Of All The Love Stories

Так сложилось, что Динара, будучи самым младшим ребенком среди многочисленных братьев и сестер, родных, двоюродных и пятиюродных, с малых лет привыкла, что на плач ее сбегалось полсела, и первым непременно подоспевал Джабраил — ее любимец, защитник, сообщник, пособник, прислужник, адвокат, личный транспорт и доверенное лицо. В ее почти тридцать эта жизненная позиция себя так и не изжила, и беспокойный полуденный сон после насыщенной субботней ночной смены уважительной причиной не отвечать на звонок она не считала. — Ничего не случилось, — широко улыбаясь с экрана ноутбука получасом позже, развеяла она тревоги старшего брата, затем наклонилась к микрофону и понизила голос: — Пока. Но у меня есть план! Я просто повод жду, а он, как назло, как шелковый себя ведет. Видимо, чует. Если не дождусь, с мамой попрошусь, она в ноябре через Питер на отдых летит. — Со свекровью, — тихо уточнил Джаба, когда сердце пропустило удар. — Погоди, ты что такое задумала? — улыбнулся Имран, пододвинув компьютер так, чтобы позади него виднелся только безликий узор обоев. — Навестить любимого братика, — она соединила пальцы перед лицом с выражением комично-коварным. — Я так страшно соскучилась! Сколько мы не виделись? Года три?.. Четыре? — Три и восемь месяцев, — подсказал Джабраил. — Я все ждала, что ты заедешь, хотя бы на день, а ты все в делах, все занят, работа-бизнес-работа. Обнять тебя ужас как хочу… — Я тоже очень скучаю, родная моя, — Имран вдохнул глубоко, стараясь не расчувствоваться, хоть и стеснялся скорее не ее, а Джабы. — Только прошу, заранее мне обо всем говори, я тебя сам заберу и… — Ни о чем не беспокойся, нас отец Халисы отвезет, — отмахнулась она, тут же закатив глаза. — Я так от него устала за последний год, с ума сойти, это уже просто невозможно… А где ты? А что ты делаешь? А зачем? В пекарне? Мне тоже надо. В парикмахерской? А почему в этой? Эта плохая, та плохая. В магазине? В каком, я еду… У врача? Одна? Что за врач? Мужчина? На пляже? А почему без мамы? Платье покупаешь? Пришли фото. Нет, желтое не надо, ты же не ребенок… Подруги завидуют, что он такой внимательный, никогда не сердится, а я молюсь, хоть бы денек без этого контроля. А где? А когда? А почему? А как?.. Дочери четыре, но она и то меньше вопросов задает, хотя ей положено. А он, главное, все-все помнит! Где я была, что говорила, на что жаловалась. Как будто записывает. — Скорее всего, записывает, — хмыкнул Джаба. — Роза говорит, это правильно, так и должно быть, он беспокоится о моей безопасности. Хороший муж должен быть строгим, это знак заботы. Но он не строгий, ему в целом на меня как-то пофиг. Он просто… Наверное, из-за чувства вины. Всюду лезет. Ужас как бесит. Я уже иногда боюсь холодильник открыть, вдруг там он… Но у меня есть план, — она приосанилась, затем снова наклонилась. — Если везти откажется, я сама на поезде приеду. Как ты. Симку новую куплю, чтоб хоть недельку без него. Имран глубоко вдохнул, подбирая в уме аргументы, чтобы образумить сестру, но поймал насмешливый взгляд Джабраила, скептически помотавшего головой. Оба они прекрасно понимали, что единственный способ остановить замыслившую очередную авантюру Динару — сдать ее свояку, на что ни один не пошел бы. Кроме того, она бы просто сменила тактику и сделалась скрытной, но план бы так или иначе воплотила. Он действительно безумно по ней скучал и искренне желал увидеть, прижать к сердцу и расспросить обо всем на свете без оглядки на чьи-то уши, и все же встречать Юсупа и тем более его родню хотелось не больше, чем Джабе, у которого с тем помимо прочего имелись личные счеты. — Вы разве так часто друг друга видите? — без особой надежды предпринял он попытку примирить ее с положением. — Он же на работе обычно. — Да, просто… — лицо ее вдруг сделалось хмурым, а в глазах промелькнуло сожаление. — Я на шестом году брака поняла, что, знаешь… Может, лучше было вообще ни за кого не выходить. Уехать, как ты, своими делами заниматься. Нет, то есть… Я дочь больше жизни люблю, она — самая большая радость моего сердца, но иногда кажется, что вся эта домашняя жизнь — не мое. Я как в клетке. А должна на коне по полю скакать и врагов на пику насаживать. — Откуда у тебя враги? — рассмеялся Имран ласково. — Всегда кто-то есть, — она фыркнула недовольно под одобрительные кивки Джабраила. — По-хорошему… Мне не на что жаловаться, братик. К нему не подкопаться после… Сам знаешь. Я ему тот загул так и не простила. И не прощу. Имран с горькой улыбкой покосился на Джабу, прикрывшего глаза ладонью. — Мне грустно это слышать, милая моя. — Знаю, что у всех так, — она вздохнула устало, устроив подбородок на ладони. — Классика. Маленький ребенок, все внимание матери к нему… Хороший муж должен смириться и перетерпеть, отличный — включиться и помогать, обычный… Ищет утешение на стороне. Я даже как-то не сержусь на него за это, понимаю, что невозможно все время под давлением жить. Дома младенец, на работе стресс… — А ты? — У меня дочь, она моя компенсация за все трудности. Вы, мужчины, другие, у вас нет этого… Этой отдачи. Связи матери с ребенком. — А как же наш папа? — Имран припомнил с теплой тоской на сердце, что отец даже в отрочестве никогда не отказывал ему в объятиях и не скупился на улыбку и доброе слово. — Он был исключением, — отрезала Динара, но продолжила уже мягче: — Я, кстати, думаю, ты был бы как он. Жаль, у твоего Данечки детей от предыдущих отношений нет. У него до тебя была любовь? — Какая-то Юля. Я его с пути сбил, похоже. — А ведь я тебе даже немного завидую. — Чему? — Мне сердце подсказывает, он тебя любит. Юсуп меня не любит и никогда не любил, — она отвернулась к окну, проговаривая то, о чем в чувствах сокрушалась бесчисленное множество раз, но теперь по-новому, с оттенком тоскливого смирения. — То есть любит, но… Как сестру. Как жену — нет. Я уверена, у него кто-то был или до сих пор есть, на ком он не смог жениться. Может, христианка. Упрямая или религиозная. Или та шалава, из-за которой я… Это печально, но справедливо. Я ведь и сама его как мужчину не люблю. Он ласковый, надежный… Функции мужа исправно исполняет. Как по учебнику. Эталон. Но его душа для меня закрыта. Никогда не знала, что у него там на сердце творится. И самое печальное, мне уже даже не интересно. А ему не интересны мои мысли. Так и живем. Просто функции выполняем. Я думала, любовь со временем приходит, но… Не всегда так. Так что если твой воробушек весь в тебе — это разве не счастье? Краем глаза Имран видел, как Джаба беззвучно смеется, поджав губы и обняв себя за плечи — злость эта была понятна рассудку, однако столь сложных эмоций к старому другу он давно не разделял. При взгляде извне Юсуп действительно вел себя как образцовый муж, не оставляя ни одному из родственников супруги ни единого шанса для претензии, что смышленая девушка прекрасно понимала. Джабраил называл это стратегией игры «в долгую», Имран — рациональным выбором, Джеффри — венецианской маской, Рахиль — самопрезентацией, не отделимой от мира, который свояк годами планомерно и кропотливо вокруг себя выстраивал. Ни один из них так договариваться с собой не умел. — Я не уверен, что смогу заставить себя его полюбить, — признался он сестре, отвлеченно отметив заложенную в формулировку иронию. — А зачем вообще себя заставлять?! — воскликнула она, тут же опасливо оглянувшись на дверь спальни и умерив пыл. — Ты свободен делать все, что хочешь! Тебе за мужем быть не нужно. Ты же зачем-то с ним водишься. — Ну, он… Исправно исполняет функции. — Нет, тут что-то другое есть, ты с ним не просто так. Ты в большом городе, за тобой никто не смотрит, тебе кто угодно может эти функции исполнять, хоть каждый день новый. Но ты все равно с ним решил остаться. Я думаю, ты просто повзрослел, — подытожила она неожиданно. — Раньше ты иначе любил, а сейчас твоя любовь… Тихая. Постепенная. Как сталактит. — Ну давай, скажи ей, — процедил Джаба негромко. — Что натренировал его прятать зубы и терпеть. Что еще надо для счастья, да? Птенчик попался хорошо обучаемый, еще месяц-другой — и переплюнет Геллочку… — Ты знаешь, это беличье колесо последних лет из меня как будто всю способность любить вычерпало, — после недолгих размышлений ответил ей Имран, оставив реплику без внимания. — Ты права, я быть с кем-то не обязан. Мне хорошо и одному. Все эти глупости столько раз приводили к… Ущербу для себя и других. Психика как-то уже сама все в зачатке блокирует. — Тебе просто надо к нему при… Звук открываемой двери прервал ее на полуслове. Свояк показался в кадре с дочерью на руках, воркуя с ней со знакомой, ласковой улыбкой, от которой сердце пронзила жгучая, сладостная боль умиления. За три с половиной года их разлуки Халиса превратилась из тихого, покладистого карапуза в верткую девчушку с материнской улыбкой, восходящими бровями дедушки — их отца, и светлыми, широко распахнутыми от любопытства глазами. Густые волосы ее, прежде мягкие и пепельные, потемнели до кофейной черноты, как у Динары, и были заплетены в пару десятков мелких кос, украшенных по всей длине разноцветными резинками, и тем напоминали о сгинувшем в иных мирах детстве, когда малышка ДинДин приносила ему ленты из пестрых обрезков ткани и требовала причесать ее, как африканскую царицу. — Поздоровайся с дядей, — Юсуп поднес ее ближе, наклонившись к экрану с заботливым взглядом. — Дядя тебя очень любит. — Это заложники, — Джаба пнул Имрана в голень тяжелым ботинком и помотал головой в предостережение. — Не реагируй. — Красавица моя, — тот почувствовал, как от тоскливой нежности защипало в глазах. — Такая большая уже. — Что эта красавица на днях устроила! — Динара забрала ее из рук мужа и посадила на колени, проигнорировав замечание, что девочка часто зевает. — Залезла на стол, нашла микстуру от кашля, вытащила пробку, попробовала, поняла, что сладко… И выпила всю. Скорая приехала, промыла желудок. Пару часов — и орешком подавилась! Я думала, концы отдам. Отцу ее позвонила, говорю, приезжай, твоя дочь меня с ума сведет… Ты так и будешь тут стоять, как надзиратель? — Пойду машину загоню, — Юсуп поцеловал ее в лоб и вышел, тихо притворив за собой дверь. — Аккуратно, — Джабраил подсел ближе и больно сцепил пальцы на запястье. — «Поздоровайся с дядей» — напоминание, что она тебя не знает и что тебя нет и не будет в ее жизни. «Дядя тебя любит» — давит на больное, чтобы приглушить разум. «Ребенок зевает» — жена, заканчивай тратить время на чужих, иди, исполняй обязанности матери. «Машину загоню» — чтобы ты не забывал о своих благодетелях. Имран не слушал его, любуясь ярко-голубыми радужками непоседливой племянницы, тщетно тянущей руки к клавиатуре. Каждый раз, когда она смущенно хихикала, ловя его взгляд, в груди вспыхивал трепетный огонек, напоминающий о чистом, кротком, безусловном счастье. — Да-а, это мамин братик, — подтвердила Динара после шепотом заданного вопроса. — Он очень далеко живет, на берегу огромного синего моря. Однажды и мы туда поедем, ракушки будем собирать, всякие красивые палочки, они когда в волнах полежат, гладкие такие становятся. А давай у братика сказку попросим? Он говорил долго, провожая засыпающее солнце за окнами — его собственным, узким и высоким, выходящим в темный двор, и широкими западными у сестры, облачающими их с дочерью в красно-золотую закатную вуаль, — о многовековом сосновом лесе, устланном ковром из мха, пестрых ягод и диких цветов, и о его покровителе, вересковом духе, который превращал слезы старинных деревьев в сияющие подобно небесному светилу драгоценные камни, желтые, оранжевые, алые и бордовые. Дух приносил их в дар морской деве, выходя на песчаный берег залива, и в ответ она дарила ему перламутровые раковины и жемчуг. Эти образы Рахиль берегла как обрывки одной из самых драгоценных историй, подслушанной у сонного солоноватого ветра, собранной по капле с сосновой коры, подобранной на заснеженном мокром песке. Делиться ею с Халисой она не боялась и сокровищ для нее не жалела. — Знаешь, Дин, — продолжил Имран вполголоса, когда малышка задремала на руках у сестры. — Я думаю, моя и твоя проблема в том, что мы хорошо помним, как отец любил нашу мать. Несмотря на ее характер и… И мы хотим, чтобы у нас с нашими парами была та же душевная близость. Но это такая редкость. Один случай из тысячи. — Наверное, ты прав, — вздохнула она. — Помнишь, я была влюблена?.. Как его? Анзор! Парень с первого этажа, с Исой тренировался, рыжий такой. Я тогда еще топиться в ванне собиралась, когда он к подруге посватался. Потом прошло. И так еще пару раз. А сейчас, когда в душе тихо, кажется, что все это такие мелочи были. Как будто по-настоящему никого никогда не любила. Может, и вовсе не умею. — Конечно, умеешь, — он кивнул на мирно спящую племянницу. — Эта твоя любовь самая ценная и чистая. — Ты прав. За нее я, наверное, и мужа люблю, — она прижала дочь к сердцу чуть крепче и вдруг хулигански ухмыльнулась. — Ну так что, познакомишь с моим новым братом как-нибудь? Мне же интересно. — Сначала материться его отучу, — Имран тихо рассмеялся, покосившись на закатившего глаза Джабраила. — Как у него дела? — Ты знаешь, неплохо. Я его в бригаду к знакомому устроил, он как-то спокойнее стал. Ну, или устает и нет энергии чудить. Тот его хвалит, говорит, педант, у него плитка к плитке в полмилиметра подогнаны. Чистовая отделка — не придраться, ни одной шероховатости… — Где ты был, когда я ванну на первом этаже переделывала? Надо его сюда! — зашептала она оживленно. — Он бы здесь состояние сколотил, я тебе клянусь! Я когда приличного мастера для детской искала, столько слез выплакала… Теперь надо кухню обновлять, а мне страшно об этом даже думать. Давай, влюбляйся уже в своего Данечку и к нам его вези, бизнес организуем. На печальный комментарий Рахиль о том, как же светлая, наивная ДинДин оторвана от реальности, и ответное конское ржание Джабы Имран не отреагировал, рассудив, что в иных обстоятельствах в словах сестры имелся бы весомый резон. Ваня Дамтин, в бригаду к которому он сосватал своего воробушка, не уставал петь тому дифирамбы, отмечая не столько навыки — элемент прогрессирующий, — сколько обстоятельный подход, ответственность, энергичность и жадность до знания. Костяк их теперь, как он шутил, походил на Бременских музыкантов, где сам он из-за длинного лица ассоциировал себя с ослом, прораба Селина — с умным спокойным псом, флегматичного Яниса с сонной кошкой, тогда как Дане отвел роль боевого петушка, не выносящего абсурда и готового острыми когтями подрать за правое дело и застройщика, и поставщика, и клиента, и жену клиента, но особенную неприязнь питающего к дизайнерам интерьера как классу. С Дамтиным Имран подружился случайно: разговорился в такси года три назад, да так пылко, что запомнил его и по имени, и в лицо. И снова по воле случая повстречал его пару месяцев назад на рынке, и почему-то обрадовался, признав в полысевшем и осунувшемся человеке некогда живого и веселого собеседника с яркой мимикой и сверхактивной жестикуляцией. История, которую тот поведал ему с обреченной усмешкой, побудила пригласить его на обед к Ахмаду и впредь поддерживать приятельское общение под видом взаимовыгодного знакомства, ведь универсальный мастер всегда оставался контактом исключительно полезным. Оказалось, за последние два года у этого упрямо улыбающегося человека на дороге погиб брат с семьей, затем один за другим скончались оба родителя, не считая долгий и бездетный к его сожалению брак, последующий развод, вести от медиков о невеликих шансах когда-либо оставить потомство и вследствие нависшую над головой тяжелой волной самую настоящую депрессию. В Петербурге он остался совершенно один и до сих пор до конца не сумел прийти в себя после череды похорон, словно более не ожидая от мира ничего, кроме дурных вестей. Прежде Имран полагал, что в худшей ситуации, чем собственное семейное положение, сам он оказаться уже не способен, однако попытка представить себя на месте Дамтина вылилась в тихий ужас и острейшее сострадание — причины достаточные, чтобы разок в неделю делить с ним обед и позволять если не развеяться, то хотя бы выговориться. Впечатление о нем сложилось как о простом хорошем человеке, не слишком прогрессивном, не особенно образованном, но трудолюбивом и честном, живущим, как здесь говорили, по совести — из тех, кто даже в скорбных обстоятельствах пытался пошутить, выслушать другого и поддержать в меру сил. — В старые времена, дорогой мой, был такой пророк, Айюб, — осторожно похлопывал его по плечу гостеприимный Ахмад. — Достойный господин, жил со всеми в мире, чтил Аллаха, в общем, все при нем. Жены, дети, богатый дом. Но ему были посланы страшные испытания. Он потерял все свои богатства, дом, все дети его умерли, а сам он тяжело заболел и не мог даже двигаться. Все покинули его, кроме одной жены. И вот увидел Аллах, какой он стойкий, терпеливый, благородный человек даже в горе, и послал к нему ангела Джибриля. — Опять Джибриля? — хмыкнул Имран. — Не перебивай, — строго помахал на него пальцем рассказчик. — И ангел сказал ему, чтобы он топнул ногой… Вставай, вставай… А ты вставай напротив, вот тут… — Куда?.. — глядя, как неуверенно улыбается Дамтин, пока тот ставит их обоих по центру маленького зала лицом друг к другу, Имран старался не смеяться. — Тряси! — Ахмад вручил ему полулитровую бутылку «Спрайта». — А ты топни. Молодец! Теперь ты открывай. — Но оно же выльется… — Именно так! Открывай. Газировка брызнула фонтаном, заставив всех троих отскочить, залила три пары обуви и кисти Имрана, но Ахмад невозмутимо продолжил, ничуть не озабоченный испачканным полом своего скромного заведения: — Айюб топнул ногой, и из земли появился родник. И тогда ангел сказал Айюбу… — А это не харам? — не удержался