Семь вечеров

            Весна в тот год отцвела пышным цветом, распустилось всё, что только могло. Континент тонул в благоухающем нежном мареве и ласковой зелени. Лето и осень одарили страну Огня обильными урожаями, не скупясь ни на что, как будто отгремели в последний раз. Казалось, сама земля отдавала миру все свои соки, выворачивала наизнанку недра, рассыпая живые богатства из рук. Люди радовались милости Ками, без оглядки, наслаждаясь мягкими днями. И вот зима солнечно распахнула свои объятия, укрывая поля толстым слоем снегов с хрустким настом. Давно такой не было.       Когда-то давно отец перед тем, как уйти в свой последний бой, случайно обмолвился, что погода хорошая. Такая, какую он любит — мелкая морось и легкий ветер.       Рано или поздно это должно было произойти. Даже самая верная сталь сломается, не выдержав точащего ее гнета лет — трещина идет по клинку и после удара половина лезвия отлетает в сторону. Но человек не клинок – его не перекуешь заново.       Шиноби но Ками обрушился под собственной силой.       Тобирама забивал и раскуривал для него трубку, но прошло время, когда они курили терпкий табак на двоих. Опиум унимал боли и глотком дымного воздуха давал недолгий покой. Хаширама с этим даже уже не спорил, хотя поначалу храбрился, что обойдется. Он начал увядать в конце осени и им не помогало ни то, что чуткий сенсор заметил изменения рано, ни все знания, которые они успели накопить в медицине за годы в союзе с другими кланами.       Шодай до последнего появлялся на публике, занимался делами, даже когда суставы выворачивало от боли, и вымученно улыбался. Только недавно перестал, совсем невмоготу. В тот день он попросил брата принести саке и выглядел бодрее обычного, даже смеялся. Наверное, этот смех и улыбка единственное, что еще осталось в исхудавшем изнеможённом мужчине от Хаширамы Сенджу. Нестабильная чакра сжигала все, до чего только могла дотянуться, каждую клетку, рвалась наружу и все не могла никак успокоиться.       Они перепробовали всё, пытались запечатать ее, настроить на старый лад, повернуть все в другую сторону, найти, куда сбросить излишки, в конце концов просто перекрыть. Старший соглашался на все, что ему предлагали, говорил о чем-то своем, но Тора видел в его глазах – он знал, что ему уже ничего не поможет. Тобирама злился, ругался за пессимизм, пропадал за свитками и новыми идеями, постоянно был рядом, уговаривал попробовать еще и еще, только не опускать руки, последнее время – больше чтобы хоть чем-то занять мужчину. Хаширама был глубоко расстроен тем, что к нему перестали пускать внучку и почти не приносили внука, а это его отвлекало хотя бы на разговоры.       Мужчина сидел на своем футоне, укрыв ноги большим и тяжелым одеялом, и обложившись подушками. Они уже час не могли доиграть эту партию в сёги, хотя уже подошли к финальной части. Победа никого не заботила, Хаши пил саке и курил, а его младший брат больше смотрел на него, чем на доску. Тобирама за последние дни тоже осунулся, черты лица заострились.       — В этот раз ёсэ складывается в мою пользу. Еще один цумэро, ты сейчас потеряешь своего короля, — он ставил шах уже раз в пятый, но все разы до этого Тора умудрялся как-то от него уходить.       Альбинос едва занес руку над доской и снова прижал ее к себе, передумав делать изначальный ход. Без обмоток видно, что его предплечья то тут, то там изрыты вогнутыми шрамами, словно что-то выковыряли ножом. Пятна на коже начали появляться давно, но в последнее время как-то особо активно. Тора говорил, что ему не нравится, как в них течет чакра и резал, не жалея, так, на подстраховку, не придавая особого значения.       Он сдвинул одну из фигур и Хаширама, широко улыбаясь, наконец, поставил ему мат со спокойной душой. Они еще какое-то время смеялись, обсуждали игру и погоду, дела в Конохе, учеников Тобирамы и маленькую Цуну. В какой-то момент старший Сенджу поджал губы и отвел взгляд вниз.       — В моем столе… Второй ящик, там лежат записи с моей подписью и небольшой свиток с оружием. Призови из него кунай, — его голос не дрожал, наоборот, был удивительно спокоен. Мужчина уже все обдумал. У бесцветного ёкая Сенджу как будто остановилось сердце, боясь пропустить новый удар. Старший все-таки срывается на тихий умоляющий тон. — Я хочу уйти собой. Тора, пожалуйста.       Между ними повисло молчание, тяжелое, давящее, как неизбежность. И всего лишь вопрос времени, когда Тобирама поднимется на негнущиеся ноги, подойдет к столу и достанет из него тонкую стопку последних указов, короткое завещание, маленький свиток. Маленький клинок оказался в руках, но Сенджу все еще отказывался верить в то, что этот момент наступил. Брат тем временем отложил одеяло и сел, как полагается.       Они оба понимали, что рано или поздно мучение станет совсем невыносимым. Хаширама не хотел дойти до совсем уж бессознательной немощи, не хотел, чтобы его любимые делили с ним эту боль. Ему и так хватало того, как страдает от безысходности Тора, как тяжело переживает его состояние Мито, как потерянно приходят к нему сыновья.       У Тобирамы впервые дрожали руки, но сжимали кунай так сильно, что, когда он встал перед братом на колени, то просто не смог отдать. Его всего колотило. Хаши бережно накрывал его ладонь на рукояти своей, еле теплой, второй заставил придержать за плечо.       — Помоги мне… — сухие истресканные губы у уха еле шевелятся, ему нужно так мало, всего лишь дать достойно уйти. Хватай, не хватай, держи не держи, все равно тщетно. Нет такой силы, которая смогла бы одолеть ту, что его убивала.       Братья утыкаются лоб в лоб, недолго смотрят глаза в глаза. Хаширама тянется, целует его в обе щеки и нос, как маленького и кивает. Они оба не слышат, как в дверях беспомощно застывает Мито, но оба знали, что она сюда тоже придет. Не могла не прийти. Рука на плече крепнет, держит, чтобы брат бессильно не опрокинулся, когда, сжав две ладони на рукояти, одна поверх другой, они погрузят наточенный клинок в живот, как нож в масло.       Хаширама выдыхает, как будто блаженно, и шепчет одними губами «спасибо». За все. За жизнь, за смерть, за то, что были с ним рядом. Тора не пытается вогнать себя в правила, скрыть в своем голосе дрожь, оставляя последнюю просьбу – «подожди меня там».       С последним вздохом скопившаяся в теле чакра наконец вырывается, пробивается цветами между суставов, разрывая плоть, ими же выталкивает кунай из раны. Единственное, что может сделать вышедшая из оцепенения Мито, это забрать клинок у Торы и откинуть в сторону, падая на колени рядом и с ними двумя. Если с мыслью о скорой смерти супруга она кое-как свыклась, то терять в тот же день его брата она не намерена.       Тающая ки пропитывает воздух, растекается сквозь щели, ее как будто там бездна. Тобирама теряется, его жжет и печет ей, как солнцем. Он не плачет, их поколение от такого отучено, просто молчит навзрыд, не может отпустить из рук уже мертвое цветущее тело.       Почему Коноха расцвела посреди зимы, селяне узнают лишь утром.       Когда траур закончится и шок отойдет, Тобираме Сенджу придется занять пост Нидайме Хокаге, чтобы не дать испуганным утратой кланам опять разбежаться. Второй будет вводить реформы, налаживать связи, чтобы любимое детище брата смогло выжить без них, чтобы каждому в ней было место.       Война придет уже на следующий год.       К ее концу мужчина будет набивать себе трубку опия, чтобы ненадолго отвлечься от боли. Его тело горит очагами, которые поползли из-под белой бесцветной кожи, и не может с этим ничего сделать. Аматерасу его никогда не любила.       Тобирама знал, что погибнет на этой войне. Он все подготовил для своих преемников.       И возможность расстаться с жизнью в бою была для него подарком Ками.