону выхода, когда слышу глухой удар. Из-за высокого роста комик не рассчитал расстояние и ударился головой о багажную полку. Я прикусываю губу, чтобы сдержать смешок, но трясущиеся плечи выдают меня с головой и это понятно по выражению его лица. Мы даже не перекинулись парой слов, и это съедало мои мысли большую часть долгого перелёта.       Получив на руки свой багаж, я отхожу в сторону, дожидаясь всех остальных. Организационными моментами заправляет Дарина, и это скорее аксиома. Поэтому я беру уставшего крестника на руки, потому что подруга слишком активно разговаривает по телефону с водителем автобуса, который должен был довезти нас до нашего дома на ближайшие семь дней. Демид удобно устраивает свою голову у меня на плечах, и я чувствую, что после полёта он очень утомился. И я понимаю его. Единственное, о чем я мечтала – это сытный ужин и горячий душ. Но впереди нас ждала двухчасовая дорога на автобусе, поэтому приходилось бороться с сонливостью, сохраняя при этом остатки разума.       — Ир, – Стас негромко зовёт меня по имени. Замечаю в его руках коляску, и аккуратно укладываю полусонного Демида туда. Ребёнок сразу расслабляется, обнимая любимую игрушку.       — Нас уже ждут. Все получили багаж? – Дарина, с неизменной широкой улыбкой на губах оглядывает всех присутствующих и взяв ручки от коляски, бодро направляется к выходу. Она выглядит так, будто нисколько не устала. Я же, хоть и не смотрела на своё отражение в зеркале, была уверена, что сейчас больше была похожа на ходячий скелет. Да и стиль у меня был соответсвующий.       — Тебе помочь?       Знакомый голос, который я привыкла слышать с искорками веселья, проникает в мое сознание. Недоверчиво поднимаю голову на Шастуна, заглядывая в зелёные глаза, которые до этого старалась избегать. Кажется, парень имеет ввиду мой чемодан и рюкзак, которые я тащу на себе. Из меня чуть ли не вырывается истерический смешок. Все так хотят помочь донести мои вещи, но никто даже не думает помочь мне научиться не привязываться к людям. А жаль.       — Нет, спасибо, – сухо отвечаю я, не сумев соблюдать с эмоциями. Плечи импровизатора видимо опускаются, и на секунду мне мерещится, что его расстроило мое обращение. Чувствую внутри укол вины, но с другой стороны, не могу перестать думать о том, что Шастун ведёт себя до ужаса двояко. То признаётся мне в симпатии, оказывая знаки внимания, то из-за банального недопонимания пропадает из моей жизни на три недели, а после, появляется вместе с этой Ксенией. Поэтому я с трудом сдерживаю язвительный порыв отправить его со своей помощью к Смирновой. Во мне снова поднимается злость.       Но она рассеивается, стоит мне только покинуть здание аэропорта и увидеть невероятного размера сугробы блестящего снега. Прямо у входа в здание стоит огромная елка, переливающаяся в свете многоликих гирлянд. Светящиеся фигуры оленей окрашивают улицу и настроение в золотистый цвет. Очень красиво. Но до жути холодно. Даже не смотря на то, что на мне была самая тёплая из зимних курток, под которой была теплейшая худи.       Оказавшись в автобусе, я забираюсь в самый конец, вытягивая ноги на нескольких сидениях сразу. Усталость заставляет меня постоянно зевать. Ребята, тоже вымотанные дорогой, молчат, поэтому атмосфера создаётся убаюкивающая. Но заснуть мне не удаётся, из-за постоянного желания разглядывать пейзаж за окном. Мне кажется, более уютного города в своей жизни я никогда не встречала. Маленькие домики, попадавшиеся на пути выглядели очень мило, создавая какую-то романтику. Везде были развешены гирлянды, новогодние украшения. И с каждой минутой я влюблялась в эти пейзажи все больше. Даже небо здесь было особенным. Не таким, как везде.       Не хочу себе признаваться, но мне поднимает настроение ещё и тот факт, что Антон приземлился на соседнее сидение с Журавлевым, а не с Ксенией, которая одна ютилась в самом начале микроавтобуса. Прислонившись головой к холодному окну, я пытаюсь доказать себе, что это не ревность. Нельзя ревновать человека, который тебе не принадлежит. Ведь так? Да Черт его знает.

***

      Не знаю, кто занимался расселением, но такое ощущение, что этот человек явно решил надо мной поиздеваться. Ибо как иначе объяснить тот факт, что все семь дней мне придётся делить одну кровать с Ксюшей? Самое глупое в этом всем, что Смирнова не была неприятной. Наоборот. Она была в меру любопытной, не лезла туда, куда не нужно было лезть. Даже болтливой ее назвать было нельзя. По сути – идеальная девушка. Но черт возьми, как меня это раздражает! На ее фоне я чувствую себя конченой истеричкой, да и к тому же, заурядной серой мышью. Отвратительное чувство.       Распаковав свои вещи, я чувствую, как веки наливаются свинцом. Но желудок так болезненно стонет, что меня передергивает. Приходится усилием воли заставить себя натянуть вещи потеплее, укрывшись с головой в тёплый капюшон толстовки. Вещи все ещё болтались на мне, и это раздражало. Все сейчас меня конкретно раздражало. Ребята, кажется, собирались пойти перекусить в ближайшую таверну, и я не хотела оставаться сейчас в одиночестве.       — Ир, ты идёшь?       Поднимаю голову на Смирнову, которая вопросительно взирает на меня своими карамельными глазами. И я понимаю, что ее внимание – искреннее, не поддельное. Это заставляет меня чувствовать себя ещё более уязвлено. Она не заслужила такого с моей стороны.       — Да, идём.       Я спускаюсь вслед за девушкой. Внизу, кажется, ждут только нас. Дом был по истине воплощением идеального примера скандинавского дизайна. Словно красивая картинка с просторов интернета или рисовка к новогоднему мультику. Но он по истине был прекрасным. Деревянные стены, обвешенные новогодними украшениями, разноцветные гирлянды, треск поленьев в огромном камине, над которым возвышается огромная плазма и огромный кожаный диван, на котором могут уместиться семеро. Невероятная атмосфера. Будто бы мы попали в декорации к фильму, не иначе. А ещё запах здесь был особенным. Приятный аромат хвойной ели и печенье с изберём и корицей. Я сходила с ума от него. Слишком головокружительное сочетание. Особенно, когда они ещё и смешивались с запахом одеколона импровизатора и тяжелых сигарет с ментолом, которые предпочитал Шастун. Пиздец, Ира. И в какой момент твоя жизнь превратилась в диагноз?       — Иришка-ворчишка, ты чего такая грустная? – я вздрагиваю от громкого голоса Журавлева, нисколько не ожидав, что он закинет мне руку на плечо. Телефон, в котором я последние пару минут строчила сообщение маме, чуть ли не выпадает из рук, но я успеваю вовремя схватить его поудобнее, переводя на бодрого друга недовольный взгляд.       — Сколько дурацких прозвищ у тебя ещё сохранилось в мой адрес?       — Больше, чем ты думаешь, – широко ухмыляется Дмитрий. Он остался таким же, каким я помню его с самого детства – шумным, задорным, беспечным. Но именно таким я его и любила. Как бы он не доставал меня своими идиотскими шутками-самосмейками. — Ну так что, Иришка-дуришка, расскажешь, что случилось?       — С чего ты взял, что что-то случилось? – я убираю телефон в карман, впиваясь упрямым взглядом в Журавлева. Только бы он не понял, что я лгу. Рассказывать кому либо о своих душевных переживаниях и ранах мне не хотелось. Я уже давно похоронила это в себе, превратив свой внутренний мир в кладбище бабочек.       — Ир, – то, что в этот раз он не придумал шутку, говорит о том, что Журавлев мне не поверил. — Я знаю тебя не один год. Можешь не запудривать мне мозги.       — Ну из нас двоих, звание мастера спорта по заслуженному запудриванию мозгов принадлежит явно не мне, – я криво усмехаюсь, вспоминая историю из нашего детства.       — Да не хотел я тогда класс взрывать, оно само вышло! Между прочим, никто до сих пор не догадался, что это был я, – голос друга звучит гордо. Я заливисто смеюсь, принимая поражение. Замечаю на себе пристальный взгляд Шастуна, но парень тут же отводит от моего лица свои глаза. На секунду мне кажется, что в его изумрудах вспыхивает что-то, что немного похоже на ревность. Но потом я решаю, что мне просто померещилось. Или же я просто выдаю желаемое за действительное. — Ну наконец-то, хоть улыбнулась. А то выглядишь, как смерть ходячая.       — С такими комплиментами я не удивлена, что у тебя нет девушки.       — Эй, на больное то зачем?       В такой непринужденной обстановке мы доходим до таверны. К моим щекам тут же приливает жар, стоит нам зайти в тёплое помещение после холодной улицы. Руки еще трясутся, поэтому мне с трудом удаётся расстегнуть замок на плотной куртке. Дима, как истинный джентльмен, отодвигает для меня стул, чтобы я могла присесть. Я хмыкаю, приземляясь на сидение, рядом присаживается Дарина, которая взглядом указывает мне на Шастуна, который садится напротив. Я молча пожимаю плечами, мол, и сама ничего не понимаю. Шеминова недовольно вздыхает, переводя внимание на сына.       Заказанный мною горячий чай расслабляет, наконец даруя ощущение полной согретости. Поесть после долгой дороги – что может быть приятнее? Нотки чабреца действуют на меня успокаивающе, поэтому я просто начинаю клевать носом, чего не сказать о других. Ребята резво обсуждают между собой планы и экскурсии, которые мы обязаны посетить, пока будем находится тут. Меня эти разговоры мало интересуют, поскольку я буду рада выбраться куда угодно. Мне не терпится взять в руки любимую камеру, чтобы запечатлеть вдохновляющие пейзажи Лапландии. Но пока, не мешало хотя бы немного поспать, потому что всю ночь я писала отчёт, чтобы со спокойной душой покинуть Россию на все праздники.       — Ты спать хочешь, да?       Я резко выныриваю из своих мыслей, поднимая голову на подругу.но оказывается, что она разговаривает с полусонным сыном, который выглядел так же устало, как и я. По глазам Шеминовой я вижу, что она пока не готова уходить, впервые за день позволив себе расслабиться.       — Давай я заберу Дема домой?       — Тебя не прикалывает все это? – вздыхает девушка. Я поджимаю губы. Знаю, что подруга старается для меня, и чувствую себя виноватой, потому что не могу ей угодить.       — Я просто устала, завтра все будет хорошо, обещаю, – непонятно, кого именно я хочу в этом убедить: себя или ее, но пока мои слова звучат искренне. И кажется, Дарина мне верит. — Давай, я уложу его.       Я поднимаюсь с места, натягивая на свои плечи свою куртку. Понимаю, что сейчас на улице явно стало холоднее, и меня уже передергивает, несмотря на тепло. Укутавшись в огромный палантин, я беру крестника на руки, и он с удовольствием льнет ближе ко мне. На губах проскальзывает улыбка. Все же детская любовь – это самая лучшая вещь на свете.       — Спасибо, Ир, – я отмахиваюсь от девушки, которая протягивает мне ключи. – Слушай, а ты сама-то дойдёшь?       Я прикусываю губу, пытаясь вспомнить маршрут, по которому мы шли к таверне. Но честное слово, я не помню ни единого поворота, потому что половину пути залипала в свой мобильный, а вторую половину пути перекидывалась шуточками с Журавлевым. Поэтому как сейчас найти нужный дом с ребёнком на руках, я искренне не представляла. И видимо, по моему задумчивому выражению лица Шесинова понимает, что ни черта я не помню.       — Антон, – имя импровизатора подруга произносит быстрее, чем я успеваю на неё среагировать. Кажется, она что-то задумала. – Ты не мог бы проводить Иру, чтобы она не потерялась? Пожалуйста?       Дарина строит комику глазки, ещё более жалостливые, чем даже у кота из мультфильма «Шрек», пользуясь моментом, пока Смирнова вышла в уборную. По ее лицу я понимаю, что именно она задумала, и недовольно стреляю в неё глазами. Но брюнетка только расплывается в загадочной улыбке, а я с трудом сдерживаюсь, чтобы не ударить ее под столом.       — Не нужно, мы и сами можем дойти.       — Ира, ты теряешься в двух одинаковых домах, а здесь чужая страна. Тем более, с тобой Демид.       Прокусываю губу до крови, едва сдерживая порыв съязвить Шеминовой насчёт того, что если она так беспокоится, то могла бы и пойти с нами, но все же сдерживаю свой порыв, пытаясь убедить себя в том, что ничего страшного не произошло. Шастун ведь еще не согласился, верно?       — Да, я провожу.       Делаю глубокий вдох, обещая себе разобраться с подругой завтра. Сил на негативные эмоции уже не осталось, поэтому и спорить ни с кем я не собираюсь. В конце концов, не поубиваем же мы с ним друг друга?       — Спасибин, Тош! – в присущей себе манере отвечает Шеминова, улыбаясь широкой улыбкой.       Демид уже довольно сопел куда-то в область моих светлых волос, обнимая меня своими маленькими ручками, поэтому я не стала церемониться и молча двинулась к выходу, слыша, как Шастун двигался за мной.       Какой гордой я бы не хотела сейчас выглядеть, тяжёлая дверь впереди мне помешала. Потому что с ребёнком на руках я была слишком беспомощной, даже для того, чтобы выйти из помещения без посторонней помощи. Заметив это, Антон любезно открывает мне дверь, пропуская вперёд.       — Спасибо, – тихо шепчу я, не понимая, то ли мне злиться на него, то ли попробовать самой развеять эту неловкость между нами. Я не знаю. И это молчание ломает мне душу.       — Он тяжёлый. Может, я его понесу? – предлагает импровизатор, натягивая на эстетичные длинные пальцы тёплые перчатки. Антон выглядит искренне обеспокоенным, и внутри что-то теплеет по отношению к нему. Но я одергиваю себя. Внутренний голос эгоистично спрашивает, где он был со своей заботой, когда перестал со мной общаться три недели назад? И он ведь чертовски прав. Конечно, в этом есть и моя вина. Я могла сама набрать, написать, тем более был повод – узнать, как он восстанавливается после аварии. Но с другой стороны, это не я кидалась обвинениями в его сторону, и не я кричала на всю больницу о том, что Лика не имела права умолчать о том, что у Попова есть родной сын. А потому, я решила оставить все как есть. Если бы Антон тогда позвонил мне и предложил бы встретиться, я бы не отказала. Но он выбрал тактику молчания. И наверное, это что-то значит. Но я не смогла справиться со своей натурой, и поэтому старалась узнать про самочувствие импровизатора через третьих лиц.       — Нет, все в порядке. Спасибо.       Снова повисает неловкое молчание. Снег забавно скрипит под ногами, слышится смех туристов. Город словно живет своей жизнью, но и в этом есть какая-то свою романтика. И только мы с Антоном просто не знаем, как сломать ту стену непонимания, которая выстроилась за это время между нами.       — Как дела у ребят? – шёпотом спрашиваю я, решив хоть как-то разбавить чёртову неловкость. Это молчание меня убивает.       — Все нормально, – отрываясь от своего мобильного, отвечает импровизатор. Но и разговор выходит каким-то неловким. – Арс, кажется, счастлив. Много времени проводит с сыном.       — И по этому он женится на другой, а не на Лике? – скептически спрашиваю я, вспоминая о приглашении, которое получила пару дней назад. Даже представить себе не могу, что чувствует Самойлова. Зная о ее сумасшедшей к Попову любви, мне кажется, это подобно смерти – видеть, как он счастлив с другой. Мне бы хотелось ее поддержать, но я понимаю, что все мои слова лишь бесполезная капля в море ее боли.       — Это его дело, – пожимает плечами парень. – Я не хочу его судить.       — Очень странно, ведь тогда, в больнице, ты говорил мне совсем другие вещи.       — Ир...       — Не надо, Антон, не оправдывайся, – раздраженно прерываю парня, уже сотню раз пожалев о том, что вообще решила с ним заговорить. Идиотка, Ира, ты просто и-д-и-о-т-к-а.       В прошлый раз мне так не показалось, но в этот раз дорога длилась словно целую вечность. Как будто мы ходили кушать не в ближайшее кафе, а на другой конец Финляндии. Но к счастью, я начинаю видеть наш дом. Руки болезненно немеют от тяжести Демида, но гребанная гордость не даёт мне просто взять и попросить помощи у Антона. Хотя кажется, что ещё немного, и они просто отвалятся. К тому же, пальчики на ногах уже давно задубели из-за холода, исходившего от земли.       — Давай мне.       Шастун все же настойчиво забирает у меня из рук ребёнка, и не передать словами, какое облегчение я испытываю. Кинув на парня благодарный взгляд, я стягиваю зимние сапоги, чувствуя, как холодные пальцы соприкасаются с горячим полом. Это приятно. Правда, приятно. Зайти в помещение, прогретое батареями и камином. Услышать треск поленьев и тишину. Поднимаюсь следом за Шастуном в спальню Дарины и Стаса и тихо прошу его положить крестника на кровать. Он подчиняется, и позволяет мне переодеть мальчишку, которому, кажется, все равно на то, что с ним делают. Когда я покидаю комнату, тихо закрыв за собой дверь, в доме не слышно ни единого звука. Приглушённый свет не давит на глаза, и я чувствую, что ещё немного, и я усну прями на месте. Шастуна вижу на небольшом балкончике, выдыхающего дым в открытое окно. Ловлю себя на мысли, что соскучилась по возможности наблюдать за тем, как он курит. Что-то есть в этом неторопливом действии и в том, как тонкие пальцы импровизатора, покрытые многочисленными кольцами, держат маленький ствол сигары. Жалею, что у меня в руках нет камеры. Такой кадр я бы хотела запечатлеть в красивую фотокарточку. Что-то заставляет меня пойти к нему. Оправдываю себя чувством, сдавливающим легкие и напряжением, давящим на виски. Понимаю, что не курила целый день, и губительная привычка требует быстрее восполнить недостаток никотина в организме.       Антон не оборачивается, когда я захожу на балкон. Но он протягивает мне свою пачку, из которой я нерешительно вытягиваю одну сигарету. Чиркнув зажигалкой, делаю долгую затяжку, прежде чем выпустить дым из лёгких. Только после третей такой начинаю чувствовать, что тело расслабляется. Руки перестают трястись так сильно, и чувства притупляются.       — Ир, слушай, ты была права. Во всем. Я не должен был тебя тогда обвинять, прости меня.       Шастун поворачивается ко мне полубоком, но вот я не могу заставить себя не него посмотреть. Отчего-то в уголках глаз скапливаются слёзы, и я боюсь, что мы пересечемся взглядами, я просто утону в его зелени. Или расплачусь. Но ни тот ни другой вариант мне не симпатизирует.       — Тош, – ласковая форма произвольно срывается с губ. – Мне не нужны твои извинения. Может тогда да, но точно не сейчас.       — В каком смысле?       Его запах снова без спроса врывается в мой мир, заставляя покрыться мурашками. Почему-то сегодня я чувствую его острее, он заставляет мои мысли лихорадочно путаться, а потому, я немного теряюсь, стряхивая пепел в раскрытое окно. Заставляю себя все же развернуться лицом к парню, и заглянуть в его непривычно серьёзные глаза.       — Дело не в том, что мы тогда не поняли друг друга. Дело в том, что при первом же недопонимании ты оттолкнул меня, когда я хотела быть рядом. А потом просто исчез, – каждое слово отдаётся тупой ноющей болью в области сердца. Игнорировать его тяжело, но пока получается. — Я не игрушка, Антон. И я устала от того, что люди этого не понимают.       — А я игрушка?       — Что?       Голос импровизатора охладел. Его доброе лицо выдавало крайнюю степень серьезности. И если до этого момента наш разговор был более нейтральным, то теперь атмосфера стада совсем не уютной. Моя кожа покрылась мурашками. И надо сказать, что далеко не приятными. Волнение комом подкатило к горлу. Мне казалось, что ещё немного – и меня просто стошнит.       — Я виноват перед тобой, и не отрицаю этого. Но я хотя бы извинился. А ты. Ты сама разве не пользовалась мною, как игрушкой? Я был рядом с тобой, я пытался тебе понравиться, – сглатываю, не ожидав, что импровизатор будет так всерьёз об этом говорить. — Ты сказала, что тебе надо разобраться в себе – я дал тебе время. Какие, блять, тут ещё могут быть проблемы? Я не знаю почему, но мне, блять, сносит крышу, когда ты рядом. Но я, сука, все равно пытался тебя понять. А ты? Сначала говоришь, что не готова к отношениям, а потом всю ночь торчишь со мной в больнице, будто я для тебя что-то значу. Прежде чем обвинять других, подумай, а может дело не в них?       — Дал мне время? Серьезно? – по сути, все что сказал Шаст – дерьмовая правда. И если он пытался воззвать к моему чувству вины, то ему это удалось. Я ненавидела себя за каждое слово, сказанное в его сторону, и за то, что была не достаточно внимательна к тому, кто все время был рядом. Но его тон задевает. Он звучит так обвинительно, что я захлёбываюсь в этом гнилом чувстве. — Я действительно приехала к тебе в больницу, потому что ты мне не безразличен. Потому что, блять, думала, что с ума сойду, если на тебе хоть одна царапина окажется! А ты обвинил меня в том, что я не рассказала чужой секрет, когда сама только узнала правду и пропал на три недели, как будто это я от тебя ребёнка скрыла. Оправдывать свою трусость моими проблемами – это слишком низко, Антон. Тем более, что я тебя предупреждала! Я говорила, что пока не готова начинать новые отношения, а ты сказал, что нам нельзя быть друзьями!       Я задыхаюсь, высказывая ему этот монолог. Мы уже давно не церемонимся, переходя на личности, стараясь задеть друг друга побольнее. Меня трясёт не то от злости, не то от приближающейся истерики. Но и Антон выглядит крайне агрессивным. Такое ощущение, что ещё немного – и мы начнём метать друг в друга молнии.       — Ни черта ты мне не объяснила, – рычит импровизатор. – Ни про то, кем был тот парень, ни про то, почему ты избегала меня, как огня! Все эти гребанные три недели я пытался избавиться от твоего образа в своей голове, но у меня нихуя не получилось, Ира. Ты как гребанный магнит, притягиваешь меня к себе, но при этом, продолжаешь держать на расстоянии. Сука, я просто не знаю, что с этим делать!       Я вздрагиваю, когда кулак импровизатора со всей злостью врезается в деревянную балконную перегородку. Впервые находясь рядом с ним, я чувствую себя напуганной.       — Ребят, вот вы где! – голос Смирновой доносится до меня сквозь шум в ушах. Я даже не могу себя заставить перевести взгляд на брюнетку, продолжая упрямо смотреть в изумрудные глаза импровизатора. «Мне, блять, сносит крышу, когда ты рядом». Пиздец, Ира. Просто тотальный пиздец. — Все хорошо? Мне кажется, я слышала какие-то крики. Антон?       И это ее ласковое «Антон» сейчас жестко задевает меня. Он ей нравится, и меня безумно это бесит.       — Все просто замечательно, – буквально выплёвываю я, наконец отводя пристальный взгляд от актёра.       — Я помешала?       — Нет, Ксюх. Не помешала, – хрипло отвечает Шастун. Я снова поднимаю на него недовольный взгляд. – Что-то случилось?       — Я просто узнала, что вы пошли домой и тоже решила пойти отдыхать. Но если нужно, я могу уйти...       — Лучше я пойду, – мой голос звучит невероятно сухо. Но на самом деле, это спокойствие является напускным. Внутри же меня разрывает от эмоций. Кажется ещё чуть-чуть, и мое тело просто разорвёт от обиды и боли, накопленной за это время. Видимо, Шаст зря времени не терял, уплотнив своё общение с Ксенией. Иначе почему она смотрит на него с такой щенячьей надеждой?       Покидая балкон, я ненароком задеваю плечо Шастуна. Внутри меня разливается тупое чувство. Такое мерзкое, что меня воротит. Какое-то опустошение, наполненное отчаянием. Словно в каком-то трансе я дохожу до комнаты, скидывая свои вещи на кровать. Плевать на чёртову аккуратность. Плевать вообще на все. На автомате я встаю под упругие горящие струи полы, прислоняясь головой к холодной плитке. А потом все происходит, словно в замедленной съемке. Из глаза выкатывается слеза. Потом ещё одна и ещё одна. И я уже не замечаю, как или слёзы переходят в беспорядочный рёв. Я скатываюсь спиной по стене, утыкаясь в мокрые колени, словно маленькая девочка. Внутри меня такая боль, будто сломали все кости. А в голове всего лишь одна мысль. Когда станет хоть немного легче?

