Of All The Love Stories

Едва минул рубеж второй декады двадцать первого века, когда Рахиль сорвалась в свою полную мифов холодную Пальмиру, как бешеная собака сделав тактический крюк через Владикавказ, дабы не светить паспорт поездами и самолетами. То был пастернаковский конец февраля: день побега стал для нее символичным из-за рухнувшего где-то в Марокко минарета, новости о котором она подсмотрела на одном из автовокзалов. Явив Невскому свой пыльно-мятый лик, соплеточащий после многочисленных автобусов, электричек и попуток, в тонкой демисезонной куртке и с амхарскими напевами в наушниках, она невольно разулыбалась во весь потрескавшийся рот. Казенные военные ботинки вне направления и цели понесли ее вперед, навстречу имперскому архитектурному раздолью, и, дав основательно промерзнуть за каких-то двадцать минут, привели в маленькую кофейню, за окнами которой огромным, по-голубиному зеленогрудым сирином распахнул свои объятия Казанский. Ей, бесспорно, фартило в начале пути так, как мало кому случается, но в приключенческих историях самым простодушным мечтателям нередко достаются самые усердные ангелы за плечом. В ее истории ангел выдохся за каких-то полгода, хотя сделал для этой витающей в облаках особы все, что было в его скромных силах. В первую пару месяцев альпинизма без страховки и здравого смысла из глубин социальной пропасти беспечную Рахиль питал адреналиновый эффект новизны, затем плавно эволюционировавший в классический вариант трепетной влюбленности в угрюмое очарование северной столицы. Неделю или две она горько оплакивала ночами свои грубо перерубленные, еще кровящие корни, но гибкий ствол психики торопливо заталкивал все болезненные эмоции в недра блаженного отрицания, да и времени на рефлексию череда подхвативших ее под локти событий почти не оставляла. Первый же таксист признал в чернобровом лице, обрамленном торчащими из-под армейской оливковой шапки жесткими волосами, дорогого сердцу соотечественника, чем Рахиль изрядно напугал, заодно подтвердив обескураживающее утверждение про тесноту мира. В ответ на вопрос о ближайшем рынке, где она планировала подыскать шарф потеплее и подешевле, он подсказал ей, как добраться до Апраксина двора, с наказанием спросить у парней на входе некоего Магу, он же в народе Арби, который земляка и оденет, и накормит, и на работу пристроит, и с жильем поможет, и на племяннице женит, и ключи от тумбочки... Подмерзающей у ворот группке дружелюбных юношей она с честными глазами поведала, что прибыла из маленького села близ Владика (по столичным масштабам в этом утверждении каждое слово было правдой), ввиду чего те заботливо перенаправили ее к другому местному старожилу под солидным прозвищем «Визирь». Путь к его логову более походил на Кносский лабиринт, в котором кто-то, несмотря на холод, решил устроить аналог стамбульского базара, однако за витриной тесной, но чистой мясной лавки, что пряталась в маленьком закоулке под обнадеживающей вывеской «Халяль», визирей и других чинов не обнаружилось. Тем не менее именно тогда Рахиль попала в пуховые перины обаяния обладателя одной из самых добрых улыбок, что встречались на ее пути. — Мир вам, — вежливо поздоровалась она, невольно разулыбавшись в ответ. — Мне сказали, здесь можно найти человека по имени Визирь. Брови мужчины за прилавком взлетели быстрее, чем он успел произнести встречное «Мир, брат», после чего он искренне рассмеялся, приязненно сверкнув глазами. — Подожди минутку, сейчас все сделаем, — он аккуратно снял фартук, вымыл руки и с заговорщицки-заботливым видом пригласил за собой в тускло освещенную, но уютно обустроенную подсобку со стареньким телевизором и небольшим застеленным диваном, намекающим, что кто-то здесь периодически ночует. — Как зовут, дорогой? Вопрос застал ее врасплох, потому Рахиль лишь потупила взгляд, нерешительно устроившись на краю дивана в ответ на радушный жест. — Ничего, все хорошо, — мужчина присел рядом, родным наречием заставив ее испуганно