Зависимые.

От Лица Ирины

      Первая мысль утром – как же раскалывается голова. Такое ощущение, будто по ней несколько раз зарядили молотком. Во рту, естественно, образовалась полная пустыня. К горлу подкатывает ком. Снова проклинаю себя за то, что пила на голодный желудок, хотя зареклась, что больше ни один парень не заставит меня топить горе по нему в алкоголе. Но когда тебе кажется, что весь мир настроен против тебя, хочется хоть как-то избавиться от реальности.       Вторая мысль – нужно попросить Ксюшу не пользоваться парфюмом, который пахнет как гребанный Антон Шастун. Я переворачиваюсь на вторую половину кровати, утыкаясь носом в подушку, от которой пахнет сигаретами и мятой. Хотя мне казалось, что духи брюнетки отдают чем-то сладким, вроде цветков жасмина. А потом я понимаю, что подушка слишком жесткая. Нахмурившись, пытаюсь разлепить глаза, но каждая попытка отдаётся болью в висках. Чувствую горячее дыхание на своей коже, покрываясь мелкими мурашками. Все же заставляю себя принять сидячее положение, сонно потирая глаза. Натягиваю одеяло до подбородка, чтобы прикрыть собственную наготу. Окинув взглядом комнату, вижу, что мои вещи разбросаны по полу, а на соседней половине кровати спит далеко не Смирнова. Блять, Кузнецова, как ты до такого докатилась? Переспать с парнем по пьяни это низко даже для тебя.       Морщусь, пытаясь воспроизвести хоть какие-то картинки прошлой ночи. Но оказывается, я помню почти все. К щекам приливает кровь, стоит мне только вспомнить, как я бесцеремонно заставила Шастуна себя поцеловать. Черт возьми, с алкоголем точно пора завязывать. Но больше всего меня смущает только то, что я нисколько об этом не жалею. Тело отдаётся приятным импульсом, вспоминая умелые ласки парня. Господи, что он обо мне теперь подумает?       Убедившись в том, что импровизатор ещё крепко спит, я поднимаюсь с кровати, покрываясь мелкими мурашками от контраста температур. Найти нижнее белье мне не удалось, поэтому я натягиваю худи и спортивки прямиком на своё обнаженное тело, решив, что этого хватит, дабы дойти до соседней комнаты. Не знаю, насколько ужасно лежат мои волосы, поэтому решаю просто стянуть их в хвост. И только собираюсь сделать шаг в сторону выхода, как хриплый мужской голос останавливает меня на месте.       — И почему ты так любишь сбегать?       Я сглатываю, медленно разворачиваясь лицом к импровизатору. Шастун развалился на кровати, оглядывая меня внимательным взглядом. При этом на его губах я замечаю странную ухмылку.       — Как давно ты не спишь? – скептически выгибаю бровь. Он широко улыбается.       — Достаточно для того, чтобы увидеть как ты собираешься уйти.       — Шастун, ты настоящий засранец! – недовольно восклицаю я, кидая в импровизатора первым попавшимся полотенцем.       Буквально все в нем выдаёт тот факт, что он прекрасно видел, как я собирала вещи. Кузнецова, ты буквально заставила его с собой переспать и теперь стесняешься показываться ему нагой? Серьезно?       Парень звонко смеётся, заворачиваясь в то самое полотенце и подходит ко мне. Не могу заставить себя оторваться от разглядывания крепкого торса актёра. Пусть телосложение русоволосого больше худощавое нежели спортивное, но это не мешает мне залипать на его родинки. Однако, когда Антон подходит уже вплотную, я сглатываю, утыкаясь глазами в его изумруды.       — Скажи сейчас честно. Ты жалеешь?       От смеха не остаётся ни следа. Лицо Шастуна выражает крайнюю степень серьезности, из-за чего все слова буквально вылетают у меня из головы. Когда молчание становится максимально неловким, я понимаю, что слишком затянула с ответом. По расстроенному лицу Антона убеждаюсь в этом ещё больше.       — Н-нет... – выходит донельзя неубедительно.       — Уверена?       — Уверена, – звучит уже тверже.       Парень довольно улыбается, и я поражаюсь этой резкой перемене в его лице. Губы Антона накрывают мои, утягивая в нежный поцелуй. Его язык ласково вторгается в мой рот, сплетаясь с моим в медленном танце. Я чувствую себя необъяснимо счастливой. Его ладони бережно держат меня за лицо, а мои удобно устроились на его шее. Теперь я точно уверена в том, что нисколько не жалею. Рядом с Антоном я чувствую себя защищённой. Мне хорошо с ним. И я была полной дурой, когда думала, что пока эти отношения мне не нужны.       — Обещай больше никогда так не делать, – просит он, когда поцелуй прекращается. Поднимаю на него вопросительный взгляд, не понимая, что он имеет ввиду. — Не будешь напиваться так сильно. И в одиночестве.       Сначала хочу возмутиться, но очень быстро понимаю, что просьба Шастуна вполне логичная. И более того, мне бы самой хотелось, чтобы больше такого не повторилось. Ещё одного такого утра я не переживу.       — Я и не собиралась.       Я снова тянусь к нему за поцелуем. Однако, не проходит даже пяти секунд, как в комнату бесцеремонно врывается помятый Журавлев, но парень буквально замирает на пороге, едва замечает нас.       — Ой, я ничего не видел, – комично прикрывает глаза Дима, делая вид, что застал нас за чем-то крайне пикантным. Я закатываю глаза, стеснительно утыкаясь носом в грудь Антона.       — Правильно, потому что ничего и не было, – хмыкает Шастун.       — Ну да, конечно, – ехидно парирует Журавлев. — Вы закончили, или мне ещё пойти погулять?       — Господи, заткнись уже...       Парни удивлённо переглядываются, а потом разражаются громким смехом в ответ на мою реплику. Я поджимаю губы и молча выскальзываю из комнаты ребят, не желая больше слушать ехидные шутки друга детства в мой адрес. Кажется, чувствовать себя смущенной мне придётся весь сегодняшний день. Но стоит мне оказаться в коридоре, на губах расплывается какая-то глупая улыбка. Чувствую себя влюблённой школьницей, но это чувство не кажется мне таким убивающим, как когда-то с Вадимом. Шастуну каким-то образом удаётся «излечить» меня. С его появлением в моей жизни все перевернулось вверх дном. Но я даже не думала, что когда-то снова смогу улыбаться после чьих-то поцелуев, думая, что Вадима никто никогда не сможет заменить. Как же я ошибалась. Улыбаясь, я возвращаюсь обратно в свою комнату, стараясь действовать как можно тише, чтобы не разбудить Смирнову.       — Доброе утро.       Резкий голос девушки заставляет меня резко развернуться к ней лицом. Вид у неё не лучший. Такое ощущение, словно брюнетка не спала всю ночь. Возможно, так и есть. Ее взгляд, он смотрит будто куда-то сквозь меня.       — Доброе? – скорее вопросительно отвечаю я. Девушка уже успела собирать все свои вещи, хотя наш рейс до Москвы был только вечером.       — Мне показалось, или ты ночевала не здесь?       — Да... я уснула ночью в гостиной.       — Мм, понятно.       По коже пробегаются мурашки. У меня есть четкое ощущение того, что Смирнова точно знает с кем и где я провела ночь. Да и холод в ее голосе, который обычно звучит более живо, заставлял меня почувствовать себя виноватой. Под ее колючим взглядом мне некомфортно. Поэтому я решаю сначала сходить в душ, чтобы хоть немного привести себя в порядок. Голова все ещё побаливает, но желание поскорее покинуть компанию брюнетки куда весомее. Поэтому схватив своё полотенце, я тут же скрываюсь за дверью ванной комнаты, тихо вздыхая. Поднимаю на себя взгляд в зеркало, оценивая внешний вид. И теперь я начинаю понимать, почему взгляд Ксении был настолько саркастичным, когда я лгала о том, что уснула на диване. И дело вовсе не в синяках под глазами, образовавшиеся от позднего банкета. Просто все мое нутро выдаёт, что этой ночью я занималась с кем-то жарким сексом.       Горящие глаза, растрёпанные волосы, лёгкий румянец на извечно бледных щеках и припухшие от томных поцелуев. Я выглядела совсем не похожей на себя. После того расставания я была настолько погружена в собственные проблемы, превратившись в типичного представляя серой массы. И поэтому отражение в зеркале стало для меня откровением. Я не могла сдержать дурацкой улыбки, стоило мне только вспомнить скользящие по телу руки импровизатора и его взгляд, полный вожделения. Никто и никогда не смотрел на меня так. А из под воротника чёрной худи просвечивались багровые засосы. Стянув с себя одежду, замечаю, что их полно на моей коже. Черт, никогда бы не подумала, что Шастун на такое способен.       Подставив тело под тёплые струи воды, я беру в руки любимый гель для душа, с ароматом клубничного йогурта и механически втираю его в кожу, мыслями отстраняясь далеко от реальности. Запах Шастуна будто бы въелся в мою кожу, но это было даже приятно. Кто мы теперь друг для друга? Быть друзьями у нас явно не получилось. А стоило нам перейти эту грань, тут же посыпались скандалы. Мы знакомы всего ничего, но за это время уже немало успели потрепать друг другу нервы. Так может быть, этой ночью мы реально совершили ошибку и нам лучше быть подальше друг от друга? Но меня передергивает от одной только мысли об этом. Сейчас я понимаю, что Антон единственный, кто действительно способен мне дать то, о чем я мечтала большую часть своей жизни. Здоровые отношения. Просто иногда мне кажется, что он слишком идеален. И все бы ничего, но я далеко не идеал девушки, да и загонов у меня больше, чем этажей у Эйфелевой башни. И больше всего на свете я боюсь причинить ему боль. А разве ты не этим занималась все это время, Кузнецова?       Я прислоняюсь спиной к стене. Ещё и Смирнова так не к месту все время маячила перед глазами. Ее вопрос все ещё эхом отдавался в моей голове, хотя с того момента прошло уже больше двух дней. Но если девушка почти не выдавала внешне своих чувств к Шастуну, то ее взгляд говорил о том, что она беспросветно в него влюблена. И черт возьми, я не могла избавиться от чувства ревности внутри, даже несмотря на то, что Антон мне не принадлежал.       Закрыв кран, я заворачиваюсь в махровое полотенце, ёжась от холодного потока ветра, исходящего из вентиляции. Душ все же помог мне немного прийти в порядок, да и голову почтенно начало отпускать. Но больше всего мне хотелось выцепить ещё хотя бы пару минут, чтобы поспать. Потому что заснули мы сегодня крайне поздно, или сказать точнее, рано. Однако, сначала нужно было собрать вещи, или иначе придётся заталкивать одежду ногами и руками буквально в последний момент.       