***

      Следующий день с самого утра попросту не заладился. Раньше тридцать первое декабря для меня было наполнено какой-то магией. Когда весь день просто смотришь советские фильмы, нарезая тонну салатов, которые потом вы пытаетесь доесть как минимум две недели. Когда вы дарите друг другу самые сокровенные подарки, или прячете их под елкой так, чтобы никто не узнал. Когда за окнами валит крупный снег, а ты завороженно наблюдаешь за медленным танцем изящных снежинок.       Сегодня все было совсем не так, как в моем детстве.       Никакой магии. Только жутко болящая голова, опухшее лицо и нереально дерьмовое настроение, которое, казалось бы, уже ничего не сможет исправить. Меня раздражал каждый звук, каждый лишний щелчок. Такое ощущение, будто бы я проснулась после недельного запоя. Сколько я ревела, сидя на холодном кафельном полу в ванной? Только одному Богу известно. Знаю только, что когда у меня уже не осталось слез, и я все же решила покинуть своё убежище, Смирнова уже сладко сопела в подушку, совсем не обращая внимания на мои рваные всхлипы.       «Ты как гребанный магнит, притягиваешь меня к себе...»       Я пытаюсь выбросить из головы пробирающие до мурашек слова Шастуна. Но я не могу не думать, о том, что он сказал. По сути, импровизатор просто признался мне в чувствах. А Смирнова своим появлением все испортила. Сколько ты ещё будешь обвинять других в своих проблемах, Кузнецова? Признайся, что ты просто струсила.       Я благодарна ребятам за то, что ни один из них ни слова не сказал про мои красные глаза. То ли макияж спас ситуацию, то ли друзья решили тактично умолчать о моем отвратительном внешнем виде, не знаю. Да и появление Позовых завладело всеобщим вниманием, поэтому мне не составило труда тихо улизнуть из дома, под предлогом похода в магазин. Мне просто необходимо было проветрить мозги. Общаться ни с кем не хотелось. Я избегала даже Дарину, в глазах которой видела немой вопрос. Кинув ей сухое «не сейчас», я не хотела ее обидеть. Просто я не хотела снова воспроизводить наш с Антоном диалог. Да и все же, внутри была какая-то злость на девушку за то, что она снова залезла туда, куда ее не просили.       Не могу сказать, что вечером мне стало лучше. Этот шлейф незаконченного разговора душил меня изнутри. Но вино, которое я купила для поднятия настроения, помогло притупить обиды и даже вовлечь меня в суетную подготовку праздничного стола к новому году, до которого оставалось всего пара часов. По телевизору кто-то нашёл единственный русский канал, на котором показывали ни что иное, как любимую «Иронию судьбы», которую каждый из нас смотрел по меньшей мере раз двадцать. Это забавно, что даже несмотря на нахождение в другой стране, советское кино все равно остаётся рядом. Но один факт все же не давал мне полностью расслабиться. Ведь Ксюша и Антон все время находились рядом. Я старалась не обращать на них внимания, но даже слепой бы не заметил, как она неловко касается его, как улыбается ему, смущённо опустив глаза. И это выводило меня из себя. Больше всего злило поведение Шастуна. Вчера он говорил, что не может выкинуть меня из головы, а сегодня он уже так мило беседовал со Смирновой, как будто не было вообще никакого разговора. Будто бы не было никаких чувств. Не выдержав, я хватаю за горлышко бутылку, которая была уже наполовину пуста и убедившись в том, что пока моя помощь никому не нужна, скрываюсь на балконе, только бы не видеть эти до остервенения милые лица брюнетки и импровизатора. Наплевав на то, что пить в одиночестве – признак алкоголизма, я сажусь прямо на пол, и вытаскиваю из пачки очередную сигарету. Сегодня они заменяют мне друзей.       Представляю, как жалко выглядит это со стороны. Одна сижу в юбке на полу с бутылкой красного сухого, и выпускаю токсичный дым прямо в воздух, а не в окно. Но сейчас это волнует меня меньше всего. Видимо, у меня просто врожденный дар отталкивать от себя всех, кто мне дорог. А может, мне просто судьбой назначено одиночество. И нам с Шастуном реально не по пути. Только почему, блять, так больно от мысли, что он может быть с другой? Стоит мне представить, как он целует Смирнову, как его руки блуждают по ее телу – сразу передергивает.       Даже врагу такого не пожелаешь.       Я снова делаю глоток прямо из горла, морщась от кислоты напитка. Сигарета сменяется сигаретой. Я даже не представляю, сколько времени я просто сижу, облокотившись на деревянную стенку.       — Так и знала, что найду тебя здесь, – Женский голос заставляет меня вырваться из своих мыслей и перевести глаза на неё. Катя садится рядом со мной, забирая из моих рук бутылку и делая внушительный глоток вина. – Фу, как ты пьёшь эту кислятину?       — Годы опыта, – хмыкаю я, туша последний окурок в переполненную пепельницу.       — Ну, рассказывай. Как давно у тебя это?       — Что «это»?       — Как давно ты влюблена в Шастуна? – прямолинейно спрашивает Позова, не сводя с моего лица пристального взгляда. Я сглатываю, вопросительно взирая на брюнетку. — Ой, да брось. Я видела, как ты на него смотришь. Так смотрят только тогда, когда с ума сходят от любви.       — Между нами ничего нет, – равнодушно отвечаю я, словно меня нисколько это не волнует. Только внутри словно огнём легкие полоскает.       — Ну, если ты так и позволишь ей проводить с ним все свободное время, то между вами ничего и не будет, – хмыкает Катя. Я вздыхаю. С девушкой мы общаемся ещё реже, чем с Дариной, но если и общаемся, то ей всегда каким-то образом удаётся залезть в самые сокровенные уголки моей души. Чертова проницательность. — Слушай, Ир. Я понятия не имею, что у вас там произошло, но я вижу, что ты смотришь на него, когда он не смотрит на тебя, и как он тайком наблюдает за тобой, когда ты не замечаешь. Вам просто нужно поговорить.       — Мы вчера уже поговорили, – грустно хмыкаю я, смаргивая накопившиеся слёзы. — Только стало ещё хуже, как всегда.       — И ты решила, что Ксюша лучше с этим разберётся? – с сарказмом спрашивает девушка. Я пожимаю плечами.       — Может, ему с ней будет спокойнее. От меня ведь вечно одни проблемы, – я истерично хватаю вино в свои руки, залпом допивая остатки из бутылки, но алкоголь вовсе не притупляет боль, как мне бы того хотелось.       — Что за упадческие мысли, Кузнецова? Давай, оставляй их в этом дерьмовом году и пойдём встречать новый. Вставай. Давай, вставай быстрее. А то праздник без нас начнётся       Я хмыкаю, поражаясь тому, как она легко смогла запудрить мне мозги. Но может быть, Позова и права. Пора выкинуть из жизни все то дерьмо, накопившееся за это время здесь и сейчас. В конце концов, как встретишь Новый год, так его и проведёшь, верно? Я хватаюсь за руку подруги, поднимаясь с пола. До этого момента мне казалось, что вино нисколько не повлияло на мой организм, но когда мир пошатнулся, я поняла, насколько уже опьянела. Обняв подругу, я выхожу следом за ней в гостиную, где уже был накрыт невероятной красоты стол.       — Ну где вы ходите? – ворчливо спрашивает Дима, деловито поправляя очки.       — Ну, коть, девочки просто решили посекретничать. Не злись.       Брюнетка ластитится ближе к мужу, целуя его в небритую щеку. Позов тут же широко улыбается, обнимая ее за талию. Я тоже улыбаюсь. Хотелось бы мне, чтобы меня кто-то полюбил также. Я перевожу глаза на Антона. Они с Димой о чем-то забавно спорят, разражаясь громким смехом на все помещение. Смирнова же наблюдает за ними с другого конца комнаты.       — Ир, все в порядке? – на моем плече врун оказывается рука Шеминовой. Я поворачиваюсь лицом к подруге. Сегодня мы не перекинулись даже парой слов.       — Да.       — Простишь меня?       — Только если ты больше не будешь лезть в мою личную жизнь, – хмыкаю я, позволяя подруге обнять себя.       — Ничего не обещаю, – смеётся Дарина, чмокая меня в щеку.       — Девчонки, берите ручку и листочек, быстрее. Уже президент говорить начинает!       Я улыбаюсь, вытягивая для себя одну ручку и маленький клочок бумаги. По телевизору действительно вижу новогоднее обращение президента, но не могу заставить себя его слушать. Не знаю, откуда пошла традиция сжигать бумажки с желаниями, но почему-то именно ее обожала больше всего в этом празднике. Хотя это странно – ты до пепла сжигаешь то, о чем мечтаешь. Но в этом есть что-то загадочное.       — Давайте, пора поджигать!       Черкнув на бумажке всего два слова, я вытаскиваю из кармана зажигалку, поджигая листок. Запах гари тут же заполняет гостиную, но под градусом эмоций , он не кажется противным. Бросив пепел в бокал с шампанским, я залпом осушаю напиток, слегка поперхнувшись. Поморщившись, я чувствую, как меня утягивают в общие объятия чьи-то руки, но голова слишком мутная, чтобы что-то соображать. Слышу, как Журавлев вслух начинает отсчитывать удары курантов, и с радостью присоединяюсь к другу вместе со всеми остальными.       — Десять... восемь... пять.. три... два... один... С Новым годом!       Громкие аплодисменты разносятся на всю гостиную, а ребята звонко открывают бутылки с шампанским. Я счастливо улыбаюсь, наконец отпустив все то, что весь день портило мне настроение. Сейчас я просто наслаждаюсь моментом и как ребёнок радуюсь наступлению нового года. Случайно пересекаюсь взглядом с Антоном всего на секунду. Но то, что парень искренне мне улыбнулся, заставляет что-то внутри ласково трепещать. А внутри по венам растекается всего одно желание. Быть счастливой.