вздрогнуть, но тут же утешающе погладил теплой ладонью между лопаток. — Меня Имран. А того парня, который тебя привел, Заур. Молодец, что привел ко мне, а не прямо к Уазыру, умный он... — Уазыру, — нервно засмеялась она. — Нет смысла бегать от наших у осетин, дорогой, — вкрадчиво произнес Имран с невеселой усмешкой. — Он человек добрый, уважаемый, но слишком гордый, чтобы понять того, кому нужно спрятаться. Скажет свату, сват брату, брат снохе, и через неделю-другую увидишь на пороге того, кого видеть не хочешь, понимаешь? — Я почти четыре дня в дороге, — вздохнула Рахиль, уперев локти в колени. — Сначала надо согреться и поесть, — снова улыбнулся Имран с заботой. Этот сердечный человек, оказавшийся вдовствующим зятем искомого «Визиря», либо трепетно уважал слабеющие в крупных городах традиции, либо увидел тогда в Рахили нечто, с болезненной нежностью отозвавшееся в душе — иначе объяснить то бережное обращение с собой, грязным, измотанным путником, у нее не получалось. Имран включил обогреватель на максимум, направил воздушную струю ей в ноги; согрев чайник, не пожалел четыре ложки сахара в самую большую из кружек; сбегал за шоколадкой в соседний киоск, по пути где-то отыскав добротный пуховик, во внутренний карман которого тайком сунул пару тысячных купюр... Этот чай тогда показался ей живой водой, прогревающей изнутри заледеневшие на северном ветру легкие. По прошествии получаса, когда ее пальцы снова начали свободно гнуться, а зубы перестали тревожно постукивать, они миновали пару витков лабиринта и, передислоцировавшись в подсобку попросторнее, оказались в компании неумолкающего смуглого весельчака с забавным арабским выговором. — Шауарма, а не шаверма! — наставительно махал он пальцем перед лицом сосредоточенно жующей Рахили. — Все бы вам попортить, ох уж эти русские! — Где ты здесь видишь русских, Ахмад? — хохотал Имран, едва не обливаясь очередной кружкой чая. — Смотри, какой он бледный и унылый, ну точно русский! — радовался тот от всей души. — Я тебе говорю, друг дорогой, у меня самая аутентичная, халяльная, вкуснейшая, лучшая в Питере шауарма! Оголодавшая Рахиль готова была в тот момент подписываться под каждым из хвалебных эпитетов, коими хозяин щедро награждал свое драгоценное детище. — А шаверма — это та хара, что твой земляк с Грибанала держит, — продолжал он шутливо негодовать. — Какой он мне земляк! — перебивал возмущенно Имран. — Такой, как мне этот ибн эль кальб за углом, дурак, чтоб у него печка поломалась. Целый ящик плесневелой лафы принес утром, что мне с ним делать?.. Сын собаки, чтоб его... Вот ты, Усманыч, говоришь, брат приехал, а как брата зовут, не сказал. Напрягшись под двумя доброжелательно-любопытными взглядами, Рахиль несколько секунд печально помычала с набитым ртом, попыталась улыбнуться Имрану за то, что дал время обдумать щекотливый момент самонаименования, хоть и без особого толку, и затем скрепя сердце выдала неопределенное звукосочетание «Уахиу». — Ахилл? — округлил глаза Ахмед. — Отличное имя, героическое, только ноги береги, дорогой... — Рахим, — участливо подсказал Имран, понимающе улыбнувшись в ответ на благодарный кивок. — А почему твоя шауарма зовется «У Рафика»? — прожевав, попыталась соскочить с неудобной темы Рахиль. — Потому что вы, русские, все портите, — убежденно поведал араб. — Говорите — Ахмед. А я не Ахмед! Я Ахмад! Как чай. Ну шучу, шучу, не обижайся, мой грустный русский друг, — рассмеялся он, обезоруживающе разведя руками. — Взял эту шауарму у парня одного, Рафаиль звали. У него теперь ресторан, звезды мишленовские, туда-сюда, а я человек из народа, как у вас говорят, мне хорошо то, что быстро, вкусно и качественно. — И недорого, — подмигнул ему Имран. — Для своих. — Вот же хитрый шайтан, — поддразнил его тот. — Знает старого Ахмада! Тем же вечером, свернувшись под новой курткой в потрепанном, но мягком кресле этой теплой, захламленной обильным мелким декором подсобки, Рахиль беззвучно плакала, подслушивая, как Ахмад-Рафик