он, снова прыснув. — Вся эта наша театральная самодеятельность… — Старый Ахмад знает, что делает! — заверил тот. — У тебя Джибриль как какой-то посыльный. Этот, как его… Меркурий… — Цыц! Ангел сказал Айюбу: выпей из родника, и болезни твои уйдут. Ну? Говори. — Пей и больше не болей, — он протянул липкую бутылку озадаченному Дамтину. — Пришел он к жене здоровый и сильный, — торжественно подытожил Ахмад. — Затем Аллах вернул ему все его богатства и даже детей. Ты не Айюб, дорогой мой, он был целый пророк и страдал восемнадцать лет, но это пророкам дают такие долгие испытания. А мы — люди простые, у нас все скоро налаживается. Так что вот, считай, наш Джибриль сообщил тебе, что все, конец черной полосы, дальше пойдет белая. — Спасибо тебе, — тот широко улыбнулся и демонстративно с удовольствием отхлебнул из бутылки. — Вроде уже полегчало. — А ты мне тут не харамкай, — в притворной строгости оглядел он Имрана. — То, что облегчает боль, утешает страдание и никому при этом не вредит, никогда не харам. Спорить с Ахмадом проку не было, вместо этого оба гостя взялись помочь ему вытереть пол после импровизированной мини-постановки — акта внушения и доброго напутствия, которое непременно должно было закрепиться в памяти всех троих незаметным маячком, вехой, отделяющей черное прошлое от неопределенного будущего с потенциалом на светлый исход. На богов Имран если и полагался, то бездействовать также не планировал: сперва принялся потихоньку, якобы случайно упоминать в беседах с новым приятелем Майю, достоверно изображая, что испытывает к ней нежные чувства, увы, трагически неразделенные, так как нравились ей мужчины иного склада. В описание подходящего типажа он тщательно вкладывал все, что успел узнать о Дамтине, и в каждую встречу делился новостями о ней, показывал фотографии, вздыхал тоскливо о том, какая она милая, порядочная, заботливая, настоящая хозяйка, а как готовит!.. Охваченный азартом, на кухне и в коридорах он подстерегал ее и поначалу плакался о судьбе «доброго друга», настойчиво выбивая из сердобольной женщины крупные слезы сочувствия, затем планомерно его нахваливал, вскользь упоминая между строк о его одиночестве, бесплодии — ради благородной цели чужой тайной можно было и поступиться, — стойкости и мужественности, а также просторной квартире в неплохом районе и даче с плодовым садом в довесок. Последним этапом его коварного сватовского плана, благословленного самим патриархом коммуналки Артушкой, значилось убедить Майю, что в ее комнате искрит и греется розетка, а затем попросить Дамтина о «маленькой услуге». Подъехать, так сказать, посмотреть товар лицом. В пределах своих мечтаний он гулял на мальчишнике и пировал на свадьбе, однако никак не мог ожидать, что судьба отплатит ему за благое начинание той же монетой. — Я так-то не электрик, — поглаживал свежеобритую голову благоухающий хвойным одеколоном Дамтин, смущенно подобравшись. — Нет, к девушке, конечно же, загляну и все поправлю, но по-хорошему вам бы туда нормального мастера… Я бы нашего прислал, но этот мерзавец опять забухал. Думаю, Селин его скоро попросит на выход. — Если попросит, ты свистни, — подсуетился Имран, потирая ладони. — У меня паренек один есть. Мозговитый, по бумаге четвертый разряд, по факту пятый. Работал на большом предприятии, но вроде ищет что-то подоходнее, могу спросить. Не иначе как сама судьба свела их спустя всего полторы недели, на исходе первого осеннего месяца, и такого драматического вмешательства в свои своднические начинания Имран никак не ожидал: поначалу обстоятельства личной встречи Дани с Дамтиным вселили в него пессимистичный скепсис, однако позже сами перенаправили спонтанное знакомство в правильное русло. Еще в пятницу, двадцатого числа, он приметил в поведении своего воробушка резкую перемену без каких-либо объяснений и видимых причин: нервный парень принялся методично отказывать ему в свиданиях, отвечал коротко, хмуро и нехотя, сделался угрюмым и неразговорчивым, да и отмазывался от контактов без особой фантазии — сперва ворчал, что на выходные командирован к бабке на огород, на неделе сказался больным, затем вовсе не отвечал на звонки, а к субботе даже не постарался изобрести внятную причину своего угасшего пыла. Пару раз Имран предпринял попытки его аккуратно допросить, резонно полагая, что тот мог на него обидеться, в чем был бы по-хорошему даже прав, ведь имел на то массу уважительных поводов — от систематического пренебрежения в быту и интиме до непрекращающегося стеба, который прежде вроде бы не считывал. И все же на прямую просьбу сообщить, если вдруг что-то пошло не так или он передумал продолжать, Даня замялся и не ответил, из чего он вынужденно вывел, что этот странный индивид получил от их связи все, чего хотел, и просто-напросто потерял интерес. По объективным или каким-то своим причинам — по сути Имрану было плевать: переживал он не дольше десяти минут, легко отвлекшись на соседскую перепалку, в которую вплыл как ледокол под миротворческим флагом. Порой в душе колыхалась окказиональная досада, что зря потратил столько времени и без толку возился с этим птенчиком-доходягой, но вместе с его самоустранением из жизни исчезало столько суеты, что облегчение все печали мгновенно вытесняло. Конечно, жаль было расставаться с Зоей — немного даже болезненно, отмечал он с удивлением, — но колея этой раны давно превратилась в толстый ороговевший панцирь, по которому режь сколько хочешь, никакое лезвие не проймет. Любовь чужой матери предназначалась ее же отпрыску, была тому критически нужнее, тогда как для Имрана эта потеря на фоне прошлых казалась невеликой. Он бодрил себя допущением, что собственная роль челночного дипломата в судьбе неустроенного паренька подошла к логическому концу: поделившись его контактами с Дамтиным, он обеспечил несостоявшейся пассии шанс на светлое и сытое будущее в адекватном рабочем коллективе, а значит, мог с чистой совестью умыть руки и вернуться в свой размеренный, во всех отношениях приятный, близкий к эмоциональному штилю повседневный ритм. Помимо всяких купчинских сомнительных гоп-стоп-твинков у него имелась масса иных забот. Подыскать Артушке новую даму сердца… Ну, или кавалера, если выдастся случай, да чтоб «пошизанутее». Глаз за глаз, верно, Артур Наилевич? На горизонте пока никто не маячил, зато цепкий ум приметил иного рода сватовской потенциал и уже строил планы, как свести Майю с Елизаветой, женой Ахмада, чтобы ходили гулять с единой толпой отпрысков в общем количестве шести штук, раз те примерно одного возраста. К тому же, если Майя все-таки сойдется с Дамтиным, у которого и с Ахмадом вполне заладилось, почему бы им не дружить семьями? С одного шашлык, с другого участок, да и сам он с удовольствием присоединился бы к душевным загородным посиделкам, взял бы с собой Киру в качестве плюс одной, они ведь с Майей так сблизились… Свое фиаско в попытке свести бойкую девушку с меланхоличным романтиком Ильяшей он не признавал, списав неудачу на чудачества легкомысленной молодежи. Заново обретенный покой продлился всего девять суток: в предпоследний сентябрьский денек бесцеремонный Даня вдруг принялся ему названивать, настойчиво и неотступно. Трубку Имран не брал, только озадаченно таращился на экран телефона, так как мысленно совершенно выпал из этой истории и уже успел окружить себя иными. Требовательная трель ощущалась как внезапно налепленный на лобовуху штраф, который теперь необходимо было ехать оплачивать. Не уверенный, стоит ли овчинка выделки, он выключил звук и отправился далее колесить по городу без зазрения совести. Вряд ли в жизни этого нахала приключилось нечто настолько неординарное, что никак бы не разрешилось без его участия. Теплым осенним вечером припарковавшись во дворе неподалеку, он некоторое время в апатичной растерянности просидел в машине, заранее предупрежденный Артуром, что «ебарь» его заявился без спросу и нынче дрыхнет у него в комнате. Подниматься домой не хотелось — тем более выяснять отношения, которые по факту так и не начались. За недолгий срок переменно регулярных свиданий у Имрана не родилось к нему каких-то глубоких чувств, интим с ним по-прежнему не впечатлял — так, на твердую троечку с плюсом, — иных выгод союз не приносил и не сулил. Странный, забавный, в чем-то трогательный, не самый интересный партнер — этот Даня неплохо развеивал скуку, и на этом… все. Наверное, стоило заранее придумать пару-тройку солидных причин спровадить его, но под конец дня сил на сочинения не оставалось. Сам он вряд ли отчалил бы, судя по тому, как упорно разыскивал и как долго прождал летом у Ахмада, потому Имран решил импровизировать, рассуждая у парадной, что примет и сочтет достаточными извинения, если те будут преподнесены на коленях и незамедлительно. Ажурная лестница встретила его доносящимся сверху многоголосием воплей и звуками активной возни, поначалу поселивших в душе радостное предвкушение занятного зрелища, но все внутри напряглось, когда среди шума и гомона он отчетливо различил знакомый плач — тот несомненно принадлежал Майе. За ее безопасность он сам поручился и все еще чувствовал себя ответственным, потому без раздумий взбежал через три ступени на третий этаж и… Несколько оторопел. Опасность — по крайней мере, для женщин и детей в коммуналке — миновала: расправа теперь вершилась над непрошеным гостем, сантиментов к которому он не испытывал, да и сам в прошлый визит грозился выпустить тому кишки и скинуть в канал. Звали антигероя Толик, Майе он приходился вроде как бывшим мужем, на трезвую голову представлял собой вполне адекватного человека — мирного инженера, прилежного мужа, любящего отца и в целом порядочного гражданина. Но стоило спирту очутиться в его организме, как этот скромник подобно вурдалаку превращался в отбитого на голову ревнивца, кухонного боксера, матершинника и садиста, выплескивая на слабых всю накопленную за «тихую» жизнь агрессию. За регулярными побоями супруги неизменно следовали слезы и мольбы о прощении, в искренность которых могла поверить разве что выдрессированная им покорно молчать и терпеть «ради детей» затюканная женщина, затем все повторялось по новой. Предварительно убедившись, что перепуганная Майя отгорожена от нападавшего широкой грудью воинственной Киры и узкими плечами свирепого Артушки, Имран позволил себе с нескрываемым удовольствием понаблюдать за кровавым замесом на лестничной площадке с участием… Ну разумеется, Дани. Нашла коса на камень, узрел рыбак рыбака, клин сошелся с клином — то была битва соперников разной весовой, но одной культурной категории: тощему быдло-воробушку собственные скромные габариты никак не помешали повалить алкаша-супостата на уложенный мозаичной плиткой пол и осыпать бесконечными ударами, сопровождая их шедеврами уничижительных речевых конструкций. В момент душевных волнений его словарный запас матюков раскрывал себя в невиданном богатстве. Силой давя злорадную улыбку, Имран вынужденно рассудил по налитым кровью глазам и взбухшим венам на лбу и шее, что еще минута — и он этого Толика добьет и придется прятать труп… Или, скорее, звать ментов при таком количестве свидетелей, те его повяжут, он присядет, и будут они всем коллективом возить ему бутерброды с дешевой колбасой в какую-нибудь колонию за тридевять земель. Этого допускать он точно не желал, потому мягко отстранил Гилю и Дамтина, тщетно пытающихся разнять односторонний бой человека в очевидном аффекте с уже обмякшей тушей с разбитым лицом, и крепко ухватил Даню за плечи, тихо позвав по имени. Секунды замешательства хватило, чтобы скрутить его и уволочь в комнату, подальше от многочисленных зевак из соседних квартир, потенциальных медиков и, главное, правоохранителей. С минуту тяжело дышащий дуэлянт будто не до конца осознавал, где и по какой причине находится, растерянно глядел то перед собой, то на цокающего Имрана, затолкавшего его в ванну и держащего его дрожащие руки под ледяной водой, после очнулся и принялся что-то мямлить в еле слышных извинениях. Пришлось отлучиться и одолжить у Киры дезинфектор, чтобы обработать его рассеченные о чужие зубы костяшки, заодно проведать Майю и выяснить, не отдал ли концы ее бывший супруг и по какому несчастливому совпадению они оказались здесь разом с Дамтиным. Купидонскому плану его инцидент только благоволил: нутром он чуял, что для такого хорохорящегося человека как Ваня наличие страстного конкурента, готового сражаться за даму, ценность таковой только повышает, не говоря уже о благородной и без сомнений приятной роли спасателя. Да и у нее появилась наглядная возможность сравнить, явно в пользу нового объекта робкой симпатии. Адреналин, как подсказывал его опыт, сближал куда быстрее брачных игр и конфетно-букетных шаблонов. — Куда дели тело? — вполголоса спросил он у Артура, приметив того нервно курящим в форточку на кухне. — Гильмияр с Ильей провели до остановки и вызвали неотложку, — тот резко затянулся и смерил его оценивающим взглядом, затем спрыгнул с подоконника и полез в один из шкафов за аптечкой. — Это ты его бешенством заразил? — Угадай, кто его лучший друг, — Имран с благодарным кивком принял из его рук крем с пантенолом. — Сдаюсь. — Игорек-упырек. — Да ну? — Он будет у него шафером. А я плюс один. — Охуеть, — Артур скривился недоверчиво. — Думаешь, он тебе это чудо подогнал? — Как бы он подгадал, что мне всрется сгонять в ночи за шавермой? — покачал он головой. — Именно в тот момент, когда это чудо в перьях решит получить пиздюлин от моего механика? Нет, это совпадение. Довольно забавное. А вот после да, они с Ссакяном под белы рученьки отвели его к Удодику, прямо в старый зал. У пацана теперь психотравма. — Психотравма после Игорька? — засомневался Артур насмешливо. — Интересно, как он с таким другом целкой остался. — Меня ждал, — подергав бровями с загадочной усмешкой, Имран направился к Майе, застал у нее Киру, Ильяшу и Дамтина, убедился, что все в добром здравии, и с чистой совестью вернулся к себе. Даня сперва оглянулся на скрип двери волчьим взглядом, затем опознал вошедшего и поник, опустив глаза и виновато ссутулившись. Глухое раздражение от волочащейся за ним хвостом, гремящей вереницы бесконечных мелких проблем и конфликтов мешалось с облегчением и надеждой, что драчливый Толик теперь уж точно усвоит урок и более по этому адресу не заявится. А может, и вовсе помрет, и отвечать за это никому из соседей по квартире не придется. На колбасу в передачке доблестному спасителю на зону они как-нибудь скинутся… Ну или Артушка подгонит толкового адвоката по уголовке, который натаскает свидетелей для слаженного сговора. И все же где-то глубже, за причудливым гибридом фрустрации и радости, затаилось странное возбуждение — запоздалой реакцией на проявленную грубую силу, какой он от этой хрупкой птахи никак не ожидал. — Как ты, драгоценный? — сев подле него на диван, Имран стал бережно мазать запекшиеся ранки заживляющим кремом, стараясь поймать убегающий взгляд. — Он ей в еблет зарядил, — пожаловался Даня стыдливо, будто оправдывая свой гнев. — Не оплеуху, а так прям, кулаком… — Данечка, здесь все с тобой солидарны, — заверил он, поглаживая его по спине осторожно, затем сел ближе и приобнял. — Он уже приходил один раз, Майя сама не подумала и по доброте души сказала ему адрес, чтобы навестил детей. Они еще маленькие, скучают по отцу… — Теперь не будут. — Наверное. Тогда он почти трезвый пришел. Но начал кричать и напугал их. Я сказал ему, что лично прирежу, если еще раз увижу. Но, наверное, прозвучал неубедительно. Не сжимай сегодня кулаки, пусть кожа затянется. На прямой вопрос, куда пропал с радаров на полторы недели, Даня ответил не сразу: сперва толкнул глубже на диван и влез верхом на бедра, прижимаясь доверчиво и прося об утешительном объятии с еле слышным «Прости меня, я дурак». Имран устало гладил его по спине, беззастенчиво наслаждаясь теплом сжавшегося у него в объятиях снова-вроде-как-любовника, слушал сбивчивый драматичный рассказ о том, как тот вдруг обнаружил, что одна из его бывших подруг заразилась неизлечимым вирусом, и перепугался до ужаса, что мог принести его «своей булке». На крыльях ужаса этот бедолага метнулся в поликлинику и всю неделю казнил себя, не смея показаться на глаза тому, кто стал дорог ему больше собственных жизни, благополучия и здоровья. Смятый листок с девственно чистыми результатами полного перечня анализов он вытащил из кармана с видом таким виноватым и убогим, что от жалости заболело сердце. На все увещевания, что они условились о статусе пары и должны друг другу доверять, особенно в таких личных вопросах, и что не стоит больше так пропадать, ведь любые интимные недопонимания следует решать сообща, он только торопливо кивал и жался теснее, с силой терся носом о шею и сжимал пальцами ворот так крепко, словно всерьез опасался, что в следующий момент его вдруг скинут с коленей на пол. Запоздалое понимание, что боялся этот нервный воробушек в первую очередь, не за себя — своими потребностями он, как правило, последовательно пренебрегал, — а как раз за него, приятным теплом наслаивалось на смутную радость и необъяснимое облегчение в глубине души, что все между ними не оборвалось на середине увертюры. Стоило признать, хотя бы перед собой, что этот тревожный Даня его чем-то цеплял — не слабее, чем сам цеплялся теперь за его футболку. Часом позже, лежа с ним в обнимку на расстеленном диване, Имран собрался с духом и мысленно, а затем и вслух констатировал, что действительно скучал по вертлявому птенцу у себя под боком. «Я тоже скучал» и «хочу тебя» сбивчивым шепотом в сопровождении обещаний в эти выходные «заебать до потери сознания» стали достойной наградой за пару подбитых недельным бойкотом нервов. Предвкушая как минимум сутки неторопливых