***

      Приятная усталость разливается по телу. Несмотря на то, что погода сегодня выдалась неприятно морозной, на моих губах играла искренняя улыбка. Руки, которые уже не согревали даже кожаные перчатки, сжимали фотоаппарат, готовясь в очередной раз запечатлеть красивый кадр. Таких сегодня мною было сделано более сотни. Но пейзаж, раскинувшийся вокруг, был действительно волшебным. Белый снег искрился в свете разноцветных гирлянд. Сугробы были выше меня ростом, но мне даже это нравилось. Я чувствовала себя маленькой девочкой, которая попала в сказку. Территория деревни Санта-Клауса, куда мы выбрались на следующий день после нового года, была просто огромной. Здесь пахло какой-то магией. Хоть от детства не осталось ни следа, тут все же каждый мог почувствовать себя школьником. Лично я почувствовала себя словно в Хогвартсе во время празднования рождества. Даже аромат казался похожим. Сливочный крем, свежие ели и имбирное печенье. Просто и со вкусом.       Заметив небольшого оленёнка, я навожу на него камеру, нажимая кнопку съемки. Проверяю кадр, отмечая, что даже свет тут лежит идеально.       — Ир, идёшь с нами греться?       Кивнув головой, я убираю камеру в сумку, закидывая ту на плечо. Засунув руки в карманы красной куртки, я отправляюсь следом за ребятами. Оказавшись в помещении, кровь тут же приливает к моим щекам. Стряхнув снег с капюшона, кидаю на себя поспешный взгляд в зеркало. Щеки приобрели багровый оттенок из-за мороза, а волосы неестественно растрепались под шапкой. Но зеленые глаза, подведённые синим карандашом, приобрели несвойственный себе блеск, что не могло не радовать. Может быть, мне просто не хватало немного сказки в жизни?       — Не хотите написать письмо Санте? – спрашивает Оксана, указывая куда-то в сторону почтового ящика, охраняемого эльфами.       — А не поздно ли? – хмыкает Дима Позов, с присущей ему скептичностью.       — А разве для чуда нужно определенное время?       Никто не решается спорить с Сурковой. Поэтому мы все же берём себе по листочку и бумажке, отходя в разные углы помещения. Как ни странно, в моей голове нет мыслей. Поэтому я совсем не знаю, что можно написать. Будь я снова в плохом настроении, которое с недавних пор вошло в привычку, может быть, было и проще. Простояв так пару минут, пишу всего пару предложений и воодушевленно отправляю их в почтовый ящик, ни разу не сомневаюсь в том, что загаданное никогда не сбудется. Таковы законы жизни.       — Блять, прости Ир.       Стоит мне отойти от ящиков, я случайно врезаюсь в Антона, по запаху определяя, что это он. А ещё по целому табуну мурашек, пробежавшему по моей коже. Я поднимаю глаза на парня, снова утопая в зелени. Поговорить нормально нам так и не удалось. Поэтому каждый такой случайный контакт усиливал неловкость между нами. Мы оба вели себя как дети, но ни один из нас не делал первого шага к примирению.       — Ничего, – выдыхаю я.       Мне с трудом удаётся отвести глаза и двинуться к буфету, где я покупаю себе ароматный какао с маршемелоу. Горячий стаканчик приятно покалывает пальцы, практически их обжигая. Но после такого мороза – это то, что нужно. Я делаю глоток, прикрывая глаза от приторной сладости напитка. Как будто эта сладость может спасти меня от горькой реальности.       Присев за один столик с Дмитрием, я делаю глубокий вдох, расплываясь в легкой полуулыбке. Слишком люблю древесные ароматы.Я решаю убрать в камеру хранения свою сумку с фотоаппаратом, потому что видела здесь упряжку с хаски, и даже захотела на ней прокатиться. Правда пока я морально была не готова выходить на улицу. А вот ребята, видимо уже согрелись. Поэтому у меня не осталось иного выхода, как пойти вслед за всеми. Иначе я рисковала потеряться на этой огромной территории. Задумавшись над тем, что возможно, стоит ещё раз попробовать поговорить с Антоном, я поскальзываюсь на тонкой корочке льда, спиной ударяясь о тропинку.       — Твою мать! – шиплю я, потирая ушибленную часть тела. Замечаю, что Ксения каким-то магическим образом снова оказалась рядом с импровизатором. И мысли тут же развеялись, словно их и не было.       — О, Иришка сделала сальтишку, – звонко смеётся Дима, за что получает мой недовольный взгляд. Придурок.       — Давай руку.       Антон протягивает мне руку, хотя меньше всего я ожидала этого жеста от него. Ксения, видимо, тоже. Но если выбирать между тем, чтобы принять помощь от комика или продолжить сидеть на холодной земле, я, пожалуй, выберу первый вариант. Схватившись за Антона, я встаю на ноги, оттряхивая джинсы от снега.       — Спасибо, – шёпотом произношу я, на что Шастун молча кивает. И только Журавлев продолжает громко смеяться, заставляя меня раздраженно поморщиться. Слепив снежок из первого попавшегося сугроба, я кидаю его в друга, попадая куда-то в область шеи. Парень тут же затыкается, недовольно глядя на меня своими голубыми глазами. Не проходит и секунды, как он запускает в меня ответным снежком, но промахивается, и попадает в Позова. Точнее, в его очки.       — Ну, Видит Бог, я не виноват.       И тут развязывается самая настоящая война. Каждый наперебой лепит снежки, кидая их в первого попавшегося. Причём совсем не важно, кидал ли в тебя этот человек, или нет. Мы просто дурачимся, словно маленькие дети. Я смеюсь, не успевая отряхиваться от снарядов. Руки покалывает от большого количества снега, пальчики уже давно перестали меня слушаться. Но несмотря на дикий холод, веселье грело кровь. Пока кто-то не запустил своим снежком прямо в мой воротник. Поморщившись, перевожу взгляд на компанию, по глазам пытаясь вычислить того, кто это сделал. Но снова поскальзываюсь на корочке льда. Шастун замечает это, громко надо мной посмеиваясь, но сам поскальзываюсь на месте и падает спиной в сугроб. Я смеюсь, отмечая, что жизнь не всегда бывает несправедлива.       — Ты там живой? – со смехом спрашивает Шаста Дима, лепя новый снежок, пока Антон этого не видит.       — Я в порядке, - светловолосый переворачивается лицом, показывая большим пальцем вверх. Все его лицо покрыто мелкими снежинками, от которых актер сейчас комично отплевывался, вызвав у меня на губах улыбку. В него тут же прилетает снежок Журавлева, и его голова снова падает обратно в сугроб, под громкий смех ребят. – Сука!       Я не могу сдерживаться и начинаю громко смеяться, со стороны слыша, что Смирнова тоже не могла больше делать вид, будто ее происходящее совсем не веселит. До этого она просто стояла в сторонке, не ввязавшись в этот импровизированный бой, но теперь ее лицо украшала белоснежная улыбка.       — Тебе смешно? – громко спрашивает Антон, приподняв свое красное лицо. Отрицательно качаю головой, но остановить смех мне не удается, отчего на глазах выступают слезы.       — Лови ее! – воинственно вскрикивает Позов, и когда я поднимаю взгляд, то натыкаюсь на выбирающегося из снега Антона. Вся его одежда была ужасно мокрой и мятой. Волосы были взъерошены, в некоторых местах еще не растаял пушистый снег. Антон угрожающе надвигается на меня, с ухмылкой на губах. В зеленых глазах плещется что-то озорное и одновременно пугающее. Престав смеяться, я начинаю отходить назад, но Антон в два счета преодолевает расстояние между нами и с легкостью перекидывает меня через плечо, заставляя громко вскрикнуть.       — Антон, пусти! – Шастун отрицательно качает головой. Я начинаю дергаться в его руках, но колено снова напоминает о себе резкой болью, отчего едва слышно из меня вылетает маты. Слышу как импровизатор хмыкает, и врезаю ему кулаком по спине, но сквозь куртку он явно ничего не чувствует, только потешаясь надо мной хриплым смехом. Его руки крепко поддерживают меня за талию и под коленями. И не злись я сейчас, сказала бы, что чувствовать тепло его прикосновений – это приятно. Но в данную секунду единственное, о чем я думаю – как бы выбраться из его железной хватки. Но я даже пискнуть не успеваю, как уже лечу головой в сугроб. К счастью, он оказывается не таким жестким, как я думала, но холодный снег сразу проникает под все труднодоступные места, заставляя меня недовольно морщиться. Самое противное, когда снежные хлопья оказываются под курткой, и мне становиться настолько холодно, что я тупо хватаю ртом воздух, надеясь, что ощущение льда на моей коже пройдет как можно скорее. – Я тебя ненавижу, Шастун!       — Я это уже понял, – хмыкает импровизатор.       — Вытащи меня, – недовольно прошу я, протягивая руку. На мгновенье мы забываем о том, что были в ссоре и старались друг друга активно избегать. Сейчас не было ни обиды не злости. Просто дружеские забавы и не более того. Комик выдыхает, но протягивает мне руку. Хватаюсь за него как можно крепче, а потом тяну светловолосого на себя, в результате чего, он падает рядом со мной в сугроб.       — Блять, Ира!       Я смеюсь, отряхивая руки от снега. Тело уже пробивала дрожь, потому что каждый кусочек моей одежды уже давно промок. К телу приливает жар, но я не уверена, что это от холода.       — Один-один, – хмыкаю я.       Лицо импровизатора оказывается слишком близко ко мне. Улыбка слетает с губ, и я уже не чувствую себя так уверено, как это было раньше. Сглотнув, смотрю в глаза Шастуна, не имея возможности от него оторваться. Да и он тоже не спешит отводить взгляд. Вокруг, будто бы, больше никого нет. Только я и он.       — Эй, голубки, мы вообще-то замёрзли. Может, пойдём уже, или вам по приколу в снегу валяться?              Голос Позова рушит полностью атмосферу этого момента, заставляя меня смущённо покраснеть от осознания, что ребята все это время просто наблюдали за нами. Выбравшись из сугроба, мы снова с Антоном отдаляемся друг от друга. И я имею ввиду совсем не физическую дистанцию.

***

      Никто и не сомневался в том, что утром третьего января я проснусь с адским ознобом и противным кашлем, который заставлял мои легкие сгорать в адском пламени. В мыслях я проклинала Шастуна за то, что он додумался кинуть меня в сугроб. Мой организм был слишком истощён стрессом и недоеданием, поэтому первое же переохлаждение привело к тому, что я свалилась с температурой. Обидно, что это произошло во время отдыха. Вместо того, чтобы гулять вместе со всеми, теперь я даже не могу встать с кровати, потому что у меня адски раскалывается голова.       Дарина напоила меня всякой дрянью, клятвенно пообещав, что к вечеру должно стать лучше. Но даже малейшее движение приводило к боли. Я не могла встать для того, чтобы просто сходить в туалет, не говоря уже о прогулках. Да и не хотелось, чтобы меня видел кто-то в таком разбитом состоянии. Болеть я любила в одиночестве, потому что в этом шатком состоянии мой характер становился просто прескверным и донельзя капризным. Поэтому, когда ребята покидают дом, я выдыхаю. Прикрыв глаза, обнимаю крепче своего медведя, без которого просто не могу уснуть и сворачиваюсь в маленький комочек. От своего состояния мне хочется расплакаться. Настолько беспомощной я себя не чувствовала почти никогда. Каждую клеточку тела как будто ломало изнутри. Разбитость давила на виски, и я надеялась, что пару часов сна поможет мне хоть немного сбить температуру.       Но через час мне так дико захотелось пить, что в горле будто бы образовалась пустыня Сахара. Голова адски кружилась, но мне пришлось заставить себя встать. На лестнице мне показалось, что я не дойду. Мир вокруг троился, поэтому я не могла адекватно понимать, куда нужно наступать. Спускаться пришлось по стенке. С трудом налив себе стакан воды, я трясущимися руками опрокинула его себя, чуть не забрызгав всю кухню. Отвратительное состояние.       Вдруг, я слышу мужской голос, который раздаётся со стороны входа. Нахмурившись, прислоняюсь руками к столешнице, чувствуя, как внутри разливается некая настороженность. Но я понимаю, что второй раз осилить передвижение по огромной территории дома мне не удастся, слишком сильно кружится голова. Звук становится ощутимее, и меня серьезно начинает это напрягать. До того момента, как на кухне не появляется сам источник шума. Жизненные шутки начинают казаться мне все более ироничными.       — Да мам, я передам. Я тоже тебя люблю. Пока, – Шастун убирает телефон в карман, и поднимает глаза на меня. Он выглядит очень уютно в этой чёрной оверсайз куртке, из-под которой торчит клетчатая рубашка и в чёрных спортивных штанах. У меня перехватывает дыхание. Но возможно, это из-за сдержанного приступа кашля, а я уже превратила все в розовые сопли, словно в дешевом бульварном романе. Фу, Кузнецова, с каких пор ты так любишь ваниль? Антон, вероятно, тоже оглядывает мой внешний вид. — Тебя выплюнула радуга?       Парень смеётся, явно намекая на мою розовую пижаму, на которой изображён маленький единорог. Я закатываю глаза, складывая руки на груди, чтобы отвлечь внимание импровизатора от этой части тела.       — Очень смешно, – с сарказмом отвечаю я, закатывая глаза. – Почему ты вообще здесь, а не со всеми?       — Я не фанат детских магазинов, – хмыкает Шастун.       — И как это Смирнова тебя отпустила?       Понимаю, что без опоры голова начинает кружиться в два раза сильнее, а тело меня вовсе отказывается слушаться. Я почти падаю, поэтому резко хватаюсь за столешницу, болезненно морщась. И почему именно Антону приспичило вернуться домой и видеть меня в таком состоянии?         — Блять, Ира, зачем ты вообще встала? Иди обратно в постель.       — Эй, – тон актёра меня возмущает, и игнорируя тот факт, что он прав, я раздраженно начинаю ерничать. – Какого черта ты на меня кричишь?       — Ира, иди. в. кровать, – игнорирует мои реплики парень.       — А что если не пойду? – словно ребёнок спрашиваю я, хотя ещё немного, и мои ноги просто откажутся держать вес моего тела.       — Блять, какая же ты упрямая, – закатывает глаза импровизатор. А потом неожиданно земля исчезает из-под ног, оставляя только ощущение тёплых рук на моей талии.       — Шастун, поставь меня на место! – хриплю я, но у меня нет сил сопротивляться, потому что мышцы словно атрофировались. Да и не могу отрицать того факта, что мне приятно. Но что-то заставляет выёживаться, мучая Антона.       Импровизатор относит меня в комнату, опуская на мягкую постель. А потом молча уходит в другую комнату, заставляя мое сердце расстроенно рухнуть куда-то вниз. Чувство гребанного одиночества снова поселяется где-то в районе солнечного сплетения.       Кузнецова, могу тебя поздравить. Звание «клиническая идиотка» определенно принадлежит именно тебе.       Однако спустя три минуты, светловолосый возвращается обратно, с чашкой горячего чая в руках, и уже без верхней одежды. Он протягивает его мне. И по-моему, я влюбляюсь в него все больше. Шастун продолжает терпеть меня несмотря на все, что было. И это так, важно?...       — Антон... спасибо.       — Пустяки.       — Останешься? – просьба слетает с губ раньше, чем я успеваю подумать о ее правильности. Скидываю это на свое состояние, хотя сама понимаю, что даже больная голова не является аргументом. Я просто хочу быть ближе к нему. И сама себя в этом не узнаю. — Фильм какой-нибудь посмотрим. Места на двоих хватит.       В доказательство этому я освобождаю импровизатору вторую половину кровати. Антон хмыкает, но ложится рядом. Я улыбаюсь себе под нос, хотя эта улыбка отдаётся болью в висках.       Укрывшись пледом почти до носа, я кладу голову на подушку, едва касаясь головой плеча Антона. Запах Шастуна и разливающееся тепло успокаивали нервную дрожь в частях моего тела. Но разбитость, присущая такой температуре, не давала возможности мыслить адекватно. Актёр нашел на телевизоре стс, по которому транслировали «Один дома», и я бы с удовольствием уделила время просмотру любимого новогоднего фильма, если бы парфюм Антона не дурманил мой разум ещё больше, чем болезнь. Собственно поэтому, я ерзала по кровати, стараясь принять позу, в которой мне было бы удобно уделять внимание просмотру фильма, а не импровизатору. До тех пор, пока Шастун не выдержал и не приобнял меня за талию, пододвинув максимально близко к себе, дав возможность удобно уместиться головой на его грудной клетке.       — Так лучше?       — Угу.       Теперь я вообще потеряла возможность здраво рассуждать, но вот чувство уюта даже немного облегчило озноб. Тем более, от молодого человека исходило такое тепло, что нельзя было не согреться. И именно это помогло мне провалиться в сон на некоторое время, что так нужно было больному организму. Может быть, это мне приснилось. Но было такое ощущение, что все это время Шастун молчаливо перебирал пальцами мои волосы, помогая чувствовать мне себя в безопасности.       Когда я просыпаюсь, первая моя мысль – подушка слишком жесткая, чтобы спать на ней. Но когда до меня доносится тихое сопение, я понимаю, что уснула прям на груди Антона. Парень видимо тоже не стал досматривать комедию до конца, заснув на пару со мной. За окном уже наступил вечер. Состояние было каким-то потерянным, но как ни странно, температура все же снизилась, и теперь я чувствовала себя относительно нормально.       Перевожу глаза на Шастуна, наблюдая за его спокойным лицом. Улыбаюсь своим мыслям, аккуратно убирая с его лица прядку светлых волос. Парень немного морщится. Он выглядит таким безобидным во сне. Мне вдруг приходит в голову мысль, что просыпаться и видеть его, оказывается, приятно.       Слышу внизу голоса. Значит, ребята уже вернулись. Я морщусь.       — Антон, – я аккуратно кладу руку на плечо парня, слегка сжимая его. Парень щурится, недовольно раскрывая глаза.       — Мм? – парень широко зевает. Я хмыкаю. — Я не сплю.       — Ага, я вижу. Там ребята пришли.       — Уже? – парень сонно приподнимается на локтях, протягивая руку к своему сотовому. Замечаю пару сообщений от Ксюши, но делаю вид, что смотрю совсем в другую сторону. — Как ты себя чувствуешь?       — Нормально, – пожимаю плечами. Есть ещё некая разбитость, но хотя бы озноб пропал.       Парень тянется губами к моему лбу, слегка его касаясь, чтобы проверить температуру. Чувство настолько приятное, что на губах произвольно растекается улыбка. И именно в этот момент в комнату входит Смирнова. Девушка окидывает нас подозрительным взглядом, вопросительно выгибая бровь.       — Ира, ты как? – своё недовольство девушка скрывает очень быстро, натягивая на лицо маску. Я хмурюсь.       — Температуры уже нет, – заключает и импровизатор, поднимаясь с кровати. Сразу становится как-то пусто внутри.       — Мы поесть принесли. Спускайтесь, если хотите.       Шастун кивает и молча покидает комнату, ни слова не сказав мне. Это задевает. Неужели у них со Смирновой действительно что-то есть?       — Как погуляли? – я стараюсь развеять эту гнетущую тишину, которая образовалась с того момента, как ушёл импровизатор.       — Нормально, – сухо отвечает девушка, убирая в шкаф свою одежду. Решаю больше не пытать судьбу, и просто утыкаясь в свой сотовый. – Ир, слушай. Можно тебя спросить?       — Попробуй.       Тон девушки уже говорит о том, что этот разговор мне не понравится. Но я поднимаю на неё внимательный взгляд, сталкиваясь с взволнованными карими глазами.       — У вас с Антоном что-то есть?       — С чего ты это взяла? – я стараюсь держаться уверено, но нездоровое состояние не даёт в полной мере мне натянуть на себя безразличную маску.       — Не пойми меня не правильно. Просто... Антон мне очень нравится. Но иногда бывает такое ощущение, что вы с ним...       — У нас с Антоном ничего нет, – я перебиваю брюнетку. Правда даётся мне не так просто, как казалось. Подсознание язвительно добавляет «по твоей вине». Но услышав эту информацию, девушка, кажется, выдыхает.       — Прости. Мне было важно это услышать.       Я выдавливаю фальшивую улыбку, но нужно быть идиотом, чтобы поверить в ее искренность. Но ведь я сказала ей правду. Тогда почему внутри так противно, будто я совершила самую большую ошибку в своей жизни?       Потому что тебе хотелось бы, чтобы у вас с Шастуном что-то было. Но только что собственноручно ты отдала этот шанс другой.