Когда я выхожу из ванной, Ксении в комнате уже не нахожу. Это даже хорошо, потому что в ее присутствии мои мысли путались гораздо сильнее. Вздохнув, я переодеваюсь в джинсы и свитер, распустив по плечам влажные волосы. Ловлю себя на мысли, что мне совершенно не хочется в Москву, хотя в начале каникул казалось, что весь отдых пошёл ко дну уже с самых первых дней. Время летит чертовски быстро. Я слишком привыкла к этой атмосфере. Когда просыпаешься пораньше, впопыхах собираясь на очередную экскурсию. Когда рядом полно людей, тем более, которые тесно связаны с юмором. Я буду скучать по нашим вечерним посиделкам у камина и жаренному маршемеллоу. По забавным вопросам от Савины и Демида. И стоит мне только представить, что в Москве я останусь один на один со своей квартирой, тут же становится неуютно. Сколько бы я не пыталась привыкнуть к этому одиночеству – все равно не выходило. Быть одной в такой огромной Москве, слишком тяжело даже для такой интровертичной личности, как я. Когда вещи оказываются собраны, на дворе уже давно светит яркое солнышко. Желудок недовольно урчит, намекая, чтобы я хоть немного позаботилась о себе и спустилась перекусить. Оказавшись на кухне, я понимаю, что пришла вовремя. Ребята только собирались завтракать. Краем глаза замечаю, что Антон снова сидит рядом с Ксюшей, и меня захлёстывает волна негодования. Нахмурившись, решаю сесть возле Дарины, хотя от былого аппетита не осталось и следа.       — Все в порядке? – спрашивает брюнетка, опуская передо мной порцию ароматных сырников. Я неопределенно пожимаю плечами. — Ты выглядишь как-то по-другому.       — По-моему, так же как и всегда, – я отправляю в рот кусочек творожного лакомства. Хотя возникает ощущение, что к щекам предательски приливает кровь.       — Ну-ну, – загадочно хмыкает Шеминова, наклоняясь ближе к моему уху. – Тогда перестань прожигать ее взглядом, они просто сидят рядом.       — Что? Я просто задумалась.       — Охотно верю, – смеётся Дарина, поднимая на руки улыбающегося Демида, который снова выиграл в догонялках с Савиной. Девочка же пошла жаловаться родителям на несправедливость этой игры. Я улыбаюсь, глядя на эту картину. Решаю прислушаться к разговору ребят, но понимаю, что они спорят насчёт результатов какого-то матча. В футболе я полный профан, поэтому внимание снова приходится уделить подруге. — Не пожалела, что согласилась на мою «очередную дурацкую идею?»       — Нет, – я улыбаюсь, вспоминая, что действительно сказала ей так, когда мы только собирались покидать Москву. — Спасибо, что вытащила меня.       — Для этого и нужны друзья.       — Обожаю тебя, – обнимаю девушку, стараясь игнорировать пристальный взгляд Шастуна на своём лице.       — Можешь говорить мне это чаще.       Чуть позже, когда все расходятся по комнатам, чтобы собрать оставшиеся вещи, я выхожу на балкон, чтобы немного освежить голову и покурить. Иногда я задумываюсь над тем, что пора бы уже бросить эту привычку и перестать губить свой организм. Но потом в жизни обязательно происходит какая-нибудь ерунда, которая вынуждает меня искать утешение в никотине. А ведь раньше я до скрежета в зубах осуждала людей, кто злоупотреблял сигаретами. Пока сама не превратилась в одну таких.       Так и не получив желаемое удовольствие от курения, я решаю спуститься выпить кофе. Все рано вещи уже были собраны, а торчать в одной комнате с Ксю мне не хотелось. Если раньше я относилась к ней абсолютно нейтрально, то теперь не могла избавиться от чувства предвзятой неприязни.       Разумеется, нормальный кофе уже закончился, поэтому пришлось довольствоваться лишь пакетиками три в одном. Задумавшись, надрываю один из таких, но неожиданно вздрагиваю, почувствовав мужские руки на своей талии.       — Из-за тебя я кофе просыпала, – недовольно вздыхаю, уместив руки на серой столешнице.       — Что-то случилось? – голос импровизатора становится серьезнее, и даже не глядя на его лицо, я знаю, что сейчас он нахмурен.       — Нет, все в порядке.       — Нет, блять, Ир, я же слышу, что не в порядке. Давай говори. Ты жалеешь?       — А может ты свои вопросы пойдёшь и Ксюше их задашь? Я смотрю тебе с ней интереснее, – я чувствую себя до жути банальной истеричкой, но ничего не могу поделать с внутренней неуверенностью на счёт ее персоны. Я разворачиваюсь прямо в руках Шастуна, недовольно взирая в его изумрудные глаза.       — Ты ревнуешь? – парень довольно ухмыляется, а я недовольно складываю руки на груди.       — Тебе смешно?       — Да.       — Отлично.       Психанув, я отталкиваю парня от себя, собираюсь уже покинуть кухню, наплевав на то, что мне так и не удалось выпить кофе, пусть даже такой паршивый. Но Шастун тормозит меня одним своим жестом, заставляя снова стоять меня впритык к нему.       — Мне не нравится Ксюша, мне нравишься ты. И я уже не раз говорил тебе об этом. Ир, я в тебя влюблён.       Внутри бабочки устраивают какую-то немыслимую дискотеку. Уровень эндорфинов в краю кажется мне запредельным, но это охренеть какое приятное чувство.       — Просто мне не нравится, что она постоянно рядом с тобой, – я вздыхаю, позволяя себе расслабиться в руках светловолосого. Парень широко улыбается. — Прости, я веду себя как истеричка.       — Все нормально, – хмыкает он. — Даже не думал, что ты такая ревнивая оказывается.       — Ой, отстань.       Я закатываю глаза, но Антон лишь смеётся. Он мягко целует меня в губы, а его щетина приятно покалывает мою кожу. Все негативное отходит на второй план, стоит мне отдать власть не разуму, а чувствам. Вместо тысячи слов. «Я влюблён в тебя, Ира».