ласково упрашивает супругу пустить пожить пару деньков «дальнего родственника», клятвенно заверяя, что этот размыто-ограниченный срок не растянется на недели, а то и месяца, под аккомпанемент сурового поддакивания Имрана. — Что ты, ай-ай-ай, друг, — запричитал араб, заслышав возобновившейся соплепоток. — Что такой грустный, хабиби? — Ахмад, — тихо позвал Имран, положив руку ему на плечо. — Оставь это. Я говорил тебе, если он заплакал, есть причина. Ближе к ночи, кутаясь в пухлое, мягкое, пахнущее ненавязчивыми цветами одеяло, повторно фаршированная свежей домашней выпечкой, отмытая и согретая, Рахиль все так же продолжала глушить подушкой тихие рыдания, причиной которых ей ощущалось отнюдь не горе — напротив: постепенно каменное напряжение отпускало ее шею и плечи, выплескиваясь вместе со слезами. Оно мешалось с едва выносимой благодарностью посторонним людям, без просьб и предисловий не позволившим ей заночевать на вокзале или замерзнуть насмерть на одной из скамеек от всепоглощающей усталости. Ахмад, по удивительному стечению обстоятельств предпочитающий для всех, кроме супруги, быть своим в доску «Рафиком», обитал неподалеку от работы, в центре города, в квартире, которую сложно было бы без знания контекста ассоциировать с владельцем скромной на вид рыночной «шауармы». Все четыре комнаты с четырехметровыми потолками интерьером походили если не на Эрмитаж, то по крайней мере на какой-нибудь более скромный Версаль: золота в отделке мебели, картинных рам и люстр восточная душа хозяина не жалела. Но весь диссонанс нивелировался, стоило лишь повстречать его даму сердца Елизавету — девушку высокую, златокудрую, пышнотелую, с воистину императорским величием в каждом движении, несмотря на висящих на ней троих арабчат. Балетная осанка и грация гармонично соседствовали в ней с исконно славянским, деревенским, хлопотным, бесконечным материнским инстинктом, который водопадом гостеприимства и сострадания обрушился на голову благоговейно завороженной Рахили. Ей невольно хотелось звать хозяйку по имени-отчеству, делать реверансы, таскать следом воображаемый подол, сравнивать себя то с Карамзиным, то с Некрасовым... Однако внешне это стремление выражалось в глубочайшем смущении, помноженном на попытки сделаться как можно менее заметной. Об удивительных интерьерных решениях Рафик с Елизаветой — в этом сочетании Рахиль приучила себя сдерживать смешок — поведали за ужином следующего дня, весело хохоча: оказалось, квартиру эту они не покупали, а снимали со всем убранством у кого-то из «своих» за сравнительно смешные деньги — за аналогичную сумму сдавалась Лизина трешка в Девяткино. Да и сам Ахмад на деле оказался не классическим, по-ближневосточному расслабленным держателем душевной забегаловки, а настоящим бизнесменом, крутящимся, будто волчок: помимо «шауармы» в ближайшей округе у него имелась сеть небольших, но эффективных торговых точек с автономным, грамотно отлаженным рабочим процессом. — Я в свое время Гидромет закончил, — доверительно делился он за завтраком. — Ты, выходит, метеоролог? — удивленно уточняла Рахиль. — Экономист, — улыбался Ахмад лучезарно. — Стандартная история. Учился, влюбился, женился, остался! А кто бы не остался? Там, где я вырос, за водой надо было три километра с кувшинами тащиться. — Как знакомо, — усмехалась она со вздохом. — Ничего, хабиби, сейчас мы тебя устроим, встанешь на ноги, влюбишься, женишься, заживешь! Рафик знает, что говорит. Еще молодой, на вид неглубоко за тридцать, Ахмад, несмотря на язык-помело, умудрялся одной ногой время от времени влезать в образ мудрого старца, однако менторство его было скорее не подавляющим, но приятным, будто отеческое покровительство старшего брата. Елизавета, как на первый взгляд могло показаться со стороны, была послушна мужу и благонравно покладиста, но стоило ей рассердиться, как Рахиль вслед за Рафиком вжимала голову в плечи и подобно ему же старалась умаслить крутой нрав гордой красавицы обильными