Of All The Love Stories

В ночь с двадцатого на двадцать первое августа тревожного тринадцатого года колесо мироздания все так же размеренно поскрипывало, вращая на своем ху... Хм... На своей оси судьбы от мала до велика: от пухнущего суданского младенца до иссохшегося тибетского долгожителя; от рыдающей барышни с поломанным ногтем до медсестры, матерящей улизнувшего покурить туберкулезника; от мецената, проигравшего в покер последнюю яхту, до аятоллы, тоскующего над муляжом ядерной кнопки. Фрау канцлер собиралась на прогулку в Дахау, чилийцы справлялись с последствиями землетрясения, китайцы — наводнения, сирийцы — зарина, египтяне — военного переворота, петербуржцы — предрассветного ливня. С Лиговки потихоньку расползались по общагам нищенствующие творцы; с Ломоносова по кружевной траектории стремились к вожделенному уединению тонконогие юноши, кто в компаниях миловидных ровесников, кто — в обществе более прагматичном; по чердакам вкруг Екатерининского сада попрятались притихшие голуби, в кустах Юсуповского позасыпали гоповатые воробушки, а над Васькиным гранитом уже как двести пятидесятый год подряд рыдали океаниды... Так поэтично какой-нибудь утомленный бессонницей художник мог бы окрестить душераздирающие вопли чаек, бодрствующих даже в три часа пополуночи. В пешей доступности от них, в одной ветхой коммуналке близ Мучного моста, в тесной комнатке, выходящей единственным узким окном в синеющий, почти колодезный двор, в тонких одеялах, метаниях и слезах отказывался пасть в ласковые объятия Морфея другой поэт, невольник отнюдь не чести, но мучительных сомнений и всепоглощающей обиды на кривизну собственной судьбоносной спицы в вышеупомянутом равнодушном колесе мироздания. По его же словам, в ту ночь уснуть ему не давали не сомнения, а бессовестные непрошеные советчики, превратившие убогое укрытие страдальца в комнату ультимативных переговоров. — Во-первых, можно сколько угодно тешить самолюбие былыми победами, но вы все прекрасно понимаете, что ничего лучше тут уже не светит, — подвел итог жаркому спору, развернувшемуся минутой ранее, Джеффри, перестав увлеченно отгрызать заусеницу с покрытого серебристым лаком ногтя. Имран сдержанно кивнул, скрестил руки на груди и оперся задом о подоконник; Рахиль, сидящая в углу на шатком стуле и обнимающая себя за плечи, отвернулась к стене, поджав губы; Джабраил молча уткнулся лицом в спинку дивана. — Во-вторых, все не так уж плохо, — Джеффри пожал плечами и прислонился спиной к стене, без труда сохраняя спокойствие. — У него иногда случаются перлы, даже Рахилька ржет, а чувство юмора — это уже полдела. — Факт, — Имран усмехнулся, но тут же едва заметно нахмурился и спрятал подрагивающие руки в карманы брюк. — В-третьих, этот парень чрезвычайно еблив, — Джеффри прикрыл глаза и кокетливо качнул бедрами. — Да, неопытный, но... — Это плюс, — подала слабый голос Рахиль, приподняв уголки губ на мгновенье, но тут же снова отвернулась, натянув рукава свитера на кисти. — Тут все в курсе, — Джаба резко лег на спину, поморщившись от попавших под плечо, натянувшихся у виска дредов, — что твое безоговорочное принятие в отношении этой... Этого человека продиктовано не столько симпатией, сколько минусовой самооценкой и растоптанным «я». И из-за того, что ты не считаешь, что заслуживаешь чего-то большего, мы должны мириться с этими... Производственными отходами? — Мне тоже непросто от этого решения, — Имран вздохнул, жалея о заранее обреченной на провал попытке прийти к консенсусу. — Я отлично понимаю и тебя, и Рахиль, но... — Отвратительный, — в