***

      Заняв своё место в самолёте, я пытаюсь игнорировать телефон, который Шеминова атакует своими сообщениями, с того самого момента, как она заметила, что в аэропорту мы с Шастуном держались за руки. Но почему-то мне ничего не хочется рассказывать или объяснять. Возможно, я просто сама не осознаю этого. Счастье было не самой частой единицей в моей жизни, поэтому пока я была в полной растерянности от таких резких перемен в своей жизни. Казалось, что в любой момент я могу проснуться в своей старой постели, в очередной затяжной депрессии. Но пока Антон был рядом, и вроде как совсем не собирался никуда растворяться. На самом деле, я все ещё не понимала, в каком статусе мы находимся по отношению друг к другу, но наверное, это было не так важно. Кидаю быстрый взгляд в иллюминатор, любуясь огнями других самолетов и наблюдая за людьми в них. Вообще, мое место находилось по середине, но импровизатор любезно уступил мне место возле окошка. Рядом должна была сидеть Смирнова, но она упросила Юлю, сестру Кати, поменяться с ней местами. По взгляду девушки было понятно, что ей неприятно было находится рядом с нами. И на минуту я почувствовала себя виноватой за то, что по сути, обманула ее, дав ложную надежду. Но с другой стороны, я ведь не виновата в том, что Ксюша просто не нравилась Шастуну, верно?       — Дамы и господа, наш самолёт готов приступить к взлёту. Просим вас отключить все электронные устройства и пристегнуть ремни безопасности. Спасибо. По инерции я хватаюсь за подлокотник, на котором лежит рука Антона, стоит только самолету начать разгон. Шаст бережно сплетает свою ладонь с моей, и это немного успокаивает. Летать конечно прекрасно, но нереально страшно. Поэтому как только самолёт набирает высоту, я решаю посмотреть фотографии, которые успела сделать за эти каникулы. Антон поднимает свой подлокотник, позволяя мне удобно устроиться у него под боком. Становится спокойнее.       — Это я? – шёпотом спрашивает зеленоглазый, замечая в фотоплёнке редкий кадр, на котором Шастун выдыхает дым сигарет. Я все таки успела словить его в тот день, когда мы поехали кататься на сноубордах. – Капец. Это очень круто. Я смущённо ему улыбаюсь, чувствуя, как кончики пальцев покрываются мурашки.       — Ты очень фотогеничный, – пожимаю плечами. – Мне нравятся такие модели. Антон хрипло смеётся, удобно устраивая свой подбородок у меня на макушке. Приглушённый свет в салоне самолёта успокаивает. Даже убаюкивает. Поэтому убрав фотоаппарат обратно, я снимаю кроссовки, подтягивая ноги к себе на сиденье. Комик просит любезную стюардессу принести нам плед, после чего укрывает нас тёплой тканью. За окном мелькают огни ночных городов, а в салоне воцарилась тишина, за исключением шума турбин. Мне невероятно комфортно, и если бы можно было продлить это чувство, жизнь на земле была бы в разы приятнее.       Наверное, ещё ни разу с того момента, как я переехала из Воронежа в Москву, мне не удавалось чувствовать себя так спокойно, как сейчас. С Вадимом каждый день проходил как на войне, иногда, я даже боялась просто сделать что-то не так. С Шастуном все иначе. Более защищённой я себя не чувствовала никогда. Только вот страх потерять то, что обрела, наверное, будет сопровождать меня всегда.       Невесомое прикосновение тёплых пальцев к моей щеке заставляет проснуться. Поморщившись, недовольно разлепляю глаза, из-под опущенных ресниц глядя на Антона.       — Просыпайся, соня. Мы почти прилетели.       — Мм.       Я сонно хмурюсь, немного потерявшись в пространстве и времени. Стоит мне принять сидячее положение, Шастун начинает разминать руку, вероятно, которую я ему отлежала. Чувствую неприятный толчок, который сообщает о том, что мы сели в аэропорту Шереметьево. Если бы не моя усталость, может быть, я бы и почувствовала что-то похожее на разочарование. Но сейчас, единственное, чего мне хотелось, это поскорее уткнуться носом в подушку и лечь спать.       Покинув самолёт, я ёжусь от холода, хотя не могу сказать, что в Москве низкая температура. Просто после сна, затуманенный мозг не совсем понимал, насколько ему комфортно в этой обстановке. Поэтому я иду, едва переставляя ноги, просто вслед за импровизатором, не выпуская из руки его тёплую ладонь. Я больше чем уверена, что у ребят полно вопросов на эту тему, но я благодарна им за то, что никто из них не решается задавать их вслух.       — Устала? – тихо спрашивает Антон, когда мы стоим в очереди на выдачу багажа. Парень позволяет мне лежать головой на его плече, полусонно наблюдая за невероятным трафиком людей.       — Угу, – на большее сил просто не хватает.       — Потерпи немного, я попросил Арса нас встретить.       Сонно покачав головой, я подавляю зевок и поднимаю «ватную» голову, чтобы не пропустить чемодан. Обняв каждого из ребят на прощание, кроме, конечно, Ксюши, мы с Антоном первые покидаем здание аэропорта. Попов уже стоит практически у самого входа, опираясь на свою белую машину. Я видела его последний раз только в день аварии, поэтому конечно, сейчас он выглядел намного лучше, чем тогда. Однако, что-то в Арсении точно изменилось. Во внешности и стиле ничего не поменялось. Но взгляд был совсем другим, куда более глубоким, чем когда либо. Если я конечно не накрутила себе ничего спросонья.       — Мадмуазель, позвольте ваши вещи, – импровизатор снова сковывается за привычной маской некого графа. Я отдаю ему чемодан, который парень тут же убирает в багажник.       — Спасибо, Арс.       — Всегда к вашим услугам.       — Ты полегче, – шутливо тормозит его Антон. Я хмыкаю.       — Простите мадам, мне придётся отказаться от своих слов для сохранения самооценки вашего кавалера.       — Арс, иди нахер.       Парни продолжают прикалываться друг над другом, а я закатываю глаза, глядя на эту картину. Как дети малые, честное слово. Заднее сидение оказывается слишком тесным для двоих из-за наличия там детского кресла. Поэтому мне приходится ютиться там в одиночестве. Без Шастуна словно как-то пусто. Не представляю, как буду ночевать в одиночестве сегодня.       — Как Жека? – почти шёпотом спрашивает Антон. В машине уютно, и радио играет настолько тихо, что мне отлично слышно, о чем говорят ребята. За окном на огромной скорости проносятся пейзажи ночной Москвы. Все не так плохо, как я себе рисовала.       — Отлично, – Попов отвечает сухо, видимо, не желая говорить на эту тему. С одной стороны, я могу его понять. С другой же, он остаётся для меня слишком загадочным человеком. — Как отдохнули?       — Отлично, – хмыкает Шастун. Я улыбаюсь себе под нос. Парни начинают разговорить о каких-то своих локальных темах, поэтому я устало прикрываю глаза, вслушиваясь больше в шум двигателя, чем в их диалог.       Когда мы подъезжаем к моему подъезду, на часах уже почти наступило утро. Благодарю вселенную за то, что мне не нужно вставать на работу. Я бы просто не смогла этого сделать. Антон, разумеется, вызывается меня проводить до дома. Попрощавшись с Поповым, я понимаю, что мы очень скоро встретимся на его свадьбе. Но на самом деле, я бы не хотела туда идти, даже больше из уважения к Лере. Пусть это не мое дело, однако эти двое реально просто разрушали друг-друга, и быть свидетелем этих сцен мне не хотелось.       — Может, останешься? – тихо спрашиваю я, когда мы оказываемся на пороге моей квартиры. Ещё немного, и кажется, я усну прямо стоя.       — Не могу, прости. Завтра с утра в Главкино надо ехать. А тебе надо отоспаться.       — Угу...       — Ложись отдыхать, я завтра заеду, - парень оставляет у меня на лбу ласковый поцелуй.       — Хорошо.       Поцеловав импровизатора на прощание, я закрываю за ним дверь. Мой питомец недовольно оглядывает мою персону, и гордо вздёрнув хвостом, уходит в спальню. Обиделся. Вздохнув, забиваю на разбор вещей, и, вытащив из шкафа старую растянутую футболку, я натягиваю ее на себя и падаю на не расправленную кровать. Глаза тут же закрываются и я, наконец, погружаюсь в долгожданный сон.