комплиментами. Глава этого семейства свою пассию искренне обожал и знал как никто другой: за минуту одического монолога суровая складка меж ее аккуратных пшеничных бровей разглаживалась, сменяясь застенчивой улыбкой и кокетливым румянцем. Тем не менее Лиза, все-таки перенявшая у супруга элементы национальной хитрецы, гипнотической лаской вскоре выудила из Рахили всю историю ее жизненных злоключений в неприглядных деталях, кроме, разве что, таких непристойных, о которых при женщинах не говорят. Вопреки фаталистскому смирению и страху увидеть в густо подведенных светлых глазах неприязнь, Рахиль снова встретила лишь сострадание и молчаливое участие, которого до сих пор в таком количестве не получала ни от кого — и потому еще с часок порыдала в мягкие колени добросердечной девушки. Та, несомненно, пересказала все мужу, но, судя по сочувствию в глазах, что он порой не успевал прятать, до Рафика дошла отредактированная версия. В благодарность за гостеприимство Рахиль изо всех сил старалась помогать внезапным покровителям по хозяйству, с радостью брала на себя огонь неугомонного энтузиазма трех галдящих погодков, младший из которых едва научился ходить и целенаправленно пытался самоубиться самыми изощренными путями, занималась с ними музыкой на игрушечном, но функциональном пианино, отпускала выдохнувшую Лизу прогуляться по салонам и магазинам... И в конце второй недели без задней мысли подслушала, как та шепотом уговаривает мужа немного повременить с поиском работы для гостя, пусть еще поживет, поправится, придет в себя, а то совсем доходяга, худенький такой, смотреть больно. Прожив у них почти до апреля, Рахиль обзавелась чуть окрепшими нервами, тремя малолетними поклонниками своего музыкального творчества, гладкими румяными щеками и воскрешенной верой в добро и человечность. Наряду с этими приятными моментами ее неизменно сопровождало бесперебойное смущение от фонового осознания, что взрослому здоровому лбу пристало самостоятельно себя обеспечивать, реализовывать потенциал, подниматься по карьерной лестнице — иными словами, не обременять собой сердобольных людей. К тому времени она уже успела по объявлениям отыскать нескольких учеников, которых готовила к поступлению в музыкальную школу, однако двух-трехтысячный недельный доход по-прежнему не позволял обрести самостоятельность. Порой ее посещали соблазнительные сомнения о том, как же бедная Лизонька одна совладает с бытом и непоседливыми отпрысками, ведь та словно бы укоризненно глядела ей вслед даже тогда, когда Рахиль отправлялась репетиторствовать. Приходилось одергивать себя напоминанием, что супруга деятельного Ахмада ранее вполне успешно справлялась с ролью матери семейства, и даже деланое опасение за ее душевный комфорт не может быть оправданием для сидельца на чужих шеях. Преодолев стеснение, в конце марта Рахиль все-таки нашла в себе смелость доверительно поговорить с Ахмадом и заверила его, что месячный период реабилитации восстановил ее душевное равновесие и к дальнейшей трудовой деятельности она более чем готова. Должность продавца в своих ларьках тот даже не предлагал, видимо, сочтя ее несолидной для человека с высшим образованием, однако связей в творческой среде почти не имел. Компромисс нашелся в тот же час, когда она намекнула, что была бы рада первое время поработать в той атмосферной кофейне с видом на зеленогрудый Казанский: Рафик буквально за день по своим каналам через три руки сосватал ее на роль бариста, не упустив такой деликатный момент, как чьи-то подставные документы при оформлении. Уже спустя полтора месяца в этом небольшом, трогательно-антикварном в оформлении интерьеров заведении Рахиль чувствовала себя своей, будто обживалась в нем годами: гладкое дерево столиков приятно холодило пальцы — закрывая глаза, она представляла, что касается крышки старого рояля; запах свежего ристретто и горячей выпечки сводил с ума не только прохожих, хотя кофе ей никогда не нравился, что Рахиль, разумеется, никому на рабочем