***

      Морщусь от резкого вкуса коньяка на языке, закусывая его лимонной долькой. Ставлю стакан на стол, снова наполняя его алкоголем. Картинка перед моими глазами столь расплывчата, но даже это не убеждает меня в том, что пора остановиться. Часы показывают три часа ночи. Не знаю, сколько времени я провела на этой кухней в тотальном одиночестве. Пить в одиночестве в этом доме стало для меня какой-то негласной традицией. Весьма печальной традицией.       Я даже не помню, по какому поводу решила устроить этот банкет. Просто весь день Антон с Ксюшей мозолили мне глаза. Смирнова, видимо, решила перейти в полное наступление. И такое ощущение, что Шастун был не против. Может быть, это не достаточно веская причина, чтобы превратиться в алкоголичку, но это трудно вывезти, когда проблемы наваливаются одна за одной. Я просто слабачка. Вместо того, чтобы решить проблему – решила залить ее коньяком, который нашла в холодильнике. Просто внутри поселилось такое гадкое чувство, что тошнота подкатывала к горлу от боли. И дело было вовсе не в моей простуде, которая почти прошла. Дело было в душевных ранах, которые все еще не затянулись. Более того, я как идиотка продолжала наступить на одни и те же грабли, которые врезались в мою жизнь огромными шишками. А потом сидела над разбитым корытом, утирая чёртовы слёзы.       Я чувствовала себя истеричкой, которой только дай повод поплакать. Жертва, так, кажется, называют таких, как я. Жертва собственных ошибок, если точнее. Снова залпом осушаю стакан, не понимая, зачем продолжаю. Продолжаю ломать себе жизнь со скоростью света.       — Ира?       Я вздрагиваю. Блять. Почему всегда он?       — Нет, это не я.       Хмыкаю, понимая, насколько глупо себя веду. Определенно, пол литра дорогущего коньяка сильно ударили мне в голову.       — Что за повод? – сухо спрашивает Шастун, обращая внимание на полупустую бутылку. Отлично, теперь он ещё и злится на меня. Почему он такой странный?       — А тебе Ксюша разрешила с другими девочками разговаривать? – язвительно фыркаю я, сдувая прядь лохматых волос. Моя речь звучит нечленораздельно, но обрывки слов понять можно.       — Что ты несёшь, Ира?       — Я все знаю, – икнув, я тихо ойкаю. Мир перед глазами кружится, но глаза Шастуна я вижу нереально четко. – Она без ума от тебя. Совет вам да любовь. Детишек побольше, и все такое. Красивая пара.       Я тянусь к очередной стопке, но Антон отнимает ее у меня. Поднимаю на него свой недовольный взгляд. Но больше чем уверена, что выгляжу я жалко.       — Тебе хватит, – жестко отрезает он. Непривычно видеть его таким серьёзным.       — Это тебе хватит мне указывать! Дай сюда!       Импровизатор фыркает, убирая бутылку на самую верхнюю полку. Я закатываю глаза, и поднимаюсь с места, чтобы продемонстрировать ему, что мне абсолютно наплевать на его запреты. Но стоит мне только встать на ноги, как вселенная начинает кружиться, словно на колесе обозрения. Я падаю прямиком в объятия Шастуна, как в самых сопливых фильмах, которые я так ненавижу. Его лицо так близко к моему, что я чувствую дыхание на своей шее. Кожа покрывается мурашками.       — Тебе точно пора спать.       — Поцелуй меня.       Я откровенно игнорирую его последнюю реплику, бездумно прося о том, чего сейчас мне хочется больше всего. Плевать на все: на ошибки, на ссоры, на то, что я была уверена, будто мне никто не нужен. Я просто хочу почувствовать вкус его губ на своих. Больше всего на свете. Шастуна просьба выбивает из колеи.       — Ир, ты пьяна.       — И что? – глупо вопрошаю я, обнимая его за шею так крепко, что между нашими телами почти не остаётся никакого расстояния. Кожа к коже. Антон старается сохранить здравый рассудок, но я вижу, как тяжело ему это даётся. Я ухмыляюсь, наклоняясь к его уху. — Я очень хочу тебя поцеловать. Разве это плохо?       — Ты будешь жалеть.       — Чушь.       Я касаюсь губами ямочки на щеке парня. Слышу, как он выдыхает. Потом спускаюсь к уголку его рта, оставляя там короткий поцелуй. А потом он просто не выдерживает и притягивает меня к себе, буквально впиваясь своими губами в мои. И это сжигает все мосты между нами. Этот поцелуй – глоток свежего воздуха в моей тьме, где я потерялась. Он нисколько не нежный. Мы оба вымещаем свои чувства, но Боже, как же это прекрасно! Руки Антона перемещаются в область моих ягодиц, мои же удобно устраиваются в его мягких волосах. Его губы на вкус как чертов мёд, и я схожу с ума от этой сладости. Он садит меня на стол, не разрывая поцелуя. Я так давно об этом мечтала, что теперь просто не могла оторваться от него. Для меня эти чувства были совсем новыми, неизведанными. Его небритая щека приятно колется под моими руками, а пальцы комика выводят невидимые узоры на животе, от которых у меня непроизвольно вырывается стон. Тело, изголодавшееся по мужчине, с удовольствием отдаётся его ласкам. Такое ощущение, будто ещё немного, и мы займёмся сексом прям здесь.       Когда в лёгких не остаётся кислорода, нам приходится оторваться друг от друга. Он прислоняется лбом к моему, опаляя своим дыханием мою кожу.       — Это неправильно, – хрипит Шастун, но я вижу на его губах улыбку. Он хотел этого так же, как и я. Мне это льстит. – Я не хочу, чтобы завтра ты об этом пожалела.       — Я жалею только о том, что не сделала этого раньше.       — Ты просто пьяна.       — Я пьяна от твоих поцелуев. И мне нравится это безумие.       Я снова утягиваю его в манящий поцелуй. Алкоголь греет кровь, и мне становится жарко. Его горячие руки гуляют по моему телу, и я клянусь, я никогда не чувствовала себя так хорошо. Целовать его так же приятно, как выпить любимый кофе после ужасного дня. Слишком вкусно. Я тянусь к краю его футболки, намереваясь ее снять. Избавив парня от такого ненужно элемента одежды, я чувствую, как он подхватывает меня на руки, словно я ничего не вешу и быстрым шагом поднимается наверх, толкая дверь в его комнату. Я понятия не имею, где сегодня Журавлев, но безумно рада, что его нет. Антон аккуратно кладёт меня на кровать, стягивая с меня чёрную худи, под которой надет лишь чёрный спортивный топ. Он снова наклоняется к моим губам, языком вторгаясь в мой рот. Я задыхаюсь от ощущения его рядом. Я была такой дурой, когда пыталась убежать от него. И больше всего ненавидела себя за то, что столько времени убила не на то. А ведь уже давно могла была бы быть счастливой. И если он сейчас исчезнет, я просто сломаюсь.       Я провожу рукой по его рёбрам, блуждая пальчиками по торсу Шастуна. Он хмыкает, покрывая мою кожу бесконечными поцелуями. Из горла вырывается стон, но мне так откровенно наплевать, даже если кто-то его услышит. Коньяк уже давно выветрился из головы, оставив лишь опьянение от чувств. Антон избавляет меня от топа, и блять, я с ума схожу от его восхищенного взгляда, которым он оглядывает мое тело.       — Блять, Ира, ты такая красивая…       Я смущаюсь. Серьезно, Кузнецова? Но никто никогда не смотрел на меня так, как сейчас это делал Антон. Он припадает к впадинке на груди, и я просто таю от наслаждения. Ласки Шастуна такие умелые, что само тело просто само выгибается ему навстречу.       — Ах... Антон...       Парень избавляет меня и себя от остатков лишней одежды. Я тяжело дышу, мечтая поскорее почувствовать долгожданную разрядку, но парень, словно нарочно издеваясь, медленно скользит губами по всему моему телу, оставляя на нем засосы, которые проявятся завтра. Я стараюсь быть тише, но эти чувства слишком приятны, чтобы молчать. Мои ногти впиваются в спину импровизатора, оставляя на ней красные рубцы.       — Тише, – парень прикусывает мочку моего уха, а потом накрывает мои губы, глуша поцелуем мой стон. – Умница.       — Антон, пожалуйста, – я хнычу, накаляясь до предела. Я хочу этого парня здесь и сейчас. И уже не готова идти назад. — Я хочу почувствовать тебя...       Импровизатор довольно хмыкает, а потом неожиданно входит в меня, заставляя довольно вскрикнуть. Я сжимаю пальчиками синие простыни, поддаваясь ему на встречу. Он двигается медленно, словно боится причинить боль. А его губы целуют меня так нежно, что я тону в этом чувстве. Постепенно, темп парня нарастает. Он вколачивается в мое тело все реще и быстрее, и я уже не могу сдерживать свои стоны. Наши голоса с Антоном сливаются воедино, тоже касается и тел. Я с ума схожу от желания, и чувствую, что вот вот меня ждёт тот самый экстаз.       — Антон...да...       Парень смотрит на меня в упор. Между нами воцаряется зрительный контакт, и этот момент приобретает более интимный характер. Ещё быстрее, ещё глубже. И когда он входит в меня до предела, я громко вскрикиваю, чувствуя невероятную дрожь по всему телу. В глазах темнеет от удовольствия, но я понимаю, что мне мало. Мне слишком мало Антона. Я, видимо, реально влюбилась в него.