***

От лица Леры.

      На дворе снова поздняя ночь. За окном бушует пурга, заваливая город мокрым снегом. Сна нет ни в одном глазу. Но не факт, что дело только лишь в громком гудении ветра. Вздохнув, я снова возвращаю глаза обратно к книге, отмечая, что эту страницу прочитала ещё минут десять назад. Мысли были рассредоточены, но я упорно продолжала вчитываться в пропитанные чувствами строчки. Раньше я не любила поэзию. Стихи казались мне банальными, поскольку истории, в них рассказанные были слишком типичны. Теперь все изменилось. А я даже не заметила, как влюбилась в это творчество. Потому что он ассоциировался у меня со стихами.       Вздохнув, кладу закладку в маленький томик Есенина и закрываю книжечку, устало опуская голову на ладони. Внутри с каждым днём все больше и больше я чувствовала какое-то опустошение. А день его свадьбы был все ближе и ближе. Я не знала, куда бежать от этой боли. Попов просто медленно, но верно меня убивал. Иначе как объяснить то, что он в очередной раз появился в моей жизни, для того, чтобы исчезнуть.       — Мам, а папа придёт?       Женин голос вновь отвлекает меня от уборки той самой кухни, которую они с Поповым полностью перевернули верх дном сегодня утром. Спина уже отваливалась, потому что отмыть муку со всех поверхностей не так то и просто, как хотелось. Поэтому сразу после того, как мы вернулись домой, я занялась уборкой. С того момента прошло уже больше двух часов, но Попов так и не появился. Даже банально не позвонил и не сказал, что не приедет. До скрипа в зубах это напоминало мне прошлое. Но я к этому привыкла. Женя же не должен был воспринимать это как данность.       — Конечно, котёнок. Он ведь тебе обещал.       Сама ненавижу себя за то, что лгу своему ангелочку, пытаясь оправдать в его глазах Попова. Но больше всего на свете мне не хотелось, чтобы ребёнок пережил тоже самое, что и я. И как бы банально то ни было, Женя мне верит и со спокойной душой убегает в свою комнату.       Когда я заканчиваю отмывать кухню, часы показывают уже половину десятого. Устало опустившись на стул, делаю глоток воды, пытаясь придумать, как уложить сына спать. Потому что зная его упрямый материнский характер, он будет до последнего упираться, утверждая, что обязательно дождётся своего папу. Чертов Арсений. И я тоже чёртова идиотка. Как можно было ему поверить? Опять. Столько раз испытав на себе эти грабли, я как умалишенная продолжаю верить в то, что чувства импровизатора ко мне могут быть искренними. Все его слова лишь чистая фальшь. И от неё мне становится противно. Раздаётся дверной звонок. Сын пулей вылетает из комнаты, на всех порах несясь в коридор. Я даже не успеваю его остановить, запретив открывать каким-либо неизвестным людям.       — Папа!       Громкий голос ребёнка раздаётся на всю квартиру. Меня передергивает. Значит, все таки пришёл. Но неприятный осадок все равно комом стоял в горле. То ли я сама себя накрутила, то ли дело было действительно в том, что Попов появился для того, чтобы исчезнуть вновь. Он снова появляется на моей кухне. Его волосы слегка припорошены снегом, а на лице сияет неизменная широкая полуулыбка. Интересно, он так счастлив, потому что увидел свою невесту?       Голос разума звучит язвительно. Но даже он не мешает мне чувствовать облегчение насчёт того, что Арсений снова здесь, с нами. И я бы рада на него злиться, но в его руках букет алых пионовидных роз.       — Привет.       Он улыбается мне, а сердце пропускает удар. Какого сериала Арс? Неужели ты все ещё помнишь?       — Я была уверена, что ты не придёшь.       Откровение срывается с языка раньше, чем я успеваю подумать о том, насколько целесообразно говорить об этом сейчас.       — Я знаю, ангел.       Он делает это снова. Использует своё обаяние для того, чтобы сломать мою неприступность. Но с каждым разом сопротивляться все труднее. Тем более, когда Арсений так похож на гребаного порноактера в своих чертовых очках.       — Мы будем ёлку наряжать сегодня? Я уже спать хочу!       Я улыбаюсь, глядя на недовольную моську ребёнка, который никак не мог понять, почему его родители просто застыли на пороге кухни, не имея возможности оторвать глаз друг от друга. На самом деле, я тоже мало что соображала сейчас. Мне хотелось просто смотреть на него, и утопать в синеве его глаз.       — Конечно, давай тащи игрушки, — произносит Арс, отправляя сына в другую комнату. Мы остаёмся один на один. Снова. — Так и будешь стоять, или все же заберёшь букет? Хмыкнув, я тяну руки к ароматным цветам, вдыхая их глубоко в свои лёгкие. И душа словно расцветает. На губах против воли расплывается улыбка.       — Спасибо, Арс.       — Я надеялся на более тёплую благодарность, – игриво ухмыляется импровизатор. Я закатываю глаза, но тянусь губами к его щеке, запечатляя на небритой коже лёгкий поцелуй.       — Достаточно тепло? – хмыкаю я и уже собираюсь поставить розы в вазу, но Попов разворачивает меня за локоть к себе лицом и накрывает мои губы чувственным поцелуем. Одна его рука по-хозяйски держит меня за подбородок, вторая удобно уместилась на талии. И я снова вроде как себе не принадлежу.       — Теперь достаточно, – он щёлкает меня по носу, довольно ухмыляясь. Ребёнок из соседней комнаты снова недовольно спрашивает, как долго ему ещё нас ждать, и мы синхронно смеёмся. — Надо идти, пока нас с тобой не лишили родительских прав. Хихикнув, все же ставлю букет в красивую вазу и мы возвращаемся к ребёнку, который язвительно возмущается по поводу нашей задержки. Иногда он все же бывает очень похож на меня, правда происходит это неимоверно редко.       Конечно, мы не раз наряжали ёлку вместе с Женей, но четыре года подряд это происходило в Риге, где за окном почти не было снега, а вокруг была целая толпа родственников, которая так и спешила затискать моего сыночка. Сейчас же все было совсем по-другому. В воздухе витала какая-то невероятно магическая атмосфера. Мы с Поповым дурачились как маленькие дети, бросаясь друг в друга мишурой. Женя принимал важные решения на тему, куда и какой шарик можно повесить, а пока Арсений его отвлекал, я аккуратно перевешивала игрушки на те места, которые сочетались по цвету. В душе разливалось тепло. Этот семейный вечер заставлял меня чувствовать себя счастливой, и на какое-то время я даже забыла о том, что скоро этот мужчина будет принадлежать другой женщине. За окном, как по заказу, пошёл снег, а мягкий свет гирлянды отражался в шариках.       Я улыбаюсь, глядя на то, как Арс щекочет Женю, а тот своим громким смехом заполняет квартиру. Потом вижу, как сын что-то шепчет импровизатору на ухо, а через секунду они уже оба накидываются на меня, начиная щекотать мои рёбра. Я взвизгиваю, пытаясь сопротивляться, но все без толку, ведь Арс куда сильнее меня.       — Ну все, хвати-и-т, – прошу я, задыхаюсь от смеха.              — Сдаёшься? – хмыкает Попов, глядя прямо в мои карие глаза.       — Неа, – я фыркаю, и пока парень на секунду останавливается, я накрываю его губы поцелуем, чувствуя, как внутри распускаются розы.       — Это запрещённый приём, – ухмыляется Попов, на что я пожимаю плечами.       — Мне есть у кого учиться, – я ухмыляюсь, целуя того в уголок губ.       — Хватит отвлекаться, у нас ещё пол елки не наряжено! – топает ножкой Попов младший, привлекая к себе внимание.       — И кто придумал елки такими огромными, – разочарованно парирует Арс. Я смеюсь.       — А теперь вспомни ту, на которой настаивал сам. Мы бы и до следующего нового года бы ее не нарядили.       Арсений двусмысленно ухмыляется, крайне осторожно наклоняясь к моему уху.       — Я просто тебе поддался.       Он обжигает своим дыханием мою кожу, которая тут же покрывается мурашками. Внутри скручивается узел, говорящий о моем желании. Тело живо реагирует на близость импровизатора, жаром поддаваясь ему на встречу. Но он отстраняется от меня слишком быстро, заставляя издать чуть слышный недовольный стон. Арс ухмыляется. Когда мы заканчиваем наряжать ёлку, время уже перевалило за двенадцать ночи. Женя сдался быстрее, чем я думала, поэтому уснул ещё минут тридцать назад, свернувшись в клубок на диванчике. Видимо, такой насыщенный эмоциями день просто вымотал малыша, но это даже хорошо. Теперь он сладко сопел во сне, а его тёмные волосы разметались по маленькому лбу.       Арсений снова вызывается уложить ребёнка, и я нисколько ему не возражаю. Пока Попов и его маленькая копия исчезают из моего поля зрения, я убираю по местам все коробки и остатки разбросанной мишуры. Запах хвои разносится по всей комнате, даже появляется какой-то намёк на новогоднее настроение. У меня самой глаза слипаются от перенасыщения кислородом и эмоциями. Но не могу позволить себе сейчас уснуть. Мне все ещё кажется, что стоит закрыть глаза, и образ Арсения снова растворится, будто его никогда и не было. Но я понимала, что все это – бред сумасшедшего. Ничего кроме боли его присутствие не принесёт, и это аксиома. Но я словно безумный учёный пытаюсь доказать обратное, хотя заранее известно, что это все обречено на провал. Когда его руки ложатся на мою талию, я вздрагиваю, погрузившись излишне глубоко в свои мысли. Парень, словно котёнок, утыкается в область моей шеи. А бабочки, кажется, устраивают бал. Господи. Семь лет подряд один диагноз. Клиническая зависимость от его прикосновений. И такое ощущение, что я никогда не смогу излечиться. Потому что не придумала медицина ещё такого средства, которое бы мне помогло.       — Почему у нас все так, Арс? – я не смотрю в его глаза, потому что боюсь потеряться в них. Да и знаю, что не увижу в них того, что хотела бы увидеть.       — Я не знаю, Лерчонок, — я хмыкаю. Слёзы снова собираются в уголках моих глаз, оставляя две мокрые дорожки у меня на щеках. То, что он называет меня по имени, а не своим пресловутым «ангел», говорит об абсолютной откровенности момента. «Я не знаю». Но он лжёт. Потому что все прекрасно знает. Да и я тоже. Просто я понимаю, что мне нельзя быть такой счастливой, какой я становлюсь рядом с ним. — Не думай об этом сейчас.       Я закрываю глаза, снова мысленно возвращаюсь обратно в прошлое. В самое начало нашего знакомства. Когда мы просто были молоды и счастливы. И я не знала никаких проблем. Когда в нашем мире были только я и он, а его объятия были самым любимым местом на свете. Хотя последнее, как ни странно, оставалось неизменным.       