месте не озвучивала; городской пейзаж за окном невольно навевал мысли о творчестве, и она порой, улыбаясь сама себе, постукивала пальцами по прилавку, сочиняя в уме мотивы новых мелодий. Гибкий график работы позволял в свободные вечера продолжать заниматься с тремя учениками. Одного из них она могла, положа руку на сердце, отнести в разряд гениев: тщедушная восьмилетняя девчушка, апофеоз лени во плоти, сонная и вечно недовольная ранним пробуждением, через четверть часа разыгрывалась так, как Рахиль едва ли была способна, обладая дипломом музыкального педагога, и потому вместо положенного часа они нередко увлекались на два-три. Расставаться с талантливым ребенком отчаянно не хотелось, однако она все чаще думала о необходимости посоветовать педантичным родителям будущей выдающейся пианистки поискать наставника с соответствующей ее потенциалу квалификацией. Второго ученика она плохо помнила в лицо, так как мальчик занимался из-под палки, и никто в семействе даже не пытался это скрывать. Третьим был очаровательный карапуз, едва тянущий маленькую ладошку на пол-октавы ветхого советского фоно. Его воспитывала одинокая бабушка, и потому брать с нее более двухсот рублей за урок Рахили не позволяла совесть. Мотивы копились в голове, но она ничего не записывала, охваченная неясным предчувствием, заставляющим откладывать во внутренний драгоценный ларец все маленькие сокровища, подобранные по такту с горящих ожерельями фонарей, по переливу в шуме полноводных улиц, по паре нот от заходящихся восторженным чириканьем воробьев, по крикам чаек, плеску северного Стикса, пению ветров, рокоту недалекого залива... Рахиль была уверена, что уже скоро посвятит всю себя любимой музыке, ведь этот город-миллионник есть кладезь возможностей, перепутье дорог, Вавилонская башня сплетенных между собой культурных традиций из всех уголков огромного мира. Она счастливо улыбалась и неторопливо, но старательно намывала полы после смены, в который раз отпустив пораньше захворавшую уборщицу. Помимо неспособности вытерпеть зрелище поднимающей стулья пожилой женщины, в таких поступках она имела свою косвенную выгоду — возможность уединиться в опустевшей к ночи кофейне, выключить верхний свет, сделать себе ароматный чай, высыпать в него четыре пакетика модного коричневого сахара, сесть у витрины и любоваться окруженной огнями города огромной птицей-Казанским. Рахиль не помнила, сама ли придумала это сравнение, где-то услышала или вычитала, но оно отчего-то дарило ей чувство защищенности, словно этот сизый сирин оберегал город и ее лично своими распростертыми крыльями. Теплые вечера начала мая перетекали в прохладные ночи, и спустя четверть часа, остыв от физических трудов, она зябко куталась в любимый серый свитер. Рафик с Имраном не переставали уже по привычке, будто стабильная социальная служба для негласных беженцев, снабжать ее одеждой, но только этот старый шерстяной свитер крупной вязки неизменно согревал... Возможно, потому что когда-то принадлежал Исмаилу. От прежней жизни остались только он и неубиваемые армейские берцы того, о ком думать не хотелось. Теперь окружение Рахиль волей счастливого случая состояло в основном из удивительных, интересных, многогранных людей с большими сердцами, ставших основным пигментом для ярких красок новой картины ее мира. Елизавета звонила еженедельно, передавая привет от мужа и зазывая на обеды-ужины по выходным, изредка просила посидеть с детьми, если хотела отлучиться. Она несколько раз заглядывала в гости в кофейню под их восторженные визги, и Рахиль угощала их какао, в ответ получая пакеты с Лизиной домашней выпечкой, коей делилась с коллегами. Иногда забегал и Имран, которого она баловала лучшими пирожными, а он, в свою очередь, пытался оставлять ей неприлично большие чаевые и бессовестно сбегал от попыток вернуть их со сдачей. Другие бариста, в парах с которыми ей случалось бывать, как на подбор оказывались веселыми и душевными людьми. Менеджер, приятная блондинка