ласк и занятных телесных экспериментов, он не скупился на сонливые нежности и слегка удивился, когда спустя час невиннейших посягательств Даня осмелел настолько, что улегся на него, вклинившись между бедер и нахально притираясь. Имран хмыкнул оценивающе от самонадеянности того, кто метил на вершины, откуда срывались скалолазы куда опытнее, хитрее и настырнее, затем вдруг задумался почти всерьез — а что, если как-нибудь все-таки позволить ему?.. Эксперимента ради. Недолгая разлука наглядно показала весь дисбаланс их взаимного влечения: там, где Даня бросался грудью на амбразуру чувств и подавал себя во всей красе в лучших традициях влюбленной бараньей неадекватности, сам он ступал осторожно, никуда не спешил и загодя эмоционально не вкладывался, готовый в любой момент сойти с трассы — своей и чужой сохранности ради. И именно такой перекос оставлял простор для смелых опытов без обыкновенно сопутствующих рисков и бреши в обороне. Разрешить ему вести — Имран не был уверен, что желал подобного, но открытые перспективы в неопределенном будущем вдохновляли. Резонно было предположить, что этот не слишком опытный мужчина, по крайне мере, на период своей странной влюбленности, окажется тем редким союзником, кто не пропустит его дискомфорт. Высочайшая толерантность к боли у Дани распространялась только на собственные страдания. Неделей позже Имран объяснял себе такую удачу ироничным допущением, что в руки ему и вправду попался потенциальный мазохист самого выносливого пошибу, что на деле сгладило бы многие шероховатости в их личной жизни. Он оставался предельно терпеливым, не подгонял и не давил, однако и не возражал, когда охочий до близости партнер сам просил действовать «традиционным путем» и упрямо терпел, несмотря на очевидные муки. Они старались проворачивать все как можно тише, не вздыхать слишком шумно и не скрипеть мебелью, однако прекрасно слышали всех соседей. Привыкшему к коммунальной приглушенной какофонии, ему это не мешало, тогда как Даня напрягался при любом резком звуке, чем процесс затруднял. К воскресному вечеру, замучившись шикать друг на друга, они догадались сложить одеяла на ковер, наконец-то в состоянии беспрепятственно двигаться: Имран старался игнорировать жалобное шипение и сжатые добела пальцы, комкающие пододеяльник, но постепенно приходил к выводу, что влажному от холодного пота и дрожащему существу, стоящему перед ним на коленях и локтях, проще было бы открыться хоть на той же пыльной заброшке, чем в обманчивом уединении под Ильяшино нытье или Кирины матюки. Ироничной иллюстрацией к его досадной мысли раздался робкий стук в дверь и следом тихий голос Майи, зазывающей их посидеть на кухне с Ваней под чай с тортом в качестве припозднившегося извинения за визит ее экс-супруга. К тому моменту Имран уже приподнял Даню за плечи, чтобы прижать спиной к своей груди и помочь ему рукой; теперь же пришлось без церемоний зажать ему рот ладонью и крепко ухватить поперек талии, чтобы не пытался вырваться от испуга. Он что-то ответил ей на автомате, но разум отступил в тот самый момент, когда пташка в его руках отчаянно забилась, пытаясь отодвинуться и уползти — тщетно, конечно, ему не стоило великих усилий за шею придавить любовника к полу. Ненадолго приспустив контроль, Имран передал вожжи животному началу, не готовому более отодвигать подступающий пик ни на секунду. Нескрываемый страх в широко распахнутых, влажных синих глазах и панические попытки освободиться — скорее не от напора, но от вероятности быть застигнутым — завели его с неожиданной силой, заставляя снять все ограничители и толкаться в неуступчивое тело без оглядки на осторожность. Очнулся он спустя десяток секунд, тяжело дыша Дане в загривок, но никакого чувства вины не ощутил, так как все выходные тот изощренно испытывал его выдержку на прочность. Помог ему закончить, насладился плотными судорогами вокруг себя, наконец выжимающими последнее, и сходу принялся нежничать в намерении сделать вид, что ничего необычного не случилось. К его приятному удивлению, Даня жаловаться и не думал, дрожал отнюдь не от ужаса и никуда больше не уползал — наоборот, жался спиной теснее, откинув голову ему на плечо, крепко держал за запястья, восстанавливал дыхание, чуть слышно постанывая, и выглядел вполне довольным. — Эй, Ириска, давай не пойдем, — подговаривал он десяток минут спустя, поймав Имрана за бедро и отираясь лицом о его живот. — Сделай так еще раз… — Обязательно, мой дорогой, но давай все-таки пойдем, — настоял тот, не собираясь упускать столь замечательный шанс пристроить непутевого в карьерном плане ухажера под крыло деятельному умельцу с предпринимательской жилкой и бесконечной клиентской базой. Спустя еще двадцать минут вчетвером — не считая троих детей, в присутствии которых Даня отчаянно старался не материться, — они сидели за кухонным столом с щедро украшенным кремовыми розами киевским тортом. Майя порхала вокруг в светло-зеленом платье и разливала всем ароматный фруктовый чай из фарфорового заварочного чайника, расписанного пастельными цветами. Сама она такой хрупкий и бесполезный в хозяйстве с детьми предмет явно не приобрела бы, из чего Имран сделал вывод, что эту незнакомую ему до сих пор посудину презентовал ей Дамтин, с застенчивыми улыбками украдкой любующийся ее ладной фигурой и свежепокрашенными рыжими волосами. Макияж, укладка и игривый парфюм триумфально свидетельствовали, что сватовская затея удалась на славу и душевные семейные шашлыки по весне могут-таки приключиться, а также что у этой пары, как позже заметил Артушка, совпали пристрастия к мещанскому домашнему декору. Пока Имран с Майей с нежностью вздыхали над пышным букетом из разноцветных гортензий в тяжелой хрустальной вазе, кондитерскими шедеврами и изящным чашками в форме каких-то раскрывшихся цветов, Дамтин не терял времени и основательно прощупывал ничего не подозревающего Даню на предмет умений, опыта и личных качеств. Он также зашел издалека, поначалу будто невзначай поделившись, что знакомый прораб искал кого-то порядочного и надежного с разрядом не ниже четвертого. Опасения, что после инцидента с Толиком-алкоголиком он сочтет боевитого шпаненка неуравновешенным и импульсивным, не оправдались, да и сам Имран без устали нахваливал аккуратность и качество его работ, занимаясь откровенным кумовством под видом сарафанного радио. По итогам вечера был он собой чрезвычайно доволен, даже горд, и еще довольнее сделался, со смехом наблюдая экзистенциальный кризис на лице своего воробушка, после первой получки впервые осознавшего, что его далекие от таких понятий, как престиж и элитарность, профессиональные навыки легко могут обеспечить неплохой достаток. С появлением стабильного дохода у Дани заметно переменилось поведение: проходящая разве что во сне или ненадолго после близости нервозность его вдвое размылась, он стал реже трясти коленом, ворчать, язвить и беспричинно огрызаться, даже плечи будто бы расправились. Почувствовав себя полноценным членом общества, в тот же день он отправился в магазин техники, купил себе вакуумные наушники, чтобы никого перед сном не раздражать басами своего агрессивного речитатива, а также мешок светодиодных лампочек, которые в принудительном порядке вкрутил во всех доступных и не слишком помещениях под ворчание звенящего связкой ключей Артушки и улюлюканье таскающейся за ними со стремянкой Киры. Окрыленный своими своднически-дипломатическими успехами, Имран обнаружил их после смены за кофейными посиделками на кухне с остатками лампочек и торта в истинном духовном единении троицы любителей чернушного и крайне неполиткорректного юмора. Все трое скучковались у теплой батареи — Артур по обыкновению восседал на подоконнике с незажженной сигаретой во рту, Кира развалилась боком к окну на стуле, сложив локти у него на коленях, Даня устроился напротив нее на табуретке, поджав под себя ногу. — Эй, мамзель! — позвал он дерзко, когда Артур аккуратно протиснулся между ними и слез, чтобы сварить новую порцию напитка для присевшего за стол Имрана. — Знаешь анекдот про татарскую куриную колбасу? — Знаю. — А я не знаю, — повернулась к нему Кира. — Татарская куриная колбаса! — возвестил Даня торжественно. — Состав — кура и конина, один к одному. Одна кура, один конь. — Артурчик, а ты говоришь по-татарски? — поинтересовалась она. — Давай сгоняем в Казань, я давно хочу. Будем на базаре торговаться. — За базаром лучше в Стамбул, — благодушно подсказал тот. — Казанских я понимаю примерно так же, как ты болгар. — А ты откуда? — удивился Даня. — Из Астрахани? — Из Ялты. — То есть ты негр? — Да, негр тут именно он! — скептически хохотнула Кира. — Мы с ним именно поэтому так хорошо ладим. — Я «гр», — устало выдохнул Артур, разливая кофе по Майиным новым чашкам. — Предвосхищая твои дальнейшие вопросы, после развала союза национальные паспорта выдавали по месту проживания, а не рождения. В основном. — Вот тебя занесло, а? — хмыкнула она, смерив Даню сочувствующим взглядом. — Тусишь в компашке хача, чурки и нигера. Карма! — Э-э, я же извинился за овцееба, — тот несильно ткнул Имрана кулаком в бедро, едва не заставив поперхнуться. — Че ты им про меня нагнал? — Что ты у меня мыслишь гибко и открыт к новому опыту, — подмигнул он. — Да пох уже, я сам по бабке морж… — Морж? — нахмурилась Кира. — Морда жидовская, так что, считай, я вам тут до кучи. Дайверсити, епта. — Команда мечты, — хмыкнул Артур, снова взобравшись на свой насест. — А кто тут русский вообще? — утешил его Имран. — Ильяша горский еврей наполовину, к Рашиду нет вопросов, у Ромы отец абхаз, Майя белоруска вроде бы… — Не считается, — ввернул Даня. — Считается, — возразила Кира. — Гиля — Артушкина родня, — продолжил он, припоминая все, что знал об этносах соседей. — Разве что Андрейка? Потомственный петербуржец. — Поэтому он от нас всех отгородился тремя замками, — фыркнула она пренебрежительно. — Не хочу вас расстраивать, но Андрейка наполовину немец, — вполголоса заметил Артур. — Наполовину — значит, он может выбирать, — подвела итог Кира. — Я наполовину русская, наполовину эфиопка, но я об Эфиопии не знаю нихрена, на эфиопском не говорю… — На амхарском, — поправил Имран. — Ни одного писателя или музыканта не знаю, кроме Пушкина, так что идите все нафиг, я здесь по праву рождения и крови. — Так мы разве против? — улыбнулся он. — Спокуха, Чизетта, все свои, — заверил ее Даня. — У меня все, кроме бабки, нацболы, я как единственный ариец тут, ну, более-менее, принимаю тебя в русские бабы. Свет в твоей избе терь нормально горит, но коня в принципе можешь поискать, чтоб мамзель из него потом куриную колбасу захуярил… — А что, по-вашему, характеризует русских как нацию? — бросив в эпицентр беседы гранату, Имран спрятал выжидающую улыбку за своей чашкой, приготовившись к зрелищу. — Подозрительность? — Даня очнулся первым после паузы напряженных размышлений. — Безграничная лень, перманентный саботаж и рабская покорность горькой долюшке, — скривилась Кира. — Но это я за себя говорю. — Амплуа терпилы и раз в сто лет кровавый бунт, — прямой взгляд Артура Имран выдержать даже не пытался. — А ты сам к чему пришел? — Их объединяет как нацию разобщенность, — он откинулся на спинку стула, наблюдая за своим прищурившимся воробушком. — Каков парадокс? Разобщенность объединяет? — Типа, нет возможности обвинить во всех своих бедах внешнего врага и сплотиться вокруг этой идеи? — перефразировал Даня с полувопросительной интонацией, неожиданно четко артикулируя. — Нации куются на поле брани? — усмехнулся Артур. — По крайней мере сплочаются, — невесело улыбнулся Имран. — И с кем махаться? — в отчаянном недоумении вскинул руки Даня. — Немчура чет больше не хочет. С жидами уже не покатит, их маловато и они там даже у себя на районе не вывозят. Китаезы пока не лезут и слава богу, пиндосы территориально далеко, в Афгане своя атмосфера, у турок туризм, от финнов уже отхватили пиздюлин, спасибо, больше не надо, с японцами стремно цапаться, они те еще извращуги… Можно сгонять отпиздить британцев, но к ним через всю Европу пилить, а там по пути остальные славяне с бухлишком, немчура с порнухой и амстердамская трава с голыми телками, через такое никакая армия не пройдет… — Мейк лав, нат вор, как говорится, — похлопала его по плечу Кира. — О, идея! — он округлил глаза и выпрямился в пылу внезапного озарения. — О-о… Артушка! — Что? — Ну ты, типа! — лицо его просияло. — Татары! Это вы во всем виноваты! Иго там, дань за двенадцать лет… Надо окружить Татарстан! — Позволь заметить, вы его уже окружили, — тот прикрыл глаза, сдерживая то ли раздражение, то ли смех. — Как-то не помогло. Имран рассмеялся невольно, восхищенный сдержанностью лучшего друга, который, по всей видимости, за свою карьеру законника наслушался такого, что умел поддержать разговор даже на самую абсурдную тему. Он хотел было возразить, припомнив собственный юношеский опыт, что еще как помогло, но смолчал, выжидая с интересом, в какие человеколюбивые дебри заведет их дискуссию тревожный умишко его воинственной птахи, и как приятно после будет снова вжать его лицом в пол и безжалостно внедриться с тылу. — Есть еще Монголия, но ее опасно окружать, там с другой стороны Китай, — поник тот, заплутав в трех соснах собственных заключений. — Слушьте, тут по ходу косячок в стратегии… Надо не нападать, а ждать, пока на нас нападут. — А если не нападут? — вскинул бровь Артур. — Ну тогда типа… Провоцировать. Делать намеки… Флиртовать… — Ага, — прыснула Кира. — Смотрите, какой у нас соблазнительный, плодородный восток. Ему так одиноко… Кто же будет кормить всех этих медведей в тайге… — Небольшая загвоздка, — Артур сунул так и не зажженную сигарету обратно в мятую пачку. — С той стороны есть только два серьезных кавалера, и от обоих будет не отбиться без ядерной зимы. А она точно не способствует формированию национальных идей. Все замолчали под гнетом нелегкой судьбы отечества. Даня трагически уставился в глубины двора-колодца через створку единственного окна, совершенно обескураженный историческим тупиком, в который завел всех в рамках мысленного эксперимента, Имран же поймал на себе два осуждающих взгляда — насмешливый Артушкин и неприязненный Кирин, и все же порадовался вяло, что она хотя бы перестала избегать его глаз. — У нас в школе на истории была такая тема, — начала она, протянув оживившемуся Дане остатки своего торта.— Мы реально целый урок всем классом пытались придумать национальную идею. — И к чему пришли? — поддержал ее Артур. — Что мы все должны объединиться вокруг чего-то конструктивного. Как-то менее разрушительно. Без конфликтов. — Например? — рискнул вклиниться Имран. — Светлого коммунистического будущего? Интернациональная идея? Уже пробовали. С религией не прокатит по той же причине. — Я за татар, — отсалютовал тарелкой Даня. — Ты против татар, — уточнил Артур. — Опять парадокс, — желая поскорее свернуть со все более дискомфортной темы, Имран постарался перевести все в шутку. — Данечка и за татар, и против татар. — Слушьте… — на лице его снова появились признаки духовно-интеллектуального откровения. — А я знаю, как захуярить эту идею! Есть только один путь!.. Кира с Артуром опасливо переглянулись. — Отделиться нахуй! — провозгласил он, как юный революционер. — От всех! От хачей, татар, удмуртов… Это как когда чуешь жопой, что телка тебя кинет и такой кидаешь ее первым, красава… — Ресурсы, — шепотом выходнула Кира, прикрыв глаза, и Артур сочувственно погладил ее по плечу. — Ну я просто подумал, типа… Какая к хуям может быть национальная идея, если у страны дохуя наций? — На тридцатом году жизни до Даниила наконец-то дошло! — расхохотался Артушка, взмахом руки скинув пепел тому в тарелку. — Давайте дадим ему Нобелевскую премию, — она поддержала его аплодисментами. — В какой области? — В Лен области… — Че дошло? — насупился Даня. — В смысле… Ну да, было дело, я в свое время ходил, орал со скинами, «Россия для русских» и все такое, но щас чет подумал… Да мы ж ебаный сброд! Тут карелы, там чуваши, буряты, башкиры, абхазы, татары эти ваши везде… Стойте, а Башкирия у нас или это отдельная страна? — Субъект федерации, — умиленно улыбнулся ему Имран. — И самый пиздец еще в том, что они ж все друг с дружкой перееблись… Ну типа… Смешанные браки и все такое… Нам пиздец, пацаны… — Прекрасный итог прекрасной дискуссии, — Артур поднял свою чашку, чтобы чокнуться с Кирой. — Я считаю, надо все оставить как есть, — Имран постарался, чтобы его голос прозвучал деликатно, как у психиатра. — В покое. Общество само устаканивается и налаживает жизнь, если нет искусственного стресса. — Согласен, — резко перестав смеяться, нахмурился он. — Нам нужна не национальная идея, а высокий уровень жизни и социальные гарантии. — Хуевые из вас революционеры, — оглядел их Даня, разочарованно нахохлившись, затем снова выпрямился. — Кстати, а знаете, как можно назвать татарскую колбасу? «Рубикон»! Имран уставился в недоумении на заржавших в унисон друзей. — А вот мамзель понял, — посетовал Даня. — «Руби-конь». Но это ничего… Тебе можно тупить, ты красивый. Сетовать на эклектичное мировоззрение потерявшегося в многообразии миров воробушка Имран не стал, отлично помня обстоятельства их первой встречи и свои свежие впечатления о дерзкой, как он полагал, малолетке. К близящимся тридцати в светлой разве что оттенком кудрей голове у того как будто все еще плескалась жидкая кашица вскормленных случайными источниками идей, от ультралевых до крайне правых, включая вышедшие из моды скиновские. Никто эту богатую на дурь почву от сорняков не пропалывал, труд предстоял долгий и кропотливый, в терпении своем он всерьез сомневался и оттого досадовал, втайне надеясь, что все эти ксенофобские пассажи — не иначе как сомнительный