Вздрагиваю, когда губы брюнета касаются моей коже на плече. Ноги будто становятся ватными. Я хочу сохранять разум холодным, но как говорят, спасение утопающего – дело рук самого утопающего. И я хочу тонуть в нем снова и снова. Поэтому позволяю телу выгибаться навстречу рукам Арсения Сергеевича. Мужчина аккуратно, словно я фарфоровая кукла, разговаривает меня к себе лицом. Его губы бережно оставляют поцелуй у меня на лбу. Потом он сцеловывает дорожки от слез, заставляя меня растеряно притаить дыхание. И медленно склоняется к губам. Поцелуй выходит долгожданным. В этот раз он полон нежности, головокружащей. Не похож ни на один из сегодняшних. Он – кислород, а я чувствую себя астматиком. Потому что мне все мало. Но с каждой секундой напор растёт. И на место нежности, приходит страсть. Та самая, что вам обоим сносит крышу. Поцелуи становятся горячее. Тела накаляются. Его язык танцует страстное танго, сплетаясь с моим. И мы оба тонем в этом чувстве.       — Сними уже эти развратные очки, –звучит как стон из моего горла. Попов ухмыляется, но поддаётся. Мои руки зарываются в мягкие волосы, пропускная их сквозь пальцы. Его же пронырливо забираются под мою водолазку, выбрасывая ее куда-то в сторону. Я остаюсь лишь в простом чёрном лифчике. А импровизатор довольно оглядывает мое тело. Господи, неужели я собираюсь заняться сексом с ним, когда в соседней комнате спит наш ребёнок?       Видно, рассудок совсем меня покинул. Но я так чертовски сильно его люблю, что не могу отказать себе в удовольствии чувствовать вкус его восхитительных губ. А родной запах действует на меня словно наркотик. Хочется дышать им снова и снова. Он поднимает меня за талию, позволяя обхватить его торс ногами. Это больше, чем просто желание. Это воссоединение двух душ. И этот момент совсем не пошлый, он эротический, наполненный гаммой разных чувств. Его руки скользят по моей коже, так умело. Конечно, ведь он знает все мои чувствительные зоны, как никто другой.       Это похоже на прощание.       И как только до меня это доходит, я замираю на месте. Перед глазами вдруг появляется образ Высоковой. Пусть я терпеть ее не могу, пусть сам факт их свадьбы убивает во мне жизнь, я понимаю, что я поступаю аморально. Мне слишком хорошо известно, какого это – ждать Арсения днями и ночами, теряясь в догадках, где и с кем он решил остаться. И однажды я уже разрушила один его брак. Я не хочу, чтобы моя семья была для него запасным вариантом. Я не Алена. И тем более, не хочу прощаться так.       — Я так не могу, Арс! Это все неправильно! – звучит почти истерически. Все потому, что я действительно нахожусь где-то на грани истерики. — Ты женишься, помнишь?       Я вырываюсь из кольца его рук, поднимаясь на ноги с кровати, куда мужчина успел меня уложить. Прикрываю руками свою обнаженную грудь, чтобы привлечь внимание импровизатора к моему лицу. Поднимаю с пола его черную кофту, которую стянула с него ранее и натягиваю ее на себя.       — Это не твоя проблема, ангел.       — Нет, черт возьми, это моя проблема. Ты же знаешь, как сильно меня убивает факт этой гребанной свадьбы, но продолжаешь появляться здесь, а не проводить время со своей невестой! Я люблю тебя, ты знаешь, однако я ненавижу делить тебя с кем-то куда больше, – я всхлипываю, понимая, что снова начинаю реветь при нем. — Ты даёшь ложную надежду не только мне, но ещё и Жене. И если я привыкла делать вид, что мне не больно, наш сын не заслужил такого, понимаешь? Уходи, Арс. Пожалуйста. Я очень сильно тебя люблю и так же сильно ненавижу. Но видимо ты никогда не сможешь полюбить меня также, как любишь себя.       — Я знаю, что это ничего не изменит. Но прости меня. За все.       Арсений определенно растерян. Я впервые вижу его таким. Может, мои слова заставили его задуматься. Но сейчас мне не до этого. Неприятное покалывание разносится по телу, а дышать становится труднее. И стоит импровизатору уйти, я бессильно сказываюсь по стене, утыкаясь носом в колени. Больно. Нереально больно.       Я его отпустила. Он меня отпустил. И это просто конец. Действительно конец всему. С того дня я не видела Попова ни разу. Только в сам Новый год под дверью я нашла большую коробку с подарком для Жени, и маленькую, видимо, с подарком для меня. В ней было аккуратное колечко из белого золота с моим любимым сапфиром, и лишь одна маленькая записка. «Просто я дурак».

«— Почему у нас все так, Арс?

— Я не знаю, Лерчонок».

      Моя жизнь стала словно серой. Я превратилась в затворницу, облачившись в траур. Женю я оставила у мамы, чтобы ребёнок не видел этого. Как отчаяние ломает мне душу, выкручивая пальцы. Сейчас я больше существовала, чем жила. Даже сон стал слишком ненужной единицей. Я не видела смысла ни просыпаться, ни засыпать. Просто полная прокрастинация.       Я поселилась в его кофте, которую он так и не забрал перед уходом. Она помогала мне хотя бы закрывая глаза чувствовать его рядом. Потому что полностью была пропитана ароматом цитруса и морской свежести. Она пахла Арсением Поповым.       С утра до ночи читала стихи. Думала, что поможет. Удивлялась тому, как Маяковский любил Лиличку. Стала не похожей на себя. Но только больше понимала, что мой мир уже никогда не станет прежним. Потому что ровно через три дня Арсений Попов женится. Всего лишь три дня до того, как я окончательно сломаюсь.

