Семь вечеров

      Уже смеркалось. Энгава, прогретая дневным солнцем, медленно отдавала тепло, но из сада ощутимо потягивало свежей прохладой, переплетающейся с табачным дымом. Бесцветный ёкай лесного клана уже битый час сидел со своей кисэру, разложив скромный табако-бон, и с полным безмятежности видом курил. Его в таком конце дня все полностью устраивало.       — О, кажется, начинает получаться, — Хаширама все то время, что они могли себе позволить провести праздно, забавлялся с новой игрушкой. Он снова прислонил конец бамбуковой флейты к нижней губе и закрыл глаза. Было что-то красивое в том, с каким упорством мужчина старался создать какую-то свою мелодию.       Тора только одобрительно кивнул, не собираясь перебивать игру своим голосом. Стоило старшему уловить, как правильно извлекать звук, как в ней появилось что-то медитативное. Может, брат был далек от мастеров, но смотреть на то, как пальцы, приспособленные под техники и оружие, бережно держат музыкальный инструмент, как маслом по сердцу. Хаши был неловок, часто сбивался, медленно отжимал и зажимал отверстия снова, по нескольку раз повторял одно и то же, если что-то вдруг получалось красиво.       Главное, это приносило ему удовольствие, а, значит, и Тобираме тоже. Тем более ближе к ночи стало и правда не так паршиво, как в самом начале. Мужчина быстро учился, полагаясь на ощущения и интуицию. Сякухати они оба видели и слышали часто, бесхитростный инструмент, дающий прекрасный звук при умении, которого у Хаширамы пока не было. Зато было желание.       Точно так же, как брат касался губ флейтой, он подносил к своим металлический мундшук. Младший Сенджу курил где-то с подросткового возраста, но очень редко. Только в часы совершенного покоя, когда можно нерасторопно устроиться по всем правилам и насладиться.       — Хочешь поменяться? — мужчина опять прервался, едва убрав инструмент от лица.       — Зачем, у меня есть своя, — Тора приподнял брови, стряхивая пепел в маленькую чашу и укладывая кисэру поперек ее кромки.       Старший непонимающе нахмурился — брат при нем никогда ни на чем не играл и даже словом не обмолвился. Неужели опять что-то стихушничал? Да и от отказа как-то обидно. Тобирама тем временем сложил ладони в маленькую коробочку, оставляя вход в нее разве что между фалангами больших пальцев. Он поднес руки ко рту и прижался верхней губой к узловатым суставам и тихо подул, извлекая свист.       Со следующим вдохом звук стал громче, альбинос, как отверстия флейты, начал отнимать некоторые пальцы, к основанию которых было прижало ребро второй ладони, чтобы создать птичью трель. Свою. Особенную. Хаширама разулыбался, снова подхватил флейту и, не сводя взгляда с братовых рук, постарался вторить ему.       Его эта игра только задорила, пробуждала азарт, было даже жаль, что Тора в какой-то момент расцепил ладони с тихим смехом и отряхнул от собравшейся на них от дыхания влаги.       — Хорош, может, и выйдет из тебя музыкант, — он уже тянулся обратно к табако-бону. Ту трубку, которую мужчина мучил все это время, курить уже было нельзя, только разбирать, чистить, и сушить, но в корзине лежала вторая.       — А что, мне нравится, и для дыхания хорошо, — Хаши польщенно заулыбался на похвалу, смотря, как младший без расторопности набивает маленькую чашечку табаком и, достав щипцами из широкой керамической миски с крышкой самый горячий уголь, пробует раскурить.       Конечно, не для себя. Вскоре они меняются, Тобирама отдает брату кисэру, Хаширама — сякухати. Касаются ими губ, невзначай переводя друг на друга взгляд, и продолжают все то, чем занимались.        Один курит, второй неумело играет на флейте. Просто внутри стало немного теплее.