юмор или побочные эффекты грязевого камуфляжа, налипшего на Зоинькиного «ангелочка», прекрасно осведомленного и о Зимней, и о Русско-японской. Мозаичный хаос в голове любовника взволновал его в тот вечер куда меньше одной неприметной привычному глазу детали, поразительной и увлекающей охочий до созидания мозг в очередной круговорот приятных допущений. Сменив ко всеобщему облегчению тему, они еще некоторое время посидели вчетвером, затем — в расширенной компании, после Даню утащили к себе Рома с Рашидом чинить доисторический ноутбук, Имран же все восседал во главе стола, довольствуясь ролью мудрого созерцателя в оке бури, и косился на Киру с Артушкой, сознавая, что никогда не осмелится даже заикнуться в их присутствии о посетившей его немного безумной идее. Предсказать ответ лучшего друга он мог без труда: тот бы сходу отбрил его, выдав нечто вроде «Ты в своем уме? Она же одного возраста с моими дочерьми! Нахрена я ей сдался?». Он, конечно, преувеличивал: усадившая его к себе на колени девица — стоит сказать, без особого сопротивления — была младше его всего на… Ну да. На двадцать лет, осадил себя Имран. Да и отношения их больше напоминали детско-родительские. Но ведь это Кира в начале знакомства — да и после, они просто привыкли и перестали смущаться — отпускала о нем бесконечные восхищенные непристойности. Химия между ними возникла сразу и всегда имела несколько сексуализированный оттенок с кокетливой инверсией ролей: она открыто сходила с ума по его сценическим образам, хотя вполне могла не отдавать себе отчет, что отношения ближе дружеских между ними вообще возможны. Не только из-за разницы в возрасте или статусе, ложной скромности и резонных на тот момент вопросов в духе «Где эта звездочка, и где я?» — девочка-бесприданница с ее нравственными ценностями не поставила бы себя вровень с персоной такого масштаба. Но и потому хотя бы, что в тот период они с Имраном настойчиво пытались встречаться. Тем не менее, последние два года Артушка без какой-либо выгоды или корысти относился к ней как к родной, приглядывал даже издалека, заботился и тем добился такого безоговорочного доверия, о каком другие не смели даже мечтать. Он никогда не проявлял к ней неуважения или назойливого интереса, Кира явно не видела в нем угрозы, да и после всех своих тренировок способна была зашибить его одной левой. Но если бы теперь пришла к мысли, сама или с чьей-нибудь помощью, что их союз возможен, что он доступен для нее как партия, и приятная, и полезная?.. У него ведь были и женщины, и мужчины, и альтернативные варианты. Из-за неравного веса накопленного жизненного опыта, а следовательно, и власти инициатива полагалась только ей, чтобы эфемерный пока роман не отдавал флером злоупотребления. Однако Имран неплохо изучил ее ход мыслей и полагал, что в глубине души она наверняка считала себя недостойной кого-то с такими регалиями и ресурсами, не догадываясь о своей истинной ценности. Он сходу расписал бы ей таковую по пунктам, объяснив подробно, сколь многими выгодами такой симбиоз обернулся бы для Артушки. Во главе стояло самое наглядное — ее хозяйственность и бытовая сноровка, с которой у того имелись серьезные проблемы. С юных лет нередко вынужденная заботиться о себе самостоятельно, Кира словно бы считала чистоту единственной бесплатной и ненаказуемой зоной контроля над собственной жизнью и безустанно изобретала все новые способы улучшить пространство вокруг себя. Постоянно что-то мимоходом чинила, красила, оттирала, затем вручала Артуру чеки, не беря с него ни единой лишней копейки — иными словами, играючи управляла всем совместным домохозяйством, о чем другие жители квартиры даже не задумывались. Со своей загруженностью он на такую экономку мог только молиться. Вторым пунктом следовал чувствительный вопрос — и безоговорочное достоинство, и препятствие: чем-то динамика между ними походила на ту, что возникла у самого Имрана с Зоей, но зеркально. Своей доброжелательной открытостью Кира изначально словно подлечивала Артушке незаживающую рану из-за сложных отношений с дочерьми, он же занял место и отцовской, и материнской фигуры в одном лице для ребенка, не знакомого с первой и конфликтующего со второй. Взаимное безусловное принятие кем-то в схожей роли — целиком, без требований что-либо менять — срабатывало как костыль или, скорее, бионическая конечность взамен утраченной. Третье компенсировало второе: Имран отлично помнил, как Кира восхищалась их общим другом не только артистически, не раз и не два говорила прямо и выражала иными путями, творчески, в рисунках и даже кратких художественных очерках, что он нравится ей и как мужчина, и как женщина, и на любом этапе трансформации. Опытный, чуткий и проницательный, он бы не ранил ее и в минуты близости был бы искренне заинтересован в ее комфорте и… Фантазировать о таком, сидя на кухне и глядя, как она обнимает его сзади за талию, не стоило. Хватало одной уверенности, что для ее бунтарского духа юного экспериментатора он оказался бы достаточно гибок. Четвертым аргументом при всей любви Имрана к Артушке значилась циничная констатация, что с его скромными данными даже в совокупности всех достоинств у него не было никаких шансов приглянуться ровеснице его «уровня», вроде какой-нибудь Карины Амировой или одной из его коллег. О мужчинах и речи не шло, кроме разве что возрастных извращенцев или юных приживал. Тогда как девочка с моральным стержнем и наивным горячим сердцем, еще не зарубцевавшимся от череды ран, отвечала бы искренней благодарностью на самое базовое с троекратной отдачей в виде всех ее ресурсов — энергии, времени, красоты, эмпатии, заботы… Как умный и дальновидный человек, Артушка наверняка сознавал, что вложение это очень скоро окупится и не позволит ему состариться и помереть в скорбном одиночестве. Взамен он обеспечил бы ей безбедную жизнь, закрыл все ее базовые потребности, показал мир, чтобы она забыла о том, что прежде не знала ничего, кроме нужды. Позволил бы раскрыться ее творческому «я»… Мечтательно вздохнув, Имран подпер подбородок ладонью, чувствуя себя бодрой старушкой в окне первого этажа, собирающей пазлы из гуляющей во дворе молодежи. Затем поймал на себе два взгляда — подозрительный и насмешливо-удивленный. — Все, наш пирожок втрескался, — Кира указала на него подбородком. — Лыбится, как идиот. — Чем бы дитя не тешилось, — пробормотал Артур. — Лишь бы не вешалось. Имран мог бы предсказать и ее ответ. Она бы выдала ему в лицо что-нибудь резкое — «Отвали от меня» или «Займись уже своей жизнью», — и была бы по-хорошему права. Наглый птенчик привносил в его, а значит, и их жизнь столько же суматохи, сколько и пользы, и теперь из распахнутой двери комнаты Ромы с Рашидом наверняка с его подачи раздавалось бесцеремонно громогласно-хоровое «Мы опаздываем в ад, дорогу колеснице!» под усиленные колонкой тяжелые басы. Ко второй половине октября ситуация немного выправилась. В бригаде у Селина, как Даня бесстрашно делился, половину всех заказов составляли не учтенные на бумагах халтуры в новостройках, от которых тот приходил в неистовое воодушевление, мог подолгу восторгаться или негодовать с равно непечатной экспрессией и при любой возможности, когда Имран забирал его с работы, тащил его силком «на объект», чтобы похвастаться безупречной штукатуркой или ювелирно подогнанным подоконником. Затем любовно чистил инструменты, пользуясь моментом, пока умиленный спутник его сцеплялся языком с Дамтиным. Имран полагал, что Даню им придется натаскивать, но тот заверил, что единственным минусом шустрого парня справедливо было назвать неумение даже примерно прикинуть стоимость своих трудов. При попытке оценить проделанную работу в денежном эквиваленте он терялся и отмахивался, что все это «мелочи», однако Селин всерьез взялся раз за разом вправлять ему мозги и не обесценивать свое и чужое время. В остальном он либо уже умел, либо схватывал на лету, легко вычленяя ключевое и без стеснения задавая вопросы. Под конец первой недели их прораб уже доверял ему заканчивать чистовые работы без присмотра. — Рукастый пацан, я тебе скажу, — вполголоса нахваливал его Дамтин. — Не делал только стяжку полов и с гипсокартоном не работал, но уже берется. А какой счастливый, когда рушит всякую мутоту от застройщика, ты бы видел… Ну чисто дите. Видеть воробушка таким окрыленным было по-настоящему приятно, и Имран с готовностью фотографировал все, чем подскакивающий от энтузиазма Даня гордился, чтобы затем продемонстрировать снимки Зое под красноречивый рассказ, как хорошо у него идет, какой он замечательный мастер, истинно въедливый перфекционист, находчивый стратег и любитель сложных конструкторов, как аккуратно он работает и не успокаивается до тех пор, пока не достигнет недостижимого идеала. — Ванек такой… Грит, на, Даниил, аванс, — изумлялся тот полушепотом, ерзая на пассажирском сиденье и теребя ремень. — А там моя старая зэ-пэ, прикинь? За неделю, блядь. Потом грит, ты в компах шаришь, спирать себе прогу и ебашь интерьеры, скажем, что мы сотрудничаем с крутым дизайнером. Типа… Тупо пизди картинки с забугорных сайтов и делай похоже. А я че? Я три штуки за вечер захуярил, он мне налом еще пятеру выдал. — Ты же моя гордость, — гладил его по колену Имран, планируя вскоре пустить энергию от этого ликования на благое дело. — Я еще напиздил обучалок по моделированию всякой интерьерной мути. Селин сказал, работка непыльная и бабосик водится, — тушевался он, давясь смущенными улыбками. — Я чет, знаешь… Как-то год назад сел, посчитал, что со своей ебучей пятидневкой на предприятии получаю за полный рабочий день чет типа рублей семьсот, с переработкой восемьсот. За восемь часов тяжелого, блядь, труда. За стаж десять лет надбавка полтора косаря, а мне бабки у парадной такие — когда жена? Когда дети? На какие, сука, шиши, я извиняюсь, Имран, как там тебя по бате… Тигрович? — Тагирович. — А я Львович, — захихикал он хищно. — А давай парные татухи набьем? Мне льва, тебе тигра. — Давай лучше не будем никого бить пока? — Лады. Ти-игра моя. Помянутый всуе Лев возник на повестке дня в солнечное воскресное утро в форме имени на скромном надгробии из черного глянцево полированного камня и датами жизни, оборвавшейся двадцатого октября десятого года, ровно три года тому назад. Фотографии покойного Льва Дмитриевича, которого Имран уже видел в семейном альбоме Новиковых, проясняли, кому его новый бойфренд обязан вздернутыми крыльями носа и «злыми» бровями. То был кинематографично красивый, статный мужчина — высокий синеглазый блондин с гордой осанкой и лицом близких к идеалу пропорций, какого не зазорно позвать на роль варяга или вермахтовца. Сын смахивал на него как бюджетная походная версия, изничтожая доставшуюся от природы эффектную внешность сутулостью, косноязычием и нервной подвижностью, даже если последняя постепенно сходила на нет. Имран не часто посещал кладбища и интереса к таковым не питал, но не мог отказать Зое, в стеснении сминающей собственный шарф, подбросить ее до погоста, а по пути буквально на минутку заглянуть в цветочный. Кислейшая из мин на лице ее недовольного отпрыска говорила сама за себя, как и однажды брошенная тем фраза, показавшаяся ему довольно забавной: — О мертвых или хорошо, или ничего. Он мертв. Вот и хорошо. Об отце Даня либо предпочитал не говорить, либо выжимал из себя нечто критическое, провоцируя мать на осуждающие замечания или уязвленное цоканье, и все же будто до сих пор ощущал неотступающую необходимость что-то доказывать неупокоенной тени, как снедаемый сомнениями датский принц. По сложному лабиринту из лесных тропинок они добрались до нужной могилы с букетом белых гвоздик и парой свечей, затем Зоя обнаружила, что позабыла спички, и уже собиралась отправить угрюмого сына поспрашивать их у других посетителей, но Имран вызвался сбегать в машину за зажигалкой. Атмосфера на христианском кладбище показалась ему меланхолично-благостной: обилие небольших скульптур, памятников самой причудливой формы и пышных цветов, в основном искусственных — в ярких утренних лучах, прошивающих редкий сосновый бор, все это навевало философское принятие скоротечности мирского и приносило экзистенциальный покой. Неспешно прогуливаясь по узким дорожкам, он наслаждался прохладным чистым воздухом и с интересом рассматривал художественные гравировки на камнях, узоры на крестах, витиеватые оградки, надписи на лентах венков со свежих холмиков, невозмутимо растущие прямо между могил розоватые цветы вереска и алеющие ягоды спелой брусники. Тишина, нарушаемая только перекличкой соек или синиц и криками гусей где-то в вышине, умиротворяла, и он смешливо рассуждал, какой рисунок хотел бы иметь над собой, успокойся он здесь, что лучше всего отражало бы стержень его личности. Шашки такси? Бокал «Маргариты»? Горный пейзаж или меха аккордеона? Одуванчик? Ветка мимозы? Так и не придя к консенсусу с собой, он решил, что предпочел бы вовсе не иметь могилы, чтобы не оставлять миру напоминаний о себе. Ориентируясь на маленькое здание возле ворот, похожее на церковь, он все равно едва не заплутал, а когда вернулся, Даня уже вовсю швырялся пучками выдранной с корнями травы, проросшей в песке у оградки, которую истреблял ожесточенно, сидя на кортах и тихо матерясь. Нахохлившийся и сердитый, он и вправду походил на выискивающего пропитание воробья, и чем ближе подбирался к памятнику, тем сильнее ощетинивался. Расслышав в ворчливом бормотании «Сам ты пидор», Имран с трудом сдержал смех, тут же устыдившись. Он не имел представления, как следует вести себя в таком месте, формально будучи в роли… Зятя? Так или иначе, косвенной родни, даже если и временной. Можно ли улыбаться, свистеть или думать о своем, нужно ли молиться, показательно грустить о преходящем или вовлекаться в уборку? Благостная атмосфера почтительного посмертного покоя на чужом кладбище не ассоциировалась для него с утратой — скорее, увлекала культурным колоритом, потому чувствовал он себя легко и даже живо. Зоя позволила ему протереть облупившуюся скамейку, но не памятник, затем сходить за водой к колонке, в остальное время он ощущал себя нелепо-бесполезным, пока она зачем-то подметала дорожки — по сути лес — вокруг могилы в радиусе пары метров. Чтоб не скучать и не чувствовать себя не у дел, он присел рядом с кряхтящим на кортах Даней и стал выдергивать травинки, заодно подслушивая, что он там продолжает бормотать все это время, общаясь с усопшим пращуром. Пришлось изобразить приступ кашля после фразы «У меня теперь новый папочка, он меня кормит бутерами и катает на своей синенькой тачуле». Если уж даже его строптивая пташка воспринимала их разницу в четыре года поводом для вертикальной иерархии, на что он надеялся в случае Киры с Артуром?.. Рассуждения укрепили его в вере, что впечатление о Дане как о недоросле вполне могло сложиться отнюдь не из-за безволосой тушки или импульсивного поведения, но ввиду психической незрелости. В глубинах бессознательного — или вполне осознанно — тот явно все еще отстаивал у агрессивного родителя право на самобытность, параллельно вяло сражаясь с матерью за минимальную автономию, почти невозможную без волевого решения выпорхнуть из ее гнезда и начать поиски подходящих веток для собственного. Присматривался, кажется, к пересечению синей, оранжевой и фиолетовой. — А тебя батя пиздил? — поинтересовался Даня опасливо по пути в центр, когда они отвезли Зою домой, заодно затарившись продуктами для нее и себя. — Что ты, — мягко ужаснулся Имран, с сочувствием глядя на его поникшие плечи. — Никогда даже руки не поднял. Зато мама лупила до синяков, но я сам виноват был. — А че ты? — тот слабо улыбнулся. — Брат один раз подговорил меня сунуть «пятку» в печку в школе. В смысле патрон, не всю винтовку. Как оно бахнуло! Никто не пострадал, к счастью, но мне тогда хорошо так досталось. — Ну ты борзый… — Еще мы как-то разорили старое захоронение, — похвастался он, забавляясь недоверчивым выражением лица замершего с округлившимися глазами парня. — То есть… Оно не особенно пострадало, мы просто залезли в яму с костями и удивлялись, какие в старые времена были высокие люди. Я притащил домой огромную берцовую кость, чтобы показать отцу, но мама увидела первой и всыпала по самое… То самое. Потом отец пришел, заставил нас отнести ее обратно и извиниться перед покойниками. — Пиздец, — выдохнул тот восхищенно. — Че за беспредел… — Еще мы там видели пробитый череп с металлической заплаткой на макушке, — припомнил Имран. — Посмеялись над древней медициной. Потом друг мне сказал, что это, скорее всего, что-то ритуальное, чтобы духи не повредили умершему. — Какие духи? Джинны? — Разные злые духи. Мы же до ислама язычниками были, очень много бытового с тех времен сохранилось. У всего есть дух. У камня. У леса. У пещеры. У машины моей. Ой, драгоценный, ты не представляешь, как иногда важно этого духа умаслить! У меня раньше Ауди была, вроде не такая старая, девяносто восьмого года, но каждую неделю в сервис катался… — Умаслить буквально? — Тысяч через двадцать, — он мельком взглянул на пробег. — Ты правда в это веришь? — хмыкнул Даня. — Конечно, — он понадеялся, что речь не о замене жидкостей. — Я пантеист. — Ты ж грил, атеист. — По ситуации. Мечусь всю жизнь между пантеизмом, атеизмом, анимизмом и бытовым исламом. — У вас с ним норм было? — помолчав, вернулся тот к родительской теме. — Он тя любил? — Да, — он улыбнулся меланхолично. — Он был очень добрым человеком. Я никогда от него не знал ничего, кроме милосердия. Память об отце он берег в сердце, как столп, колонну, глубокую сваю, помогающую душе не раскалываться на мелкие осколки от каждого удара судьбы, но думал о нем нечасто, как если бы стыдился касаться грязными руками чего-то священного. И все же