***

      Арсений Попов думал, что жизнь никогда не сможет выбить его из колеи. Он воспринимал все происходящее как должное, никогда не жалея о своих поступках, потому что всегда понимал, что и зачем он делает. Но сейчас он не понимал ровным счетом ничего. Если раньше он мог плыть по течению, импровизируя в каждое мгновение жизни и выстраивая ее таким образом, то сейчас впервые нужно было остановиться и просто подумать.       Арсений Попов не понимал, что он нашел в Вике. Кроме красоты, в ней не было ничего выдающегося. Она не была начитанной, если конечно, не считать глянцевых журналов, и любовные романы Николаса Спаркса; готовила она конечно не плохо, но не идеально; и самое главное, она нисколько не ревновала Попова. Ее совершенно не смущало, что он мог задерживаться с «друзьями»  до поздней ночи, она не заваливала его сотней гневных сообщений, когда он ездил к Лере, и даже узнав, что у импровизатора на стороне есть еще и маленький сын, она скорее обрадовалась, потому что сама Высокова заводить детей не планировала. И это невероятно бесило Попова. Казалось бы – девушка идеальна. Но не для творческой натуры актера. Лера была полным штилем. С ней ему было спокойно, отчего жизнь становилась скучнее. А Арсений Попов обожал приключения. Настолько, что его жизнь сама превратилась в какую-то русскую комедию, иногда трансформирующуюся в мелодраму.       Его мысли снова возвращаются к Лере. Она была бурей. Ее вечно все не устраивало, она ревновала его к каждой собаке, ее истерики повторялись с завидной тенденцией. Но  именно с ней он чувствовал себя живым. Брюнетка умело могла быть нежной и романтичной, но когда нужно было, она демонстрировала свои шипы. С ней он мог ужинать в дорогом ресторане в центре города, а потом ехать к себе на квартиру и  пить пиво, смотря фильмы Квентина Тарантино, заедая это все привезенной едой из Макдональдса. И он был уверен в том, что эти моменты повторятся еще не раз, потому что знал – она без ума от него. Ему хотелось делать для нее что-то, дарить ей подарки, баловать, потом ругаться и страстно мириться. Это дарило ему вдохновение. А потом она попросила ее отпустить. Он слышал ее надломленный голос, но не хотел признавать, что девчонка на самом деле больше не хотела его видеть. Он надеялся, что она перебесится, как было сотни раз до этого. Но этот раз был не похож на все остальные.       Потом он встретил Вику. Ему показалось, что девушка идеально подходит в качестве спутницы жизни по одному простому параметру – она была настолько доверчивой, что не могла позволить себе усомниться в Попове. Только тогда он еще не знал, чем это обернется для него. С Викторией его жизнь перестала походить на какой-то фильм, мужчина  вдруг почувствовал себя самым заурядным жителем столицы, каких вокруг ходили сотни тысяч. А потом он увидел Леру снова. Она была такой холодной, что он поразился этому изменению в ней. Это была уже не его девочка. То была взрослая женщина, с грузом прошлого за плечами. И Арсений решил, что хочет попробовать начать сначала. Пока не узнал, что у Самойловой есть маленький сын. И ему было… больно? Он был готов убить любого, кто посмел прикоснуться к его ангелу. Вне зависимости от того, что этот человек, в отличие от него, мог сделать ее счастливой. И что это был не он. Потом события пошли как по наклонной. Эта чертова авария. Он слышал ее голос, и ему становилось легче, хотя удар был сильным. Настолько, что импровизатор не мог избавиться от чувства боли в каждой клеточке его тела. А она была рядом. Узнал, что ее сын это еще и его сын. Охренел. Обиделся, не смог простить такую мелочь, хотя она прощала ему все. Несмотря на то, что сама задыхалась от боли. Понял, что хочет семью. Реально, а не как раньше. Надоело скитаться по миру, растрачивая себя не на то и не на тех. Хотелось простого спокойствия, теплых вечеров в компании с детьми и женой. Женя полностью перевернул его мировоззрение. Он был так похож на него, но вместе с тем, безумно обожал свою мать и очень ее напоминал в минуты упрямства. Поэтому он сделал предложение Вике, в надежде, что она будет отличной хранительницей его очага. Сейчас он стоит на примерке собственного свадебного костюма, который ему заказала будущая жена. Он ненавидит смокинги и с удовольствием бы пришел на свадьбу в том, в чем приходит на съемки импровизации, но Вика выглядела так беззащитно, что ему пришлось пойти на уступки. В него впиваются иголки, отчего он закатывает глаза. Конечно это не шокеры, но тоже неприятно.       — Вот скажи мне, Арсен, - философски изрекает сидящий рядом Антон, непонимающе оглядывая друга. Он знал, что Попов жить не может без необдуманных поступков, но чтобы настолько – никогда. – Неужели ты счастлив? Вот стоя во всем это кутюрье, и обижая людей, которые тебя любят.       — Шаст, иди в задницу.       Он говорит беззлобно, по-дружески. Не потому что не хочет отвечать, а потому, что сам не знает ответ. Сейчас все было по-другому. Арсений не мог забыть те два дня, которые провел в ее квартире. Ему казалось, что в те моменты он был по-настоящему счастлив. До того момента, как она снова не выставила его за дверь. Раньше он скептически относился к ее истерикам, они даже нравились ему. Сейчас он ненавидел себя за каждую пролитую ею слезу, причиной которой был, конечно же, он сам. Арс видел, как ей было тяжело. И что-то в его сознании перевернулось.       Кинув на себя последний оценивающий взгляд в зеркало, Арсений вспоминает первую свадьбу, проводя параллель с этой, и приходит к выводу, что готов второй раз испытать судьбу. Ему кажется, в этот раз все пойдет именно так, как и должно быть. Арсению Попову тридцать пять лет. И он больше не намерен ошибаться.