голосе Джабы прорезались истерические нотки. — Уебище. Мне неприятно даже смотреть на него. Дерганый, шуганный, битый какой-то, и эта тонкая шейка, хочется ее сломать... — Воробушек, — с нежностью хмыкнула Рахиль. — Двигается как воробей. — Я не закончил мысль, — Джеффри критически осмотрел свой блестящий маникюр. — Неопытный, но недоебанный, как... — Как кто? — Джабраил всплеснул руками, приподнявшись с дивана и тут же рухнув обратно. — Как с этим ебаться?! Как на это может встать? — Он красивый, когда спит, — робко улыбнулась Рахиль, поведя плечом. — Нет, — категорично возразил Джаба, нервно натянув одеяло до подбородка. — Омерзительный. Рот как помойка. Постоянно кого-то из нас засирает. Есть тут хоть один, по кому он еще не проехался? — Он делает это смешно, — пожал плечами Джеффри. — И не может сделать никому из нас больнее, чем мы делаем сами себе. Я ненавижу себя и вас всех гораздо сильнее, чем он когда-нибудь будет способен. — Мне кажется, — неожиданно повернулась ко всем Рахиль, сев прямее. — Он может оказаться неограненной драгоценностью. Просто пока в дешевой, грубой оправе. Если почистить, отполировать... В комнате ненадолго воцарилась тишина, нарушаемая злым причитанием Джабраила, с новым витком ругательств углубившегося в недра пессимизма и безысходности. — Кстати, музыкант, — оптимистично прервал молчание Джеффри, усевшись на стол рядом с Рахиль. — Ты, малышка, у нас все время западала на гитаристов. — Да-да, музыкант, — беззлобно рассмеялся задумчивый до сих пор Имран. — Из серии: «Скрипучий ключ... Две решеточки-ходочки... А третья педаль пианины — это сцепление». — Я считаю, он перспективен, — возразил Джеффри, плавно перетекая к нему на подоконник. — Как купить развалюху и сделать из нее добротный, прочный дом. — Дешевле построить с нуля, — высморкавшись в рукав, глухо отозвался Джабраил. — В его случае гораздо дороже обойдется любая реконструкция, чем что угодно с нуля, он же ебнутый... — Как и мы, — хмыкнул в ответ Джеффри. — У меня не тот бюджет, — Имран вытащил руки из карманов и хлопнул ладонями по бедрам. — И нет возможности себе позволить строить с нуля или купить что-то более презентабельное, вы это прекрасно понимаете. Хватит рефлексировать, это свершившийся факт, который все должны принять. — Я никому ничего не должен! — успокоившийся было Джаба вновь сорвался в агрессию. — Это Джеффри может повесить себе на грудь табличку «драная шкура» и спокойно якшаться с бродячими шавками... — Нельзя так говорить о человеке, — возразил Имран. — Ты почти ничего о нем не знаешь. Никто из нас не знает, что сделало его таким. — Люди просто так не превращаются в мотки колючей проволоки, — тихо вздохнула Рахиль, опустив взгляд. — Все эти шрамы на его руке... — Они на левой, значит, высока вероятность, что он сделал это сам, — нахмурился он. — Но почему мы обязаны раниться об эту блядскую проволоку?! — перешел на крик Джабраил. — Я не хочу его здесь! Не приму и даже не стану пытаться рассматривать как что-то ценное. — Даже тебе понравились глаза, — ухмыльнувшись, напомнил Джеффри. — Это просто цвет, — отмахнулся тот. — Генетическая случайность. В остальном он — одна сплошная неудача природы. — Он объективно красивый, — не согласилась Рахиль. — И субъективно омерзительный, — вскинулся на нее Джабраил. — И психически не безопасен для нас, эмоционально избивает нас всех по одному и разом, и я не понимаю, какого хуя я должен терпеть его рядом, я... — Боишься, я знаю, — перебил его Имран. — Нам всем страшно. Даже Джеффри, хотя он никогда не признается. — Мне не в