знал: окажись тот сейчас напротив, он бы кинулся навстречу, чтобы обнять и попросить прощения за все прошлое и будущее, сказать все, что не успел при жизни, уверенный, что дада бы гладил его по волосам и жалел, как всегда поступал в далеком детстве. Образ этот в сознании оставался слишком чистым, чтобы соседствовать без конфликтов с его разной степени порочности думами. — А он знал о?.. — Даня не стал продолжать, приняв печальную улыбку как исчерпывающий ответ. С началом октября дома он стал ночевать все реже — оставался у Имрана, по собственным заявлениям, чтобы по утрам греть о его теплую шею или спину подмерзший без отопления нос, а ближе к середине месяца практически у него поселился. Привыкший полуночничать, пробуждался он первое время с маленькой драмой, клял свой умеренно предсказуемый трудовой график, отжимал у возмущенного Артура кофе, приманившись на запах, и медленно промаргивался. Затем за ним заезжал на фургоне Дамтин, вынужденный ждать, пока окончательно проснувшуюся птицу отпустит приступ неуместной нежности за паршивые бутерброды, которые Имран в бессознательном состоянии нарезал ему с собой, прежде чем завалиться обратно в постель. Как коварный оккупант, Даня постепенно перетаскивал в коммуналку свои вещи — и ладно бы только перетаскивал, но также бросал в случайных местах и забывал о них, в том числе белье и грязную рабочую одежду. Имран бесился молча и тихо кидал все в стирку вместе со своим барахлом, считая это невеликой платой за доступ к телу. — Гребаный птенчик, — приговаривал он, развешивая бесконечные футболки и рубашки. — Я думал, это я засранец… Компенсация натурой мирила его с бытовыми неудобствами: спустя месяц-полтора упорной практики старательный Даня показывал в делах амурных не меньшую самоотдачу, чем на новой работе. Он, разумеется, не стал в одночасье профи в том же нехитром оральном искусстве, но так филигранно подстроился под партнера и изучил его реакции, что исполнял все идеально без всяких «почти». Совсем не зрелищно, не особенно красиво и не захватывающе сюжетом — всего лишь максимум деликатности, внимание к деталям и строгий учет прежних откликов. Он не играл с предметом ласк, не красовался, не терся небритыми щеками о самое нежное, не бросал испытующие взгляды вверх, не издавал неуместных звуков… Контрольно заглядывал в глаза на долю секунды, чтобы считать показатели, как на панель с индикаторами, и просто делал как надо. Так, чтобы можно было позабыть обо всем и отключиться от реальности, сосредоточившись на ощущениях. Никаких зубов, никакой щетины, никакой щекотки, ни единого неуместного комментария или движения — идеально отлаженный инструмент. «Настроенный», — поправила с сожалением Рахиль, разочарованная приземленным лексиконом его внутреннего монолога. Имран мог бы сравнить их интимную жизнь со своим автомобилем или с обувью из грубого материала, которая постепенно усаживалась и начинала ощущаться как вторая кожа. Несмотря на солидный для его возраста опыт, то был первый мужчина на его веку с неутомимым либидо и неограниченным доступом к интиму, и этот непрерывный контакт вдруг подсветил удивительное — психика также умела притираться и адаптироваться к чуждому, непонятному и сперва даже отталкивавшему. Утро понедельника двадцать первого октября, солнечное и по осенним меркам морозное, началось для него за пятнадцать минут до сигнала будильника неплохого уровня оральными радостями. Имран старания оценил, хотя единственным горячо желанным подарком, которого он ожидал в полудреме от мироздания на свой тридцать четвертый день рождения, был пройденный с первого раза техосмотр без внезапных ударов судьбы, о чем он ярко грезил в рассветный час, пока окончательно не пробудился. От мысли, что еще целых два года о таких мелочах можно вовсе не беспокоиться, он расплылся в широкой, довольной улыбке. Прыткий Даня всю последнюю неделю дергал его лобовыми вопросами «Че те подарить?», наводя на мысли о тотальном отсутствии фантазии, но он только отмахивался, парируя, что с возрастом стал больше ценить не вещи, каковых у него и так хватало для спокойной и скромной жизни, а нечто более дорогое, что далеко не все люди готовы были тратить — время, внимание, участие, все то, что говорило об искренней симпатии громче, чем материальные безделушки, каковыми близкие и не очень люди ежегодно в фиксированные даты откупались друг от друга. Душой он не кривил — куда больше любого презента радовали его негромкие и почти незаметные жесты тихой заботы: как деловитый парень молча зашлифовал и покрыл лаком края старой столешницы в его комнате, о которую он уже бессчетные разы загонял занозы; как собирал для него пачки из-под сока с широким пластиковым отверстием, бормоча что-то про трудности сходить по-маленькому в глухой пробке и вред для почек от воздержания; как принес пару переходников, чтобы не приходилось выламывать европейские вилки из советских розеток вместе с кусками пластика; как заточил ножи на кухне, смазал петли всех дверей, подтянул дверцы шкафа, чтоб висели ровно… Или как по вечерам под сериал клал себе на бедра его голени и бездумно их гладил и разминал. Сидеть неподвижно под чужие драмы вспыльчивому воробушку было нелегко, и такой компромисс устраивал обоих. Выпутавшись из глубин одеяла и ежась от колючей прохлады, Даня принялся рыскать по своим хаотично раскиданным вещам в поисках подарка, хотя Имран еще вчера убедился, что этот коварный тип запланировал что-то эпичное на ближайший вечер. Обнаружил улики он у того в телефоне без злого умысла и совершенно случайно: после визита на кладбище вымотанный эмоциональным накалом, тот забурился в недра подушек и покрывал, чтобы мирно подремать, а когда телефон его завибрировал очередью сообщений, наказал «своей булке» глянуть, кому там неймется и чего от него хотят. Без задней мысли Имран подхватил его телефон и с интересом пробежал глазами по диалогам, из праздного любопытства пооткрывал несколько прочитанных, посмеялся про себя над Васиной жалобой «Мужики я надул 70 шаров ппц голова кружится как от шмали», похмыкал над глупыми конкурсами «на завтра» авторства «Стасяна» и сделал вывод, что компания его бойфренда планирует нечто вроде вечеринки-сюрприза — даже несмотря на то, что до сих пор они виделись всего дважды: раз в Яблоневом саду с последующей несостоявшейся дракой, и другой в ночном сосновом бору в глухомани под Питером, куда Имран с Даней были вынуждены выехать в качестве спасательной бригады, так как эти герои умудрились застрять там без машины. Многого он не ожидал, но сделался искренне заинтригован. Затем открыл новые сообщения от стеснительного юноши Натана, где тот настойчиво просил Даню непременно не забыть поинтересоваться у своего партнера, можно ли им заняться сексом. Кому именно — двоим, троим или неопределенному числу персон, — не уточнялось. Пробегая глазами по их переписке, он силился не засмеяться, оценив обстоятельный подход: парень был впечатляюще настойчив и пустым беседам предпочитал четкие разговоры по делу. Притихший воробушек тем временем замер и перестал сопеть, видимо, сообразив, что испортил задуманный сюрприз, потому он постарался его отвлечь и сделал вид, что немного ревнует. Подарок Имран нашел достаточно скромным, чтобы не чувствовать себя смущенным или обязанным, при том уместным и вписывающимся в образ: в комплекте с сертификатом, длинным кожаным шнуром и кольцом брелока в черном бархатном мешочке обнаружилась тяжелая серебряная подвеска в форме ладони Фатимы, увитой сложным, похожим на лозу орнаментом и «держащей» крупный синий зрачок-кабошон не то шпинели, не то… — Уай, сапфыр, — ехидно напомнил ему об издевке Даня, передразнив нарочитый акцент. — У тя такая на зеркале висит, можешь терь на ключ повесить. Будет от тя всяких прошмандовок отваживать. Как оберег от бывших. А то твоя татуха попортилась малеха… Подкатит к тебе яйца какой-нибудь Додик-уродик или этот, как его… Тот хачик-красавчик, который Игореху того… А сапфыр ему — э-э, куда прешь, занято! Моя булка. Пошли нах. — Ты ж мой драгоценный, — нацепив кулон на шнурок, он в показательной благодарности повесил его на шею и прижал к себе разошедшегося от противоречивой смеси радости и негодования бойфренда. — Твоя булка, никто не отбирает булку. И вторая тоже твоя… Подгадав момент, когда тот отлучится в уборную, к Имрану заглянул Артушка, чтобы извиниться, что не сможет присоединиться к запланированным на ранний вечер посиделкам на кухне с остальными жильцами. С порога принюхался, скривился, скептически осмотрел поле брани — использованный презерватив на полу у двери, комья грязной одежды на обоих стульях и под столом, остатки с вечера не убранной еды, подтекшие обертки на столе… Выразительно округлил глаза, но никак погром не прокомментировал, только поздравил в своей манере: — Как там Юрик говорил? Чтоб хуй стоял и деньги были, — он протянул папку, украшенную криво прилепленным золотым бантом, с толстой стопкой документов внутри. — Все, купи цветы моей помощнице и можешь ехать, забирать. — Как? — от изумления Имран не нашелся со словами благодарности. — Дело прекращено из-за процессуальных ошибок. — Но как?.. — Кто-то сонный слегка косякнул в протоколе, — Артур насмешливо закатил глаза. — Не хватает подписи. Не совпадает дата. Путаница в документах. Фиктивные понятые. Все как везде. Было бы желание доебаться — ошибки найдутся. — Или кто-то жадный… — В любом случае, у тебя на руках судебное решение и копия с печатью. Так что теперь ты снова волен переехать кого-нибудь на Камазе, если выбесит. — Спасибо тебе, — Имран рассмеялся, ухватил его за плечо, прижал к себе и поцеловал в переносицу. — И помощнице. — А, и еще, — он попытался отстраниться и вручил в нагрузку пачку боксеров из приятной ткани, сдержанной расцветки, но с удручающим размером «L». — Ты на всю ночь оставил свои и его труханы в машинке. Они завоняли. Майе она нужна была, я их выкинул. Не извиняюсь, потому что вы оба заебали уже срать вокруг, сами будете тараканов травить. Все. С днем рождения. — Ну прости, сердце мое, — смех стал несколько ехидным, когда недовольный Артушка снова оказался в медвежьих по крепости объятиях. — Виноват, затрахался. Исправлюсь. Мы ведь все еще друзья? — Куда я от тебя денусь, — тот уперся ладонями ему в живот. — Пусти, твой гопарь увидит и мне макияж попортит… Порой он подозревал, что вопреки собственным заявлениям, талант гадалки в Артушке не дремал: секунды спустя вполне благодушный с утра Даня с полотенцем на плече и электробритвой в руках с порога налетел на них, как агрессивное пернатое, отгоняющее всяких охочих до хлеба щеглов. Далее в комнате развернулось зрелище, наблюдая которое, Имран вынужден был прикрыть улыбку пальцами и глотать неудержимые смешки: попытавшись втиснуться между ними с возмущенными воплями, тот воспылал негодованием, что его магический «антишлюший амулет» на сработал, и теперь придется самолично отваживать от своей «булки» всяких кобелей, потому что нечего тут щупать уже пощупанное, дуть свои блядские губехи и строить глаза… Артушка тем временем смотрел на него прямо из-под густых от природы ресниц, хитро улыбался, скрестив руки на груди, и явно готовил какой-то пассаж, ожидая, пока супостат выдохнется. Стушевавшись под его оценивающим прищуром, к концу краткого обвинительного монолога Даня почти спрятался Имрану за спину, но того смущенная капитуляция не остановила: — Поинтересуйся на досуге у своей булочки, — предложил он елейным тоном, на ходу доставая курево из кармана халата. — Как он подрал чулок о мою серьгу. Имран едва не зашипел от неловкости и раскаяния, припомнив, как прямо в машине ухватил его за волосы и ткнул лицом себе в пах со вполне определенной целью, долго не понимал, почему он так яростно отбивается и протестующе мычит, а затем в свете потолочной лампочки пытался обработать кровящую мочку платком с остатками водки из завалившейся под кресло чекушки. Пересказывать это навострившему уши бойфренду он, разумеется, не собирался, дабы избежать очередного кровопролития, однако тот вцепился в него как клещ и все оставшееся утро пытал расспросами — кто такой этот Артур, откуда взялся, почему приперся, зачем дарит нижнее белье, где его ебарь или ебарька, что ему нужно от трепетной Ириски… Отговорившись полуправдой, Имран насочинял душещипательных перипетий нелегкой судьбы старого друга, приплел не к празднику помянутого и уже знакомого собеседнику Сахарова, добавил драмы, однако Даню интересовало не это. — Вы ебались, — подытожил он, вымотав именинника до усталых вздохов. — Данечка, послушай внимательно, — тот покрепче сжал руль, чтобы унять раздражение. — Мне тридцать четыре сегодня, так случилось, что я за эти годы уже с кем-то встречался. Это жизнь, так бывает, люди ищут любовь, пытаются построить отношения. Часто из этого ничего не выходит, так было и у нас с ним, мы просто не подошли друг другу. Но он мой надежный и преданный друг, проверенный и в радости, и в горе. Давай договоримся, что прошлое в прошлом. Все, что между нами было, закончилось полтора года назад. Даже если бы я захотел чего-то большего, он бы это пресек. А я не захочу, потому что глубоко его уважаю. — То есть меня не уважаешь и поэтому ебешь? — самое логичное из возможных заключение едва не заставило Имрана застонать от бессилия и активно закивать, желая лишь, чтобы его оставили наконец в покое в его собственный день рождения. — Уважение — это соблюдение границ, драгоценный, — он понизил голос до полушепота, чтобы не сорваться на крик. — Границы, которые ты мне задал — это моногамия. Я их уважаю и не смотрю ни на кого, кроме тебя. Тебя устраивает такое положение? — Да, — тот несколько сдулся и потупил взгляд. — Вот и славно, мой дорогой, — Имран потянулся и открыл ему дверь. — Беги, а то Ваня скажет, что я тебя задерживаю. Выкинув его у тускло-желтой новостройки, он поспешил в знакомое отделение ГИБДД в смешении злорадного триумфа и сентиментальной ностальгии, хотел было дерзко припарковаться под окнами, затем осознал свою глупость, оставил машину за углом и с невозмутимым видом отправился вершить несправедливость. Без труда рассмешил прежде хмурую сотрудницу, без толку побродил по доступным зонам в поисках знакомых лиц и фамилий, поболтал о жизни с дежурными офицерами и уже вскоре вертел в руках потрепанное водительское удостоверение, снова увидеть которое еще полгода-год не смел даже мечтать. Переезжать кого-либо он не собирался, но чувствовал себя счастливым авантюристом, нагнувшим систему по ее же правилам и вполне законно. Не лично, конечно, а благодаря Артушкиной дотошности, но чем не повод отметить? На радостях он заехал в придорожное кафе, купил себе пышку и кофе, уселся прямо на поребрик и вытащил зажигалку, держа над выпечкой, как свечу в торте. Большой палец вскоре заболел от жара танцующего на легком ветру огонька, но он все никак не мог придумать заветного желания, поспешно перебирая в голове одну за другой все сферы жизни и понимая, что ему, в общем-то, не на что жаловаться. Все, чего обычно желали имениннику близкие — счастье, здоровье, достаток, удача, любовь и прочее, — казалось сбывшимся. Меценатом он не был, но о средствах в ближайшие годы мог не переживать; здоровье не беспокоило, ни телесное, ни ментальное; удача явно шла с ним рука об руку, судя по халатной невнимательности сотрудников ГАИ, хотя по-хорошему наказать его они намеревались за дело; любовь в его жизни присутствовала, регулярная и удовлетворительная. Что до счастья… Рассуждать, что это за абстрактная конструкция, он более не брался, почитая за таковое неколебимый внутренний покой и благодарное тепло в груди. Вокруг были люди, ставшие для него новой семьей, каждый день на работе он встречался с интереснейшими персонами, слушал увлекательные истории, наполнялся чужими эмоциями, как тихий созерцатель. Улыбка и добрые слова творили чудеса, отзываясь даже в самых черствых сердцах, и оттого эго пело и ликовало, будто навык милосердия делал его почти всемогущим и неуязвимым перед горестями, малыми и великими. Так ничего и не подобрав для себя, он вдруг будто прозрел и с не меньшим удовольствием загадал всех тех же благ для лучшего друга, милой Майи, остальных соседей, чудесной Зои, любимой сестры и бесценной племянницы, которых так бесконечно хотел увидеть и обнять хоть разок. Кофе оказался мерзким, пышка — слишком жирной, но настроения это не испортило. В шестом часу с Кирой, Ильяшей и Майиными старшими они дружно накрывали несколько составленных вместе столов в центре кухни, смеялись и предвкушали самые настоящие семейные посиделки. Имран сгонял на Ваську, чтобы забрать в полюбившимся узбекском кафе загодя заказанный увесистый мешок шашлыка, по пути накупил в промышленных количествах лепешек, пирожков и прочей снеди, а также соков и газировок, затем в кондитерской взял самый большой торт — поярче, украшенный пестрыми фруктами на радость малышне. Прямо по центру расширенного стола водрузили всем на любование огромный букет вызывающе розовых роз от Андрейки — тот явно притащил его из театра, но Имран напомнил себе про дареного коня и красноречиво поблагодарил. К шести в тесном кругу сидели, болтали и хохотали все обитатели коммуналки, кроме Артушки, каждый по устоявшейся традиции принес что-то небольшое от себя, и в результате места на праздничной скатерти едва хватило стаканам и приборам. Среди смеха и шума голосов он остро почувствовал иную грань счастья — эйфорическую, острую и до слез яркую, заставляющую сконцентрироваться на мгновении и постараться охватить его памятью в мельчайших деталях, чтобы после возвращаться и снова тонуть в улыбках. Рашид с Ромой смешили детей, держа губами по две чипсины и крякая, как утки. Кира показывала Майе, как плести сенегальские