с не очень запоминающейся, но располагающей наружностью, подробно рассказала про рабочий процесс и даже позволила при необходимости пользоваться своим компьютером. Всю первую неделю неопытную Рахиль курировал юморной паренек по имени Рома, основательно прокачавший мышцы ее пресса, так как и пяти минут не мог продержаться, чтобы не рассмешить нового члена команды, порой вынуждая икать и слезиться от хохота. После того, как он пару раз безвозмездно прикрыл ее опоздания по не слишком уважительной причине проигнорированного будильника, Рахиль поняла, что при виде этого паренька в животе что-то начинает приятно шевелиться. Красавцем Рому, в отличие от тех, кто нравился ей прежде, назвать было сложно, он словно собрал в себе самые непривлекательные черты своей нации: невысокий рост, маленькие темные глаза, нос картошкой, тонкие тусклые волосы, некрасивое, очень живое лицо. Но перманентная обаятельная улыбка парадоксальным образом превращала все перечисленные условные изъяны в индивидуальность и харизму. Около двух недель понадобилось, чтобы Рахиль почувствовала себя влюбленной, еще не понимая, причиной тому стала личность этого необычного юноши или же он просто вовремя попался под горячую руку ее романтического настроя. За стеклом витрины, будто иллюстрация к ее приятному волнению, под ручку прогуливалась припозднившаяся влюбленная пара. Рахиль отвернулась в смущении, когда высокий кавалер склонился к своей миниатюрной спутнице для чувственного любовного взаимодействия. Поцелуй едва не закончился падением, когда девушка решила запрыгнуть на него, после чего оба заразительно расхохотались. Еще через пару минут в противоположную сторону прошествовал, пошатываясь, интеллигентный на вид господин неясного возраста в потрепанном пальто, будто вынырнувший из очерков Гоголя. Он остановился спиной к Рахили, по-пушкински вскинул руку и принялся что-то вещать в сторону собора, помахивая ею в такт. Не совладав с любопытством, она поднялась, отперла дверь и, приоткрыв ее, прислонилась плечом к дверному проему. — Нежной поступью надвьюжной, Снежной россыпью жемчужной, В желтом венчике мимоз Впереди... ох, еб твою мать! — он испуганно обернулся, заслышав смешок позади. — Юноша пылкий, вы меня так не пугайте! — Хотите чаю? — улыбнулась ему Рахиль. — А кофейку не нальете? — приподнял он шляпу в легком поклоне. — С бальзамчиком бы, да покрепче? — Увы, не могу, для этого надо включать кофемашины, а я их только что почистил. Но чай актуален. — Бог с вами, свет мой, несите! — мужчина снова устремил взгляд к зданию собора и продолжил вещать, преисполнившись еще большего вдохновения. Около получаса он почти беспрерывно и бессистемно цитировал случайные отрывки из Блока, бессовестно их перекраивая на свое усмотрение, чем изрядно веселил, и только в первом часу, вспомнив о скором разводе мостов, еще более неустойчивой походкой, не прекращая глаголить, двинулся в направлении Дворцовой. Посмеиваясь, Рахиль опустила жалюзи, включила сигнализацию, вынесла мусор и направилась тем же путем. Месяц назад она сняла комнату в коммуналке на Васильевском острове по подсказке еще одной коллеги по кофейне, одиозной юной поэтессы Сонечки с юмором гораздо более сложным, нежели у Ромы. Рахиль поначалу опечалилась: улицы вокруг казались пустыми, без намека на крупные магазины или другие места досуга, не считая «Двух палочек» в соседнем квартале. И только после экскурсионной прогулки с новой подругой обнаружилось, что не далее как в двух шагах располагается масса любопытных мест: за углом кондитерская при заводе, благоухающая булочками с корицей и печеньем с самой ночи; узбекское кафе со вкуснейшим шашлыком, где кроме узбеков бывала только Соня; китайский недорогой ресторанчик с таким обильным меню, что за полгода не осилишь; маленький бар «Хельсинки» с Сониной любимой домашней настойкой... Не так давно, по ее словам, поблизости открылось кафе с паршивым мороженым, но вкуснейшими вафельными трубочками, которые, к счастью, можно