чем признаваться, — пожал плечами тот, поудобнее устраиваясь на подоконнике. — Он не сделает мне ничего такого, что уже бы кто-то не делал. — Вы просто гребаные мазохисты, — со злостью выплюнул Джаба. — Все трое. Застряли в своем пожизненном стокгольмском синдроме, не можете жить без того, чтоб вас не унижали. — Что конкретно ты зовешь стокгольмским синдромом? — осторожно поинтересовалась Рахиль. — Когда жертва оправдывает мучителя и говорит о том, что «благодарна ему за тот опыт», — закатил он глаза, спародировав ее деликатные интонации. — Что благодаря ему стала тем, кто она теперь есть, и так далее... — Ты упускаешь, что именно этот опыт и есть ключевой фактор, который формирует личность в объективной реальности, — Имран на секунду задумался, нахмурившись. — Ты держишься за свою идентичность, защищаешь ее, потому что это все, что у тебя осталось. — Все ненавидят страдать без смысла, — печально улыбаясь, добавила Рахиль. — Благодарность за опыт делает пережитое менее бессмысленным. И менее несправедливым. Она встала, убрала за уши отросшую челку и стала мерить комнату мягкими шагами, не глядя ни на одного из собеседников. — Мне жаль его, — подумав, продолжила она. — С одной стороны, он мне не особенно интересен. Никаких точек соприкосновения. С другой — я чувствую, как он перепуган. В целом, по жизни. Такой маленький, ободранный... Продрогший агрессивный воробушек. — У Имрана все равно нет вариантов, — Джеффри соскочил с насиженного места и танцующим шагом переместился на ее стул. — Да, по сравнению с другими это дно. Считайте, он снизил планку до минимума, необходимого для выживания, но... — Не снизил, а убрал к херам и еще яму вырыл, — подал голос Джабраил. — Себе же. — Джаб, ты не настолько сложный, каким себе кажешься, — раздраженно парировал Джеффри. — Нет, настолько! — снова закричал он, садясь. — Я сложный, комплексный, хитровыебанный! И я не собираюсь!.. — Это в своем селе ты был хитровыебанный! — заорал тот в ответ в разы громче. — Здесь все твои так называемые регалии обнуляются! Культурная инфляция, кукла моя! Что, погрел жопой аудитории в педе, почитал Брэдбери, написал пару стишков и мнишь себя Газдановым в Париже?! Здесь каждый второй сложный и комплексный, мать твою! — Тихо! — строго оборвал их Имран. — Есть один факт, который не оставляет выбора. Он первый в этом городе, а может, и вообще на земле, кто по-настоящему ко мне что-то чувствует, и слишком прямой, чтобы пытаться это скрыть. — Таких было много, — мечтательно вздохнула Рахиль. — Таких искренних не было, — уверенно возразил он. — У всех были скрытые мотивы, без исключения. У него их нет. Его будто ведет инстинкт. Он вообще не думает, что делает. Просто идет напролом и ставит на карту все, что имеет. В этом есть... — Красота, — закончила она фразу, воспользовавшись заминкой. — Нечто особенное, — медленно кивнул Имран. — Ценное. Даже бесценное. Он в этом первый. Он видит тебя, Джаб, таким, каким ты всегда мечтал быть в глазах других. — Не таких, — Джаба обессиленно выдохнул, закрыв лицо руками. — А что еще, блядь, надо?! — набросился на него Джеффри. — Он подтянутый, как ты любишь, лицо красивое, как мы решили! Хер не поранит, но куда надо дотянется. Да, не интеллектуал, не богема, но, честно, так затрахали уже эти псевдоинтеллигентишки недоделанные, внутри шарами покати, зато гонора! А этот даже врать не умеет. — Как ребенок, уалла, лепи, что хочешь, — Имран улыбнулся смущенно. — Ты прав, — не оборачиваясь к нему, согласилась Рахиль. — Абсолютно открыт и безоговорочно доверился. Это ценно. — Но я не хочу... — Джаба, заткнись, — Имран устало потер глаза. — Ты в меньшинстве, а я скоро загнусь от тактильного голода. Мне нужно кого-то трогать. — И кого-то трахать, — Джеффри прижался к нему боком, подмигнув. — Поэтому ты, куколка, завалишь хлебальник и будешь молчать в тряпочку, договорились? — Валяй, — Джабраил снова отвернулся к спинке дивана. — Давно пора хоронить остатки гордости. — Это тогда не гордость, а гордыня, — Имран поправил с осуждением в голосе. — Он мне нужен. — Мне не особенно, — уставилась в потолок Рахиль. — Я пока не могу найти с ним контакт. Но кто знает… — Тогда я попробую, — подвел он итог. — Джефф за, он самый... — Эластичный, — подсказал тот со смешком. — А там видно будет, — хмыкнул Имран в ответ. Джаба выразил свой протест, хлопнув дверью на весь этаж; Рахиль незаметной тенью скользнула за ним; Джеффри удалился будто по подиуму, виляя обтянутым задом. Имран без сил уставился в потолок, слушая ливень по ту сторону незашторенного окна, тревожным ритмом по подоконнику напоминающий чей-то нетрезвый сигнал бедствия. Он закрыл глаза, силясь разобрать шум беспокойного моря неподалеку, унять штормящий океан сомнений на фоне абсолютного штиля, сковавшего город под утро. Брошенный на словах жребий бумерангом ударил по самым уязвимым местам. «Если уж разбиваться вдребезги, — мысленно напомнил он себе, — то хотя бы попытавшись». Нащупал под подушкой телефон, прочитал комически абсурдное, прямолинейно обезоруживающее, истерически гротескное, хрустально чистое в своем естестве сообщение: «эй слыш а ты терь мой парень?». Воробушки попрятались по густым зарослям, но этот, судя по серебристому «online», решил провести ночь в истязающем ожидании. Джеффри оценил бы эффективную примитивность невольного пикаперства: невезучий мальчишка прозябал в неизвестности четвертый час, понимая, что вечерний вопрос адресата давно достиг. Рахиль бы сжалилась над подбитой птахой. Джаба... Да ну его. Кто слег в волны запущенной астении, тому аллах судья. «И если пытаться — то отдать всего себя, — бежал иноязычными стихами-субтитрами внутренний монолог. — Если уж... То изо всех сил, против всего мира, своими дорогами, не оглядываясь, не останавливаясь. Потому что даже на этих дорогах встретят вопросы и сомнения. Может быть, тогда рука об руку пойдет тот, кому захочешь отдать все, в ком найдутся ответы, с кем исчезнут все тайны. Вы продолжите путь вместе, время остановится», и тогда ты выдернешь свою кривую спицу из проклятого колеса, согнешь в брецель или вставишь в изломанный хребет трещащего по швам «я», чтобы сросся наконец правильно. «Вроде бы на твою девушку я не очень похож...» — набрал он непослушными пальцами, нервно улыбаясь. «эт типа да?» — ответ пришел через десять секунд. Воробьиного терпения хватило на полминуты неотправленных ответов — напечатанных, стертых, снова напечатанных, опять стертых... И напечатанных, и... «нуууу? да?» «да?» «ну бля» «скажи да» «дааа?» Прерывисто выдохнув, Имран отбросил все висящие на кончиках пальцев остроты и отправил лаконичное, исчерпывающее, подводящее окончательно-промежуточный итог «Да». «ебать ты тормоз» «ну удачки хехе» «залетишь после работы?» Поразмыслив с минуту, отправил еще одно «Да» с подмигивающим смайлом. «а че седня за день ваще?» «а да среда» — Гамлет недоделанный, — не удержавшись, рассмеялся вслух Имран. Руки и впрямь перестали дрожать, да и страх уступил место обреченному любопытству. Из всех уже пройденных дорог... Аллах с ними, с дорогами и вершинами. Из всех историй любви эта намеревалась стать самой... отстойной.