косы, используя Ильяшу как подопытного. Андрейка присел на уши выползшему на свет дезориентированному Гиле, вещая что-то заумное о неблагодарной доле артиста. Джеффри убедительно делал вид, что слушает его, тайком поглядывая на стоящий между ними коньяк. Джаба с сочувствием смотрел на волосы Ильи, готовый вот-вот разразиться мученической тирадой о тяжкой доле носителя дредов. Рахиль развлекала щебетанием младшего из детей, которого Имран катал на коленях — тот начинал недовольно верещать всякий раз, когда он замедлялся или останавливался. Весь этот структурированный хаос, хрупкий и мимолетный, вселял ощущение странного оптимизма и уверенности, что все так или иначе образуется и разрешится. У всех и во всем. Вновь столкнувшись с необходимостью изобретать желания, из каковых к вечеру новых не отыскал — ну разве что какую-нибудь приятную накладку на руль помоднее и новые зимние ботинки, — он слушал нестройное «С днем рождения» и мог позволить себе достаточно времени для верной формулировки. Туда вошли такие смехотворные в рамках вселенной мелочи, как успехи в учебе для Ильяши, чтобы скрип кеманчи из его комнаты поскорее эволюционировал в чудесные мелодии, или стабильная земля под ногами для недоверчивой и пугливой Киры, мирного союза и безопасности Роме с Рашидом, побольше поклонниц Андрейке и неуязвимых кодов Гильмияру, и чтобы все присутствующие в этом или близящемся году так же душевно погуляли на свадьбе у Майи… И, конечно, увидеть улыбку на лице Артушки — не саркастичную или безысходную, но искреннюю, неудержимую, с долгоиграющим поводом, не важно, каким именно, пусть мироздание решит само. Из всех приятных, полезных или ценных предметов, что ему надарили, более прочих растрогал его коллективный рисунок малышни — его собственный портрет в виде волшебника в фиолетовой мантии с золотыми звездами и тюрбане с пером и ярко-красным камнем надо лбом. Кривоватое печатное «Мы тебя любим!» выбило из глаз непрошеную влагу. Поднявшись из-за стола в восьмом часу, чтобы отправиться за припозднившимся Даней, Имран горячо поблагодарил и обнял каждого, признательный за заверения Ильяши с Кирой, что они сами все приберут, унесут столы и задобрят Артушку остатками шашлыка. Он садился за руль с обволакивающим легкие теплом в груди и удивительной мыслью, что все эти еще недавно совершенно незнакомые люди один за другим сделались ему в последний год не просто небезразличны — он искренне ратовал за их благополучие, чувствуя собственную почти отцовскую ответственность за сотворенный мирок, общий безопасный остров среди непрекращающихся штормов и парализующих штилей. Даня тем временем, едва запрыгнув в машину, тут же раскомандовался: — Так, втопи, Ириска, мы пиздец опаздываем… — Куда? — притворно растерялся Имран. — К Нате, это тут близко. Давай, давай, я уже договорился, нам там пожрать дадут, Васек гуся запек, я пиздец голодный… Подозревая, что завершение вечера в малознакомом кругу едва ли станет расслабляющим опытом — скорее, тем еще зрелищем, — Имран все же любопытствовал, что компания товарищей по разуму его затаившегося воробушка затеяла на этот раз. Он испытывал легкое дежа вю после прошлой встречи, когда три недели назад их с Даней интимное уединение было нахальным образом прервано сигналом «SOS» тихо паникующего Васи и последующей откровенно комической поисково-спасательной операцией в ночном лесу. Описанный яркими штрихами с махровым одесским акцентом форс-мажор, он же чрезвычайное обстоятельство, он же отчаянное положение, на деле оказался преувеличением: четверо порядочно накуренных мужиков застряли «вне цивилизации, без машины, связи и денег» в каких-то пятистах метрах от трассы с остановками междугородних автобусов, однако травой от них разило так густо, что перед сменой он был вынужден долго проветривать салон. — Может, сначала домой, переоденешься? — Имран не стал демонстративно принюхиваться, но выразительно покосился на украшенные подсохшей краской Данины джинсы. — Не, дома я тя щупать начну и мы ваще никуда не успеем, — справедливо возразил тот. На протяжении всего пути мстительно провоцируя любовника хитрыми улыбками, томными взглядами и ползущей по бедру ладонью, он весело рассмеялся в ответ на прямую угрозу: — Э, слышь, руку убрал, или я тя щас прям так выебу! Весь день ныкался, на твои чулки дрочил, Ириска ебучая... Семейство Азаренко обитало в новостройке с огороженной территорией и мраморным лобби с высоченными потолками и тяжелой хрустальной люстрой. Имран уже бывал возле этого беззастенчиво претендующего на гротескную элитарность здания, когда они возвращали Нате заплутавшего супруга, однако внутрь не заходил и теперь не мог удержаться и не подтрунивать жильцов. — Империя квартир, — хмыкал он вполголоса, ожидая лифт. — Мир царских покоев… — Азбука без вкуса, — угрюмо согласился Даня. Дверь в нужные апартаменты оказалась приоткрыта, и оставалось только надеяться, что их с порога не засыплют какими-нибудь липкими блестками, после которых придется трижды пылесосить салон. К счастью, в момент пересечения порога их всего лишь обдало мощной волной оглушительных хлопков, заставивших одного подскочить, другого выругаться, и безобидных пестрых конфетти под бодрую электронную музыку, свист и улюлюкающее многоголосье. Вспыхнувший яркий свет озарил переливающуюся бензиновой радугой внушительную гирлянду в виде надписи «Happy Birthday», бесконечное море прилепленных под потолком разноцветных воздушных шаров и прочего декора в виде белых, голубых и розовых единорогов. Сперва Имран заметил подскакивающего от волнения Натана, снимающего все на телефон, затем кислотно-лимонные брюки хозяйки дома, хитрую улыбку Стасика и недобрый прищур Бени и только после — нелепый двухъярусный торт в руках сияющего Васи, громче всех запевающего «С днем рождения!». Края его были украшены кривоватыми голубыми розочками из густого крема, из центра второго «этажа» помимо зажженных свечей в форме цифры, скостившей имениннику целых четыре года, торчали две жевательные конфеты в виде глазных яблок с синей радужкой и того же цвета Фольксваген «Жук» из мастики. — Что за мастер-кондитер-художник-искусник такое сотворил? — отсмеявшись, он вполне искренне изумился. — Никогда такого чудного торта не видел! — Задувай, пока свечки не потекли! — поторопил его Стас, примериваясь своим айфоном, чтобы поймать кадр получше. Замучившись в третий раз сочинять напутствие будущему себе, все еще не выявивший четких реалистичных пожеланий Имран снова завис, пока взгляд его не скользнул по стоящему рядом опасливо выжидающему Дане. С неуверенной улыбкой повернувшись к нему на пару секунд, он недолго поразмышлял над формулировкой и попросил у абстрактных высших сил, чтобы этот человек дал ему повод — хотя бы один, сущую мелочь, всего лишь зацепку, что угодно, кроме внешности и доступности, — чтобы влюбиться в него или хотя бы ненадолго привязаться. Огоньки затрепетали и погасли под общие аплодисменты, свист и улюлюканье. Сесть, однако, никто не успел, так как секунды спустя выпавший из поля зрения Беня возник в опасной близости с еще одним бесформенным тортом, щедро сдобренным сливками. За мгновение до замаха раскусив его задумку, Имран сознательно не стал уклоняться с траектории удара, во-первых, потому как считал возмездие отчасти справедливым, во-вторых, так как к взбитым десертам относился весьма положительно. Прежде, чем Даня успел осознать, что вот-вот произойдет, с очевидным чувством отмщения его затаивший горькую обиду товарищ залепил сладкой ношей виновнику торжества прямо в физиономию. К счастью, в глаза он не попал и умудрился даже не запачкать ничью одежду: судя по ощущениям, теперь Имран походил на регионального Деда Мороза с укороченной по последней моде белоснежной и довольно вкусной бородой. Пока его заверещавший от возмущения бойфренд устроил краткие разборки с Васей, оправдывающимся, что во втором торте не было ничего опасного, только сливки и мягкий корж, Имран тронул насупленного Беню за локоть и вполголоса уточнил: — Это все или будет еще мстя? — когда тот не ответил, но отвел глаза, он не удержался от укола и добавил полушепотом, наклонившись к его уху: — Что, давно мечтал зарядить мне в лицо кое-чем белым? Мгновенно покрывшись румянцем, бедняга сердито дернул плечом, скинул его руку и с брезгливым выражением отошел подальше. Еще в первую встречу Имран безошибочно считал в его лучшем друге Стасе истинного лидера компании, мнение которого задавало атмосферу, потому сделал ставку на его негласный авторитет и старался ориентироваться на реакции его и Наты как главы семьи Азаренко. Бонусом к их легко завоеванной симпатии шло злорадное веселье от молчаливой ярости в глазах Бени, не имеющего ни единого шанса объяснить кому-то из присутствующих ее настоящую причину. Стасик расспрашивал его о впечатлениях от «нового» города, образовании, увлечениях и специальности с доброжелательным интересом, но и с такой не сразу заметной дотошностью, будто Даня был ему не другом детства, но младшей сестрой. С Натой как с любительницей вертеться в творческих кругах было приятно и интересно поговорить о музыке, Вася же под шумок не уставал подкладывать всем, включая именинника, еду, явно ожидая похвал. Имран на таковые не скупился, хотя все еще ощущал в желудке тяжесть ранневечернего шашлыка. Целиком запеченная в его честь утка льстила размахом, обилие закусок вокруг нее впечатляло затраченным временем, а семь десятков шаров трогали вниманием к собственной скромной персоне. Даня тем временем придирчиво ковырялся у себя в тарелке, скидывая ему все даже отдаленно напоминающее морепродукты, и преимущественно молчал, пока от него не затребовали тост в честь его же пассии. Нехотя поднявшись, он озадаченно уставился на того сверху вниз, помахал бокалом, так ничего и не придумал, и с видом волка из старого советского мультфильма затребовал у Натана гитару. — Бля, хуй знает, какой стороной эту бандуру прикладывать к пузу, я ее в руках лет пятнадцать не держал, — проворчал он под всеобщие одобрения, за секунды нащупав связками почти идеальное ми, чего трудно было ожидать от гитариста с одной лишь позабытой музыкальной школой за плечами. Имран как завороженный неотрывно следил за аккуратной небольшой кистью с неровно обкромсанными, все еще грязными после стройки ногтями, за быстрыми пальцами, порхающими от колков к ладам и обратно, что зажимали кристально чисто звучащие струны с такой легкостью, будто едва их касались. На его веку даже студенты-абсолютники из пианистов и всех прочих, кто с малых лет привыкал к фиксированной высоте каждой клавиши и гармониям во всех тональностях, не всегда способны были без подсказки инструмента воспроизвести искомую ноту голосом. — Буду ради тебя позориться, конфета моя липучая, — бубнил он недовольно, с пугающей быстротой подтягивая поочередно каждую струну. — Че не сделаешь за потрахаться… Справедливости ради, в уговорах его поиграть Имран никогда особенно не усердствовал и свой запылившийся инструмент если и предлагал, то нечасто и в шутку, забавляясь раздраженным испугом в синих глазах. Страх разочарования побеждал потенциал духовно-творческой близости, да и страсть Дани к рэпу и тюремному шансону отравляла робкий ключ надежд, тогда как неизвестность позволяла мечтать. Опасения снова всплыли на мгновение от мысли, что предплечье строптивой птахи легло на корпус с таким небрежным панибратством, будто они с этой гитарой когда-то вместе ограбили ларек или пьянствовали за гаражами. Но все страхи развеял пробный перебор, слишком сложный, чтобы Имран успел запомнить и повторить, и слишком красивый, звонкий и ласковый, достаточно чарующий, чтобы усыпить стражей и пробить глухую оборону равнодушной к осаде крепости. Недоверчиво-восхищенное, шальное предположение, что загаданное над третьим тортом желание вдруг начало сбываться без всякого промедления, разбилось вдребезги о другую мелодию, требовательно доносящуюся из глубин кармана. Даня вздохнул с нескрываемым облегчением, убрал правую руку со струн и кивнул подбородком на его телефон. — О, сеструха очухалась, — он заглянул в экран. — Ну поднимай уже. Легкое напряжение, к вечеру переросшее в непроходящую фоновую тревогу, ненадолго отпустило Имрана: весь день он невольно волновался о ней, успокаивая себя, что его маленькая спонтанная ДинДин вполне могла просто-напросто замотаться и позабыть о его дне рождения, поздравить через день или даже несколько, что случалось прежде. Это старшая, педантичная и образцовая, ранним утром прислала ему длинное сообщение, прикрепив нейтральную открытку с тортом… Следом в полдень позвонил дядя Муса, брат матери, передал привет и добрые пожелания от всей московской родни. После обеда с ним связался Алил, пообещав козырный спойлер за счет заведения, затем Юрик прислал общее селфи с Никой, сопроводив фото непристойно-трогательным пассажем с общими шутками. К Ахмаду Имран заглянул сразу после визита в отделение и с многословными благодарностями забрал подарок от них с Лизой. Карина внезапно вспомнила о нем — не иначе, как по наущению Артушки — и озаботилась отправить с курьером цветы, претенциозный фирменный конверт с корпоративно-бездушными словами и сертификат в торговый центр на приличную, но не обязывающую к реакции сумму. Даже свояк по обыкновению откупился деньгами в седьмом часу, хотя от него Имран уж точно ничего не ожидал, тогда как от Динары не было вестей уже несколько дней. Услышать ее голос он желал куда сильнее всех прочих. — Салам, брат, это твоя Приора! — поздоровалась она бодро на фоне подозрительного гула. — Что?.. — он попытался вслушаться, но не разобрал ни слова в очевидно вокзальном мямлящем объявлении. — Твой главный приоритет! Центральная женская фигура твоей жизни! Ну… В нашем поколении. — Что это за шум? — об ответе он уже догадался, но никак не мог поверить без прямого подтверждения. — Ты где? — На Московском вокзале! — радостно заявила она. — Подарок тебе привезла, приезжай забирать! Прости, что не предупредила, я сама не думала, что получится так легко удрать… Ты нас заберешь? Тут у вас кошмар как холодно… Мы в центре зала будем, я сейчас телефон снова выключу, чтоб отец подарка не бесил. — А где он?.. — Не знаю, я ему не пастух. Ну, ты приедешь? Слегка оглушенный внезапным поворотом, Имран глубоко втянул воздух и медленно выдохнул в попытке замедлить пульс, констатируя с неуверенной усмешкой, что Динара не сообщала о своих маневрах, так как попросту берегла его нервы. Мечась между восторгом и паникой, он с растерянным извинением уставился в глаза Дане, срочно пытаясь сформулировать оправдание для срочного отбытия, но тот понял его без слов и решительно сообщил друзьям о форс-мажоре. Ната поднялась первой и громогласно объявила двухминутную готовность выезжать: упоминание одинокой матери с маленьким ребенком на вокзале в поздний час в момент активировало в ней режим спасательной бригады. Имран понимал ее реакцию: с Даниных слов легко было поверить, что та сбежала от мужа-изверга по горам, лесам и болотам в одной ночнушке и с фингалом, однако, хорошо зная сестру, он был вполне уверен, что кредитка Юсупа уехала с ней. А может, и его паспорт — во избежание погони или из одной лишь не прикрытой благодетелью вредности. Знал он и свояка, потому всю дорогу до вокзала недоумевал, как он такое допустил. — Скорее всего, он прекрасно осведомлен, где она сейчас, — тихо комментировал Джаба ему на ухо. — Вероятно, даже приглядывает. — Факт остается фактом, — Имран возражал ему резко. — Его жена и малолетний ребенок без сопровождения сошли с поезда из Москвы и теперь одни на вокзале. Если дойдет до спора, это серьезный аргумент не в его пользу. — И что ты ему сделаешь? — тот засмеялся зло. — Пристыдишь? Овай, родной, как плохо жену воспитал… Ната настояла, воспользовавшись суетой, чтобы ехали на ее вместительном внедорожнике, запрягла супруга собрать перекус для ребенка в дорогу, захватила теплые вещи, предложила оставить обеих переночевать у них в гостевой спальне, чтобы не стрессовать в праздник, ребенка ведь непременно порадуют шары и единороги… Словом, развела такую бурную и вместе с тем предвкушающе-радостную деятельность, что смущенный было Имран последовал за ней, как вагон за локомотивом. Полный острой признательности за заботу о незнакомых по сути людях, он занес ее в свой личный список праведников, неожиданно длинный и никак не заканчивающийся, из всех, кто когда-либо помогал ему на жизненной тропе — целых полгорода добрых самаритян, которых он старался помнить поименно. Маршрут в четырнадцать километров она преодолела не более чем за двадцать минут и болтала на протяжении всего пути, утверждая, что это действительно чудесный подарок и что в такой день всю эту непредвиденную ситуацию лучше рассматривать не как семейную драму, а как чудесный сюрприз и воссоединение близких людей. Запрыгнувший на переднее пассажирское Даня не отсвечивал, но оставался настороже, как молчаливая личная охрана, а после старался держаться за его плечом, и Имран был благодарен ему за эту тихую деликатность. Он заметил знакомый насыщенно-синий платок в центре зала и ускорил шаг, затем сорвался на рысь. Прижать к себе самого дорого на свете человека было так хорошо, что сердце зашлось от тягучей сладостной боли и встало комом в горле. Он уткнулся носом сестре в висок и долго не отпускал, боясь заговорить, чтобы голос не сорвался и не напугал их с малышкой — только шептал ей на ухо «Родная моя» и силился не смущать никого непрошеными слезами. От нее пахло детством, немытыми несколько дней волосами, сладким молоком с приятной кислинкой, отголосками какой-то косметики и едва слышно — годами неизменным мужским одеколоном. То ли смех, то ли плач у ключиц и кольцо ее сильных