купить отдельно. — Питер — он такой, — довольно улыбалась она, из-под прикрытых ресниц наблюдая за восторженными реакциями Рахили. — Никогда не знаешь, что ждет тебя за невзрачной дверкой. Возможно, образ самой Сони был одной из причин, почему Рахиль согласилась присоединиться к ее творческому коммунальному табору без особых раздумий. Еще в день встречи девушка произвела на нее сильное впечатление одним своим внешним видом, не успев даже раскрыть рот. Самой Рахили до двухметрового роста оставалось всего четырнадцать сантиметров, потому мягкая дамская улыбка, маячащая на уровне глаз, была ей в новинку. Даже будучи нескладной и сутулой, на подиумах Соня определенно имела бы успех, если бы избавилась от привычки биться обо все углы и сшибать стулья, а также по-куриному прижимать к себе красивые, узкие и длинные, будто у готической статуи, кисти. Абсолютно все ее джинсы, включая черные форменные, были ей коротки, и если рубашка бариста придавала ей некоторый лоск, то бесконечные цветные толстовки с дурацкими рисунками моментально гасили весь эффект, не говоря уже об извечном зеленом ободке на отросшем каре, нисколько не спасающим от лезущей в глаза челки, и рюкзаке-складе за спиной. От Сони периодически несло травой, хотя тогда Рахиль этому значения не придала, покоренная ее готовностью обращаться к ней по верному имени и в корректном роде. После краткой беседы с маленьким каминг-аутом и безусловным принятием девушка даже стала казаться ей красивой: было какое-то уникальное очарование в раскосых мятного оттенка глазах и неславянских высоких скулах, даже неправильный прикус казался довольно милым. Ключевой причиной их взаимной приязни, по мнению Рахиль, стала заложенная в фундамент Сониной психики доброта, которая компенсировала все ее странности и откровенную придурь. Она, как и Имран с Рафиком, в первый же день знакомства пригласила бездомную коллегу к себе в гости, чтобы показать условия проживания. Условия были стандартными — как и повсюду в этой ценовой категории жилья, здесь периодически что-то ломалось, отваливалось, протекало, продувало, перегорало, но все невзгоды компенсировались высоким потолком, оставленным в наследство после прошлого жильца пестрым витражом ручной работы, взаимопомощью соседей и атмосферой беспрерывного творческого процесса. Миновав Мойку, Рахиль взглянула на экран телефона и, замедлив шаг, свернула налево к фонтану у Адмиралтейства, на краю которого вскоре устроилась, завороженно уставившись в чистое небо. До развода Дворцового оставалось более сорока минут, можно было никуда не спешить, да и утро завтрашнего выходного дня сулило приятное позднее пробуждение в теплой постели. В обед было бы здорово прогуляться, если позволит погода, увидеть, наконец, включенными остальные фонтаны, попробовать то необычное мороженое с вялеными томатами, побродить по Дому книги в поисках любопытного издания о перипетиях личной жизни какого-нибудь полусумасшедшего композитора... Неплохо бы еще прикупить новые наушники подороже, но это чуть позже, когда будут деньги. В теплом шарфе, что Алиша, забавная башкирочка из комнаты напротив, связала ей, судя по пестрой расцветке, из остатков всех ниток, и в любимом свитере было комфортно даже в майские плюс десять, если спрятать пальцы в длинные рукава. Хотелось что-то сделать с мешающими обзору, щекочущими нос и губы вьющимися прядями — не то заколоть, не то собрать ободком, как у Сони. Ветер, прохладный и свежий, превратил их в подобие вороньего гнезда. Хотелось и одновременно не хотелось перестать, в конце концов, думать об Исмаиле, чье письмо Рахиль распечатала с утра перед сменой в кофейне и теперь не решалась прочитать. Ей нередко было жаль, что его нет рядом во время всех этих одиноких прогулок по городу, забавных и удивительных находок. Он бы наверняка сейчас подхватил ее на руки или закружил, они бы совершенно точно свалились в фонтан, а после, мокрые и злые, бежали бы до коммуналки, крались в душ по темному