Семь вечеров

      Хаширама особенный.       Стоит ребенку появиться на свет, как по его коже начинает ползти бледная-бледная вязь. Годам к трем, она клубкуется на каком-нибудь одном месте, будь то спина, грудь или что еще. К семи из простых узоров растут более сложные, пока еще не блещущие индивидуальностью, перерождаются, начинают темнеть,. Некоторые умельцы даже могут предположить по ним клановую принадлежность того человека, которого ребенку отвели Ками. К двенадцати часть узоров сменяется рисунками. Растения, звери, веера, оружие, маски, что угодно, иносказательно описывая человека по ту сторону связи. Примерно в пятнадцать прорезается имя.       В бурное время и самому дожить до этого момента – чудо, не то, что обоим, а потом еще оказаться по одну сторону баррикад и найти друг друга. Нередко в какой-то момент метка переставала расти, расцветать новыми красками. Она как сворачивалась, усыхала, теряла свои отличительные черты. Имя – стиралось, рисунки тускнели, заменялись смазанными цветами. Ее переставала питать Ки предначертанного, что значило только одно, его жизнь оборвалась.       Человека, которого, со слов поэм и преданий, ты сможешь понимать без слов, больше нет. Неприятно, но не смертельно, с этим можно жить дальше. Говорят, что разве что долго потом пусто, даже если его и не знал, а если б и знал, то и без связи бы сердце обливалось кровью от горя.       Но Хаширама особенный.       На нем никогда не было божьей метки, отведенной земным. Как скажут потом – предначертанный всем и каждому, но в тот же момент никому, Ками в человеческой плоти. И у него действительно редкий дар – находить к людям свои ключи. Отмычки. Открывать любой замок, собирать головоломки из человеческих мыслей и чувств.       Тобирама стоит за его плечом изо дня в день, прикрывает спину, будучи опорой и верным тылом. Он не просит ничего взамен, делает вид, что все так и должно быть. Хаши как специально слеп к недомолвкам, уважая желания брата оставить их при себе, хоть и тревожится. Начинает его опекать, но особо не лезет. Как боится. Это в любом случае хорошо, ведь ему совершенно не обязательно знать, что младший, закрывая глаза иногда позволяет себе робкую мысль – на смуглых лопатках красиво бы смотрелись нарисованные в традиционном стиле волны, сплетенные с древесной вязью.       По его груди давно раскинулись тонкие расписные ветви, цветы, оплетающие впившиеся в них мечи. Взошедшее солнце своим диском проглядывает в прогалину меж листвы со своим символическими лучами, и, если бы не спрятанное среди зелени "Хаширама Сенджу", бесцветный ёкай из лесного клана не потерял бы свой сон.       Тора убеждает себя в том, что брат не избранный. Просто причуда природы, так удачно сложившаяся. Только вот в собственное проклятие верится как-то больше.        Он прячет имя под гендзюцу, следит, чтобы оно не слетело, если вдруг придется оголиться. Двое Сенджу вместе все так же иногда мотаются в баню, и смотреть на то, что такое родное тело полосуют разве что оставленные Мадарой шрамы просто невыносимо.       А может, там были бы не волны, а свитки, красивые рукописи и кунаи?       Сенджу медленно, как на пытке, иссякает по капле от самоедства. Хаши спрашивает об этом напрямую далеко не сразу, отчаянно ища отмычку к двери, на которой замка и не было. Но молодой мужчина уже смирился и решил, что менять ничего не будет, говорить тоже. Только разобьет за зря брату сердце. Той взаимностью, которая им нужна, старший уже наверняка не ответит. Слишком много разбрасывается на чужих людей, ищущих его внимания. А ему будет достаточно и малого, все так же быть за плечом.       Брат уходит ни с чем, разбитый и так, возвращаясь под вечер с охапкой бамбуковых палочек, игл и несколькими баночками чернил. Ставит их на стол и начинает стягивать с себя сначала хаори, потом рубаху. Тора непонимающе вскидывается, пока старший занимается притащенным скарбом, еще не поняв, что тот затеял.       Хаширама говорит, что возьмет все в свои руки, раз этого не сделали Ками. Он хочет на себе тобирамин рисунок и имя, даже не подозревая о том, что это его собственные давно греют белую кожу.