рук на талии ощущались так правильно, будто они никогда не расставались. Он напомнил себе, что так и было, не считая нескольких горестных лет на Дальнем Востоке. Даня по-прежнему предпочитал оставаться за его спиной, однако Динара сама узнала его, окрестила вторым братом и заключила в объятия, шокировав экспрессией: — Оребушек! — она чуть приподняла его, прежде чем разжать руки, и ткнула пальцем в грудь с широкой улыбкой. — Он сто-олько о тебе рассказывал! — Че ты ей рассказывал? — тот вжал голову в плечи. — Данечка красавчик, Данечка умница, Данечка солнышко, звездочка, душечка, — засмеялась она, затем оглядела его оценивающе и подмигнула брату. — А он и правда красавчик! Лучше, чем на фото. Какие брови, а? Как у мамы! Имран тем временем осторожно присел и мягко улыбнулся племяннице, все это время с держащей мать за подол легкой куртки одной рукой и плотно набитый чемодан на колесах другой. Халиса сделала к нему несмелый шажок, но тут же отвернулась в стеснении, хотя позволила себя поднять. Он напомнил себе, что она физически не может его узнать из-за особенностей развития детского мозга, как бы сильно он ее ни любил, и мысленно пообещал однажды рассказать ей, что был рядом в момент, когда она появилась на свет, а также стал первым, не считая акушерки, кто взял ее на руки. Динара снова заплела ей мелкие косы с пестрыми лентами, которыми она явно гордилась и на похвалу засмеялась, опустив глаза и в волнении ковыряя эмблему на его куртке. В прошлый раз, когда он прижимал ее к сердцу, она умела произносить всего пару слов, сейчас же его обнимал за шею, с любопытством вертя головой, полноценный человек со множеством быстро сменяющих друг друга эмоций. Страх незнакомого мужчины, даже если это мелькавший на экране ноутбука мамин брат, не стал неожиданностью. Внимание ее вскоре приковали крупные и яркие серьги Наты, обнимающей Динару с такой радостью, будто та приехала к ней лично, потому Имран поспешил всех друг другу официально представить. Он силился вообразить, как встреча их выглядит в глазах сестры, он ведь ни разу не упоминал при ней о… жене друга его парня, по сути и сам мало знакомый с этой харизматичной женщиной, которой стольким за день сделался обязан. Халиса сама потянулась к ней и принялась перебирать и гладить ее собранные в высокий хвост густые блестящие волосы, затем наклонилась к матери, чтобы прошептать что-то на ухо и тем рассмешить. — Говорит, ты пахнешь как пирожное, — перевела та для других, обратившись к Имрану. — Она понимает по-русски? — уточнила Ната, вручив девочке свою ярко-желтую серьгу. — Конечно! Только говорить стесняется. Как выяснилось, последние двое суток Динара провела у дяди, равнодушно выслушивала его нотации и гуляла по Москве, затем, подгадав заранее время, за которое ее супруг успеет долететь до столицы, за час до его посадки села с дочерью на «Сапсан», прибывающий в Петербург в начале десятого — как полагал Имран, со злодейским смехом. Ната хохотала над ее рассказом, стуча по рулю, Даня хмыкал, оборачиваясь с недоверчивым уважением. Имран предложил было заселиться в гостиницу, но Ната в притворном возмущении отмахнулась, заявляя радушно, что места у них дома достаточно, тем более праздничный ужин в самом разгаре, а Динаре после ее приключений неплохо бы расслабиться в веселой компании. — Да и ляльке будет интересно, у нас есть синтезатор, пазлы, видеоигры, разноцветные шарики, мороженое… — перечисляла она аргументы. Услыхав про шарики, Халиса оживленно запрыгала, глядя на мать, и решение было принято. Поначалу не восприняв всерьез вечеринку-сюрприз и даже после прилетевшего в лицо торта невольно ожидая подвоха, Имран теперь радовался, что случай позволил ему показаться перед сестрой именно такой, слегка приукрашенной стороной. С виду успешной, стабильной и безоблачной, начиная от богатого стола, спасибо Васиным стараниям, и очевидно дорогой квартиры и заканчивая компанией лоснящихся от благополучия «друзей», какую невозможно было ожидать в довесок к такой персоне, как его быдловатый воробушек. Как младший и любимый всеми ребенок, Динара с пеленок вжилась в амплуа клоуна и приковывала к себе внимание в любой компании. Ей с легкостью удалось рассмешить и очаровать даже насупленного весь вечер Беню, она не уставала нахваливать Васю, с показательным удовольствием смакуя каждое из блюд, снова и снова благодарила Нату за самоотверженную помощь, остальных — за пышное торжество, которое устроили в честь ее любимого брата. Позже нашла подход даже к Натану, заговорив о визуальном искусстве и фотографии, затем спела под аккомпанемент его гитары и вскоре уже дирижировала нестройным любительским хором. Имран беззастенчиво любовался ею, размотавшей завязанный на манер тюрбана платок. По меньшей мере сотня мелких косичек до самой талии стекала по ее спине и колыхалась тяжелой волной при каждом движении. Сидящая на табурете с безупречной осанкой, сзади в своем коричневом платье она напоминала ему виолончель, и он запретил себе смущаться этой мысли, посудив, что волен восхищаться бедрами женщины, способной небрежным взмахом ноги вывихнуть жениху челюсть. Дочери ее образцовая экстраверсия не передалась: сидя на его коленях, та завороженно разглядывала подаренный Натой переливающийся металлическим блеском воздушный шар в форме головы единорога и надолго потеряла ко внешнему миру всякий интерес. На минувший в начале сентября день рождения племянницы Имран попросил Динару купить ей подарок от его имени, и та выбрала игрушечную карету с белой лошадкой на радиоуправлении, а после он получил короткий видео-отчет, как малышка катает в ней своих кукол, управляя пультом с серьезностью авиадиспетчера. Пару ночей назад он забыл принять снотворное, которым заменял один из кончившихся рецептурных препаратов, и под утро был вынужден снова оказаться в кошмаре родильного отделения. Его пытались выпроводить, требовали флюорографию, какие-то анализы, документы, но Динара впадала в истерику, как только он пытался отнять руку. Вздрогнув и проснувшись, он долго лежал, смотрел в потолок и невольно вспоминал бесконечный день, ставший для него одним из самых счастливых и самых страшных. Он сам повез ее, не дожидаясь скорой — роды были намечены только на следующий месяц, Юсуп отбыл в Москву, все прочие близкие разъехались по соседним городам. Тот, конечно, прилетел под утро и сразу поспешил к ним, но в вечер накануне они остались одни, вдвоем против целого мира. Пожилая акушерка на их удачу оказалась то ли лояльной к роженице, то ли достаточно традиционной, чтобы посчитать старшего брата в отсутствие супруга ответственным за женщину в тяжелом положении. А может, просто не желала тратить время на споры — только предупредила, что выгонит в случае осложнений или кесарева. Ему было так же страшно, как и сестре, но вида он подать не имел права. Она боялась потерять дочь, он — их обеих. Страшно было часами слушать нечеловеческие крики боли и чувствовать себя абсолютно беспомощным; страшно от вида новорожденной, слишком маленькой для младенца — сливового комка, отдаленно похожего на младенца; от того, как долго этот комок не издавал ни звука, как кто-то из медперсонала — он не помнил — растирал его со встревоженным видом и давал кислород, как отключалась каждую минуту его измученная ДинДин и сколько крови она потеряла в тот и последующие дни, не отпуская его от себя, пока была в сознании. И от собственных слез, когда это крохотное существо наконец пронзительно завопило и сморщило покрасневшее личико. От того, что руки ее еще почти сутки оставались странного серо-фиолетового оттенка, почти как глаза — темно-синее глубокое море. Она открыла их всего на секунду, когда ему на второй день дали ее подержать. Теперь они посветлели до льдистой, почти бесцветной голубизны, как у ее отца, в остальном же на его коленях восседал здоровый румяный ребенок с очаровательными материнскими щеками и живым взглядом неутомимого исследователя. После чаепития с тортом женщины отвели засыпающую Халису умываться и уложили в гостевой комнате, потому разговоры стали немного тише. — А чего твой оребушек такой молчаливый? — удивилась Динара, ухватив Даню под локоть и усадив подле себя за стол. — Он просто не умеет без мата разговаривать, — доверительно поделился с ней Беня. — А при тебе стесняется. — Да иди ты на ху… — запнулся тот сердито, затем ехидно-извиняющимся тоном продолжил — На хутор к курям. — А что это у тебя за кулончик висит? — отсмеявшись, полюбопытствовала она, ущипнув Имрана за бок. — Данечкин подарок, — он вытащил из ворота и позволил ей рассмотреть ладошку с сапфиром. — Это чтоб к нему не лезли всякие… — проворчал Даня. — Проходимцы, — закончила за него Динара. — Прелюбодеи. Негодники. — Стекляшки, — поправил тот. — Подарок! — хлопнул себя по лбу Вася. — Самое главное забыли! С гордым видом он вручил Имрану два пакета, от себя и жены, в веселой фрустрации прикрывшей лицо ладонью, и попросил не показывать сестре, чтобы не напугать. Динара выхватила ношу из его рук прежде, чем кто-либо успел отреагировать, разочарованно вздохнула: — И этим ты собирался меня пугать? — она развела руками. — Ты думаешь, мне дочь ангел Джибриль принес? Припомнив Ахмада с его присказкой, при виде мыла в форме довольно крупного полового члена Имран невольно расхохотался фальцетом. Во втором пакете обнаружилось хорошего качества постельное белье, явно от Наты, следом слово взял Стас: — Мы с Беней думали тебе взять козырный видеорегистратор… — Чтоб хоум-видео снимать, — пробормотал его лучший друг с саркастичной ухмылкой. — Но Данька сказал, у тебя есть. Поэтому мы ему платим обломом за облом, — он протянул Имрану перевязанную подарочной лентой, плотно набитую фотокнигу. — Компромат на твоего мужика. Угарный. Позорный. Конфиденциальный. Наслаждайся, желательно, без свидетелей. — Тебе ж сказали, без, — возмутился Даня попытке открыть презент. — Пиздуй в толкан и там… Ой. — А? — повернулась к нему Динара. — Что-то в ухо попало, не расслышала. — Соизволь удалиться в уборную, — поклонился тот издевательски. — Чтобы предаться самозабвенному рукоблудию на мои увековеченные супостатами фиаско. — Ого, — округлила она глаза. — Ты что, поэт? Эй, а почему содержание не соответствует обертке? — Чтоб не получать по е… — процедил он, снова споткнувшись. — Бальнику, — закончила она. — Динара! — ужаснулся Имран. — Танцор бальных танцев, ничего такого! О, оребушек! — она взяла его под руку и потащила в коридор. — Я тебе тоже кое-что привезла… Имран проводил его, затравленно озирающегося, смешливым взглядом, и вернулся к беседе с Натаном, с чего-то вдруг решившим, что ему обязательно надо забить бок шипастой розовой лозой. Припоминая с тоской свой первый и последний опыт с татуировкой, он вежливо улыбался и кивал, в уме помечая, что творческого юношу впредь разумнее избегать. Общение их, почти одностороннее, вдруг прервал изумленно-разгневанный, сдавленный Данин вопль из темной прихожей: — Так это ты всратая Стекляшка?! — Сам ты всратый, — возмутилась Динара. — Я думал, ты его бывший! — тихо взвизгнул тот. — Я точно не его бывший! — воскликнула она с чувством уязвленной гордости. — Я вообще-то, знаешь ли, неплохой портретист! У меня международные награды! И не по блату, а настоящие!.. Я фоторепортажи делала… Не все же тетю Мадину фоткать на фоне яблони, я и стильно могу… Не сразу сообразив, о чем они пререкаются, Имран почти заикал от веселья в конфузящей догадке, что бедный птенчик тайком обнаружил в Инстаграме неофициальный профиль сестры с его старыми фотографиями. «Стекляшкой» он ее прозвал, по всей видимости, из-за ника «glassriver», как она именовала любимый самодельный фильтр из обмазанного прозрачным лаком для ногтей куска стекла. Талантливая в захватывании момента, она с малого возраста без всяких подсказок и наук хорошо чувствовала кадр, поначалу рисовала, затем снимала на старую трофейную камеру, а в старших классах и вовсе заделалась неофициальным фотографом всех школьных мероприятий. Тренировалась поначалу на брате — ее единственной безропотной жертве, — затем на подругах, чаще пыталась повторить сюжеты, подсмотренные в журналах мод и альбомах по искусству. Не имея средств на их покупку, она листала их прямо в магазинах, запоминала позу, ракурс, свет и композицию, затем мучала его часами. Имран хорошо помнил те снимки, всю юность он помогал прятать их от мамы, затем сестра отдала их на хранение Юсе — тот всегда поддерживал ее тягу к любого рода искусству и подгонял технику и запчасти к ней. Каким образом Даня принял его ДинДин за «бывшего», сомнений не оставалось: вряд ли во всем регионе нашелся бы в те года еще один молодой человек семнадцати лет, готовый позировать кому-то в одном белье, прикрыв срамные места небрежным букетом, создающим впечатление, что одежды на нем нет вовсе. Благо сестра пеклась о конфиденциальности и старалась никогда не снимать его лицо целиком. Тогда и на фотографиях, и в зеркалах он казался себе отвратительным и нескладным, полагал, что она просто тренируется и никогда никому не покажет этот ужас, так как понимает, насколько он некрасив. Тощий сутулый мальчишка с узкими плечами, торчащими костями, непропорционально длинными конечностями и расслабленно-отсутствующим видом. Теперь же, с высоты прожитых лет, он прекрасно представлял, как иногда на таких неловких подростков смотрят взрослые мужчины. В чем-то понимал их, даже если чаще тянулся к кому-то старше и физически крупнее себя — его беспокойный Даня комплекцией ушел не так далеко от подростковой угловатости и если не напрягался, то сквозь расслабленные мышцы легко проступали и ребра, и позвонки. В нем порой проглядывалась тень той же легкой потерянности, мечтательности во взгляде, обращенном в себя, необъяснимой хрупкой виктимности… Даня с Динарой тем временем продолжали вполголоса спорить: — Но почему ты фоткала брательника голым?! — Он был в шортах! Тридцать градусов на улице, ему что, в тулупе ходить дома?! Он за мной горшок мыл в детстве, купал меня, пеленал, потом даже подгузники менял… — У вас тогда были подгузники? — Нет, — она смутилась. — После родов. — А это не противоречит?.. Ну… Традициям… — Даня! Ты мальчик и живешь с ним жизнью супруга, че за вопросы, я не поняла?! По религии не противоречит, он передо мной дома может хоть голым ходить, если прикрылся от пояса до колен. По нашим обычаям немного противоречит, но видишь, перед тобой женатая женщина без платка? — Замужняя. — Ну, и чего не возмущаешься? Я ж вроде как твоя сестра теперь! — Чтоб пиздов не получить… — Вот-вот. — Данечка, — вмешался Имран со вздохом. — Сорян! — спохватился тот. — Тумаков! Смачного пенделя! Во избежание рукоприкладства! Как я сам не допер?.. Тупо по переписке. Все эти твои «чмоки», «пойду спатки», «как делишки», сердечки… Я там себе этого Изю таким пидарасом напредставлял… — Ты знаешь про Ису? — шепотом изумилась Динара. — И его, и этого… Как его… Предыдущего, — огорошил их Даня. — В смысле?.. — нахмурилась девушка. — Братик, у тебя разве кто-то был до него?.. — Что вы тут одни шепчетесь, пойдемте за стол, мне там одному неловко, — Имран поспешил обнять обоих за плечи, подталкивая к гостиной, и пообещал себе переговорить с ними по отдельности, чтобы не спровоцировать очередной виток ненужной драмы. Привезенные Динарой фотографии быстро разошлись по рукам, однако ничего спорного среди них не обнаружилось: художественные портреты никому из Даниных друзей не знакомых персон, случайные прохожие, городские и дикие пейзажи мешались с живыми кадрами с концертов и празднеств или из повседневности, вызывающими ностальгическое умиление. Вот он сидит за роялем, аккуратно причесанный и в чуть великоватом черном костюме, с изумленным польщением на лице. Вот радостно смеется с пышным букетом золотистых лилий на школьном выпускном под бело-красно-желтым флагом, а вот уже заканчивает университет со сдержанной улыбкой и бордовыми розами под бело-красно-зеленым. Вот обедает дома, во Владике, в свои двадцать, только вернувшись из армии — подтянутый, рельефный, бледный до синевы, с испуганными, широко распахнутыми глазами и сантиметровым ежиком. Вот любимая бабушка, мама, сестры, дяди, тети, давно позабытые друзья, добрые соседи, веселые одноклассники, остроумные однокурсницы, старая кошка Розы, молодой Юсуп, красивый, как принц из сказки. — Отца и второго брата не стало, когда я еще была совсем маленькая, — делилась она негромко с сочувственно кивающей Натой. — Мы с мамой никак не могли найти фото после похорон, перерыли весь дом, еще когда он был целый, и я тогда решила, что должна учесть и исправить эту ошибку в будущем. И стала искать любые возможности фотографировать всех, кого люблю. Братика любила больше всех, поэтому и фоткала больше всех. — Дина, ты просто талантище, — восхищалась та. — Ты могла быть стать здесь очень востребованным специалистом. Ты не представляешь, как сложно найти хорошего фотографа, даже в миллионнике… Доверив сестру гостеприимному семейству Азаренко, Имран с «женихом», как определила Даню Динара, отчалили только во втором часу ночи, вымотанные и оттого молчаливые. Уже в постели тот с несколько обиженным видом подлез под него и потребовал краткой близости, затем обнял за талию и притих, однако оба долго не могли уснуть, несмотря на усталость, и лежали рядом, иногда прерывая тишину краткими диалогами. Даня больше про себя, но иногда вслух все что-то осмысливал, строил планы по поиску подходящего жилья с детским садом поближе, подработок для фотохудожника или дипломированного педагога по вокалу, рассуждал, что Зоя могла бы помочь влиться в среду, порекомендовать по сарафанному радио, поделиться учениками. Он фантазировал о ремонте, мысленно уже закупал материалы, сквозь наступающую дрему