коридору, спотыкаясь о чужие скейтборды, мольберты и вешалки, лежали бы в обнимку, отогреваясь друг об друга... Он все продолжал писать — нежный, ласковый, преданный, бесящийся от ее смешливого «Изя». Вздохнув с невеселой улыбкой, она вытащила из кармана сложенный вчетверо листок. «Когда-то я был уверен, что солнце всегда будет над нами, как в твоих песнях. Ты не сумеешь обмануть сердце, это уже не поможет. Это не произнести, слова застревают в горле. Пытаюсь — в глазах ливни. Вокруг тишина. Как когда-то эта тишина была только нашей. А теперь мы как на войне. Кто-то должен нарушить это молчание. Ты сказал, что это не то, чего ты ждал, когда я обещал тебе, что у нас все будет хорошо той холодной ночью. Как так вышло, что все чувства, что были между нами, изломаны, разбиты, настолько извращены другими? У меня внутри по-прежнему тысяча твоих струн, они звучат даже сейчас, и эта мелодия — она вся о нас с тобой. О прошлом. Ты же обещал, что мы победим». Рахиль прерывисто выдохнула, на секунду прикрыв глаза, стерла капли с листка и сосчитала до десяти прежде, чем продолжить. «Я просил, оставь хотя бы на миг все наши страхи, выдохни. Это как открытая операция на сердце, которую ты не закончил, разрез, который ты заклеил пластырем. Ты говорил, что мы мечтали не о таком. Моя мечта лежит на полу горой осколков. Если ты пытался так бороться со мной, на этот раз победа за тобой. Ты выиграл. Выдираешь эту тысячу струн с мясом, пока от меня ничего не останется. Это точка невозврата. Невозможно исправить. Нас нельзя исправить. Но это закончилось. Все закончилось». Внутри у нее ничего не закончилось. Она все еще скучала по этому мальчишке, доверчивому олененку с ореховыми глазами и титулом в тяжелом весе, который одним легким движением укладывал ее на лопатки... Легко таскал на руках, легко запоминал пальцами мелодии, легко проигрывал собственным порывам. Ничего не закончилось, хотя обязано было. В надежде, что скоро он перестанет писать, и зная, что все равно каждый день будет проверять почту, она заставила себя опустить листок в воду за спиной. По-хорошему, ему следовало жениться поскорее, завести детей, успокоить отца, чтоб не слег со вторым инфарктом. А ей — заняться тем, к чему мироздание наделило способностью, не отвлекаясь на глупости и оленят с ореховыми глазами. Так будет лучше для всех, на первое время больнее, но безопаснее. Решение далось легко и даже пробудило легкую улыбку. Промокнув нос воротом вытянутой из-под свитера футболки, Рахиль поднялась. Неспешный шаг превратился в стремительную походку, а вскоре — в спринтерский забег по Дворцовому проезду и одноименному мосту, когда она додумалась проверить время, оставшееся до его разведения. Уже на Ваське, вытерев пот со лба, она усилием воли заставила себя не разматывать шарф, только закатала рукава свитера и присела на набережной, чтобы перевести дух. Тело горело от неожиданной нагрузки, потому до коммуналки она добралась, не успев замерзнуть, так ни разу и не обернувшись на мост, будто в мольбе вскинувший к небесам руки. Город утешал. Успокаивал ласковыми поглаживаниями ветра, одухотворял шпилями, колоннадами и куполами, отвлекал огнями, витринами и бликами, радовал почти ежедневными салютами на острове. Он весь для нее был о любви, весь пронизан осязаемой музыкой. Она шаталась по музеям, старалась давать хоть пару рублей уличным музыкантам, коллекционировала маленькие кофейни, часами разглядывала архитектуру... Ей нравилось чувствовать себя «своей». Здесь она была свободна, вольна отпустить кудри, носить браслеты сестры и этот дурацкий шарф радужной расцветки, не привлекая внимания. Ей нравились ее будущие песни, ее грядущие встречи, и даже если сейчас не хватало денег и каждая копейка была на счету, это не мешало, так как она не сомневалась — все придет и все будет. В свою постель Рахиль упала, переполненная восторгом, будто вскоре в этом городе с ней случится что-то хорошее, неизбежно прекрасное, что-то светлое и большое.