выбирал обои в детскую, намереваясь уговорить Халису нанести на каждую стену разный рисунок, как сам когда-то мечтал. Думы его, приземленные и бытовые, нацеленные на эффективный результат, отзывались в груди Имрана благодарным теплом. Сам он глядел в потолок, не моргая, и изредка повторял «угу», глотая непрекращающиеся слезы, объяснить которые не брался даже себе. Рахиль бы сказала, что он слишком растроган, так как сильно соскучился по сестре, по семье в целом, по дому, по родине, ведь Динара — все равно что материальный лоскут ожившего прошлого, только другой его версии, ее собственной, спокойнее и в целом счастливее. В которой теперь присутствовал собственный дом, очаг, семья, Халиса, в меру порядочный муж, многочисленные родственники, на редкость адекватная бабушка — мать Юсупа, готовая помогать без упреков и часто встающая на сторону невестки… В ее мире блудный брат был волен в любой момент приехать и погостить или даже остаться, что могло ему помешать?.. Жить как прежде, дружным широким кругом близкой и дальней родни. Джеффри — спроси кто его мнения, — наверняка не стал бы копать глубоко и нашел бы причину в накопленном психическом напряжении, какое нельзя бесконечно игнорировать. День и вправду выдался по-настоящему тяжелый, эмоционально выматывающий, и теперь тело реагировало, открывая шлюзы, сбрасывая излишки воды, чтобы не захлебнуться в потоке противоречивых чувств. Джабраил, самый честный и прямой в их разношерстной компании, разложил бы по фактам, что настоящая причина этих слез — все те же страхи. Что все слишком скоро закончится и вернется на круги своя, что вот-вот за своим по праву явится главный антигерой их истории, что даже вместе они — слишком слабые, жалкие и немощные, чтобы что-то противопоставить ему. Что он сам, своими руками выдал родную сестру садисту, невинную чистую душу — подонку и извергу, только чудом до сих пор не уронившему перед ней золоченую маску. Джаба всегда винил во всем его и себя, ненавидя Рахиль и презирая Джеффри, по его мнению, не способных нести ответственность; Имран же мысленно просил его заткнуться, старался вслушиваться в Данино все более бессвязное бормотание и ловил себя на незатейливом и горьком желании в этот момент лежать не рядом с бубнящим воробушком, с которым кое-как состыковался телесно, но никак не находил общего языка, а с милой ДинДин, как это бывало двадцать или двадцать пять лет назад. Она тайком пробиралась в его постель, залезала под бок, просила рассказать сказку, жалась доверчиво, дралась и разговаривала во сне, отбирала одеяло, не хотела просыпаться… И вместе с тем своим прерывистом сном в его руках придавала жизни бесценный смысл, необъяснимое ощущение безопасности, покоя, надежно укрытого тыла. Они и в двадцать, и ближе к его тридцати, если ночевали в одной постели, то неизменно в обнимку, привычные один к другому, способные уснуть крепко под сопение друг друга, игнорировать пинки и прочие неудобства. Он многое отдал бы, чтобы оказаться сейчас хотя бы на полу возле ее кровати. Утром Даня первым делом отпросился с работы у Селина, затем позвонил матери и доложил о форс-мажоре, значительно все приукрасив и доведя на словах практически до семейной катастрофы. Та в своей манере слезно запричитала в отчаянном сострадании и предсказуемо затребовала новоявленную родственницу под свою опеку с предлогом, что сам Даня живет у кавалера, как нахлебница. С этим утверждением Имран бы спорить не стал: не так сильно ему мешало само присутствие любовника, как двойная нагрузка по стирке и уборке, а также дополнительное лицо в очереди в уборную. Видимо, как всякий до тридцати живущий с мамой человек, наивный птенчик свято верил, что пыль вытирает себя сама, а одежда из комков превращаются в чистые стопки не иначе как силой мысли. Выслушивая его четкие, структурированные, долгосрочные, а главное, вполне реалистичные вне контекста планы, Имран невольно раздражался от мысли, с чего он так хорош в налаживании чужих жизней и совершенно ничего не способен организовать в своей собственной. Постфактум он с ленивым любопытством отмечал, что компания Даниных друзей — сборище социально настолько разношерстное, что представить их рядом вне купчинских дворов было непросто. Ната с супругом, до сих пор ищущим себя, вращалась в кругах заметно выше среднего, даже будучи основным кормильцем в семье; Стас производил впечатление ушлого дельца, оперирующего суммами некрупными и берущего количеством; Беня, судя по адресу, в свои тридцать также до сих пор проживал с родителями и работал за копейки кем-то вроде инструктора по фитнесу; Натан происходил из крепко стоящей на ногах семьи и достойно зарабатывал татуировкой, хотя вел себя очень скромно и все свободные средства спускал на помощь бездомным животным. Даня же… Не подвернись Имрану волей случая Дамтин — до сих пор, вероятно, сбывал бы на интернет-барахолках неуместные подарки от какого-нибудь возрастного поклонника. И все же, несмотря на разный достаток и образ жизни, каким-то чудом эти люди до сих пор проводили досуг вместе. К прибытию невестки, нагруженной удвоенной после визита к Нате поклажей, Зоя совершила в комнате сына переворот: так утрамбовала его вещи, равномерно размазанные по полкам и ящикам, что те теперь занимали четверть прежнего пространства. После совершила экспресс-уборку и принялась за готовку. Имран с порога рассыпался в благодарностях, чуть ли не целуя руки своей не то теще, не то свекрови, пока та заверяла, утирая слезинки, что он теперь тоже ей как второй сын, а Динара, соответственно, дочь, да еще и с готовой внучкой, о которой она всегда так мечтала, но до сих пор не сложилось. ДинДин, всегда легко находившая общий язык со старшими женщинами, без видимых усилий смирила нрав и сразу же принялась хлопотать, копируя ее манеры; их же с Даней отправили разбираться со старой скрипучей кроватью, которую следовало вынести на помойку, а после отправиться на Дыбенко за новой, двуспальной, на какой могли без неудобств переночевать двое взрослых. Дальнейшим пунктом плана следовал продуктовый магазин и вечернее застолье в честь вчерашнего дня рождения с очередным, уже четвертым за сутки тортом, благо список желаний Имрана за ночь обновился и пополнился. — У вас с братом одна улыбка, — доносился с кухни умиленный голос Зои. — Нам с детства часто говорили, что мы похожи, — тихо смеялась Динара. — Я все не понимала, как так? Он всегда был такой длинный и тонкий, как аист, а я маленькая и круглая, как курочка… Они едва поместились впятером на небольшой кухне, проиллюстрировав живьем выражение «В тесноте, да не в обиде», перезнакомились официально, позавтракали, посмеялись, поплакали, пообнимались, уложили малышку подремать, еще немного посплетничали, затем выпроводили мужскую половину компании за дверь. — Даже не думай, — попытался взбрыкнуть Даня, садясь в машину. — Только не в Ике... — В Икею, — отрезал Имран, слишком перегруженный эмоциями, чтобы распыляться на бессистемные поиски мебели. — Нет. — Я заплачу. — Там не мебель, а хлипкое говнище, через год развалится к хуям, — запричитал тот. — Есть нормальные магазы с крепкими кроватями, а не этой хуетой, на которую дунешь и... — Данечка… — Нам опять придется ебаться на полу, я не хочу на полу, меня заебало мордой в ковер, я хочу мордой в матрас, я взрослый человек… — Данечка, Икея тут, на Дыбенко, нам удобнее туда, и собрать сразу не проблема, — не слушая его нытье, Имран вырулил по намеченному маршруту. — Булка, блядь… — встрепенулся он. — Я те че, пару досок не соберу?.. — Я тоже хочу поиграть в конструктор. — Ну погнали за Лего! — Я хочу большой. — Ты ща серьезно?.. — Да, — Имрану сделалось смешно от беспомощного выражения на его лице. — Да похуй, — махнул рукой Даня. — Пиздуем в эту твою ебаную Икею, чтоб под твоей жопой кровать проломилась среди ночи. — Я буду кушать меньше тортиков, и все обойдется, — невозмутимо пообещал он. В одном гневливый воробушек был прав: он и правда заметил, что за последний месяц еще пуще раздобрел на тещиных харчах, заезжая к ней через день-два на ужин. Не привыкшая к столь долгому отсутствию сына, Зоя по нескольку раз в неделю зазывала обоих к себе, угощала домашней стряпней и вручала с собой щедрую добавку. Отказываться Имран не находил в себе дерзости, да и за укутанные полотенцем блины готов был поступиться юношеской талией. В благодарность он привозил ей в избытке продуктов, чем замыкал порочный круг чревоугодия, и в середине октября уже застегивал ремень на следующую дырку. Как ни странно, впервые в жизни подобные перемены его не особенно заботили: Даня до сих пор не жаловался, да и если бы пожаловался, услышал бы в ответ, что насильно в коммуналке его никто не держит, а пресс его любвеобильного товарища Игорька по прежнему сух и горяч. Меж тем сам птенчик поражал его парадоксальными физическими качествами. Внешне смахивал он на человека, который целиком весит как две небольшие гири, и напоминал сухого и дрыщеватого Джабу, порой даже Джеффри с его торчащими тазовыми костями, питающегося в основном коктейлями и способного позабыть о еде на несколько суток; на практике же оказался заметно сильнее своей «булки» — по крайней мере во всем, что касалось пальцев, предплечий и плеч. Мелкий рост и подростковая худоба вводили в заблуждение, однако, по всей видимости, работа его являлась эквивалентом спортзала. А может, секрет крылся в ментальной готовности приложить усилие — перетерпеть боль, поверить в себя, игнорировать мелкие раны на руках. Сам Имран переживал от малейшей мозоли или даже из-за следов от пакетов на ладонях, с малых лет привыкший беречь кисти как основной рабочий инструмент. За милую душу Даня точил все, что он ставил перед ним на стол, хотя в кафе, ресторанах, у матери или даже у кулинара-маэстро Васи ковырялся угрюмо в тарелке, не щадя ничьих чувств. При визуально скромной мышечной массе он мог запросто поднять и закинуть Имрана на постель, причем без особого напряжения, чему тот даже немного завидовал и потому не особо старался забирать у него тяжести. Включая несчастную икеевскую кровать за двенадцать тысяч, на которой они час спустя лежали посреди выставленной на втором этаже экспозиции. — Че, елдищу свою в Данечку запихал, думаешь, терь и эту хуевину в шкодину запихнешь? — ворчал Даня, все еще сердитый на его выбор. — Ага, — улыбался он довольно. — Опустим спинки, ты будешь сзади, придержишь. В крайнем случае откроем заднюю и привяжем. — Буду сзади, — повторил он скептически. — Придерживать. Привяжем, опустим… Умеешь, падла, уговаривать… — Наглый воробушек, — подмигнул ему Имран, расхохотавшись от двусмысленности. — Оребушек, — поправил тот. — Вот скажи… Эти шведы, они ж типа любят всяких пидорюг? Если я тя щас засосу, нам скинут пару косарей? — Скорее, накинут в отделении, — хмыкнул он. — Жаль, ты не телка, — вздохнул Даня. — Будь я телкой, я бы сейчас не по магазинам гулял, а сидел дома, стирал, убирал, пылесосил… — Ты и так это делаешь. — Действительно! — Имран постарался добавить в интонацию побольше сарказма. — Мне норм. — Кто бы сомневался?! — Давай ты будешь красивый, делать дома уют и еду, а я работать? — предложил он, не чуя подвоха. — Я и так красивый. — Можешь еще полдня каких-нибудь долбоебов из музыкалки гонять, если те скучно, я не возражаю. — Давай, — фыркнул Имран, про себя возразив, что самоотверженной птахе придется для такого расклада не плитку на халтурах класть, а руководить строительной фирмой, затем кинуть вкладчиков и сбежать с миллионами в банановую республику. Оставлять сестру и племянницу с Зоей он почему-то совсем не боялся, тогда как поездка с ней даже в ближайший супермаркет на каких-то полчаса ощущалась как настоящее испытание, и причина стала понятна не сразу. Не то чтобы он боялся, что Динара не поладит с Даней, хотя в случае настоящего форс-мажора реакцию того предсказать затруднялся… Интуиция, однако, не подвела: занося пакеты в парадную, он заметил боковым зрением знакомую серую фигуру, которую неосознанно искал глазами все утро. Проводив Зою до дверей квартиры, он сделал вид, что забыл что-то в машине, радуясь, что все ее окна выходят на противоположную сторону. Свояк стоял возле безликого черного «Ауди» с местными номерами, сунув руки в карманы, и спокойно выжидал, прекрасно зная, что у него не хватит смелости проигнорировать визит. — Салам, — Имран протянул руку, не дожидаясь, пока он перехватит инициативу в диалоге. — Хорошо выглядишь, — Юсуп пожал ее с оценивающей полуулыбкой. — Как порядочный человек. — Слушай, — он встал к нему вплотную, положив ладонь на плечо. — Недельку погуляй, а? Отвлекись от дел, расслабься, куда-нибудь сходи. В сауну, например. Здесь есть чем заняться. Тот усмехнулся ему в лицо — без злобы, светлые глаза не отразили ничего, кроме снисходительного умиления. — Лучше давай без свидетелей встретимся, — кроме усталости в голосе послышалась легкая насмешка и где-то глубоко за ней — как будто бы эхо запоздалой вины. — Зачем? — Вместе пообедать. — Ну тогда наверх пошли, у нас плов будет. — Наконец открыто поговорить. — О чем? — Имран прыснул несдержанно, рассудив, что Юсуп и «открыто» — понятия почти взаимоисключающие. Он ожидал, что тот ответит справедливым обвинением или хотя бы по делу, скажет о жене, о ребенке, об отъезде без скандалов, снова о порядочности, обычаях, правилах… — Примириться, — свояк решил удивить его. — Друг с другом и с… Нашей реальностью. Имран с минуту смотрел ему в глаза, не нуждаюсь даже в комментариях Джабраила, чтобы считать ключевое намерение, но не выдержал и сам тихо захохотал. В ледяных радужках на долю секунды мелькнуло раздражение, но Юсуп все так же терпеливо ждал, вызывая зависть своим хладнокровием, тогда как в его собственной голове уже зарождался очередной «гениальный» сватовской план. Изобразив краткое сомнение, он согласился и предложил пересечься в достаточно претенциозном ресторанчике, где когда-то любил бывать, удовлетворенно отметил торжество в едва заметной улыбке и еще полдня никак не мог перестать подло хихикать, допуская, что противник принял его радость за ликование от возможности вновь уединиться. Похоже, Юсуп судил по себе и все еще верил, что он способен бесконечно предавать сестру и себя — «И своего воробушка», добавила Рахиль, — и готов был сказать что угодно, лишь бы снова закрепить свои права и использовать по изначальному предназначению… Но у Имрана имелся иной план. Не заходя в парадную, он сел обратно в машину, понаблюдал сквозь заднее стекло, как выезжает со двора черная «Ауди», и с широкой ухмылкой набрал Игоря. — С Даней все окей? — несмотря на сонный и сердитый голос, тот ответил подозрительно быстро, чем навел на мысль, что номер все-таки сохранил. — Более чем, — проворковал он. — Таки шалом, шалава моя. — На хуй дорогу что ли ремонтируют, я не понял? — взвился Игорь в ответ на приветствие. — А я тебе обносков придержал. Погоди, не вешай, у тебя такого еще не было! — У тебя со слухом плохо или с восприятием?! Слышишь, на хуй иди, психопатина! — завопил динамик перед тем, как на линии раздались короткие гудки. Имран терпеливо подождал, пока он переварит информацию, и не ошибся, через минуту приняв входящий вызов. — Ладно, — среди скепсиса закрался подозрительный интерес. — Выкладывай. — И что заставило тебя передумать? — Скука. — Невеста не развлекает? — он хмыкнул злорадно, но спохватился, заслышав глубокий вдох. — Ну все, все… К делу. Помнишь тот ресторанчик, где ты мне… — Да, — резко перебил его Игорь. — Ну? — Короче, наведи марафет как на бал, завтра около пяти… — Я занят. — Сядешь за столик в углу у окна, потом пойдешь поссать и случайно заметишь меня. Сделаешь вид, что мы старые приятели, сядешь к нам, и я тебя познакомлю с одним очень щедрым папиком… — Ты понимаешь, как сейчас подставляешь сестру? — Джаба утомленно уставился на него сквозь зеркало заднего вида, не скрывая, что считает его безнадежным. Имран легко отмахнулся от него неозвученным аргументом, что этот парень — тот еще ипохондрик и скорее удавится, чем влезет на чей-то член без резинки. Кроме того, он отлично вписывался в искомый типаж — бледный, астеничный, подтянутый, с аккуратным черноглазым лицом, чуть моложе Джабраила, да и в целом весьма привлекательный. Такой же битый и драматичный, только без общего деструктивного прошлого и намного менее хитрый — идеальная жертва для Юсиных ласковых когтей. На фоне наевшего щеки и бока, показательно усталого и заметно постаревшего Имрана он смотрелся бы исключительно выгодно. — Что за рыбка? — уточнил Игорь после недолгих раздумий. — Погугли по фамилии. Только подотри запрос. — Знаю, не идиот. Отказа он не ожидал. Во-первых, в свои почти сорок Юсуп объективно оставался исключительным красавцем, и на месте Динары мечтала бы оказаться любая девушка региона. Во-вторых, он был вхож в кулуары и обладал доступом к казне, а таких у Игоря еще не водилось, грех было упускать птицу существенно выше его обычного полета. — Это твой бывший? — вопрос прозвучал с нескрываемой завистью. — Нет, — соврать оказалось легко. — Не совсем. Но я хочу перенаправить его интерес на тебя, ты в его вкусе. Короче, сядешь к нам, я вас представлю, сделаешь вид, что ты мой хороший знакомый. Потом мне позвонят и я убегу из-за срочных дел. Твоя задача — не дать ему сразу. Он любит, когда ломаются, но так, чтоб можно было продавить, вполсилы. Про опыт не говори, он не оценит. Расскажи про невесту, что она ангел во плоти, как сильно ты ее уважаешь и ценишь, это будет пикантная изюминка. Можешь нагнать что-то типа — я не уверен, что влюблен в нее, но она такая хорошая девушка… Поддай драмы. Но не переигрывай! Чем ты более невинная овца, тем лучше. Сосать не умеешь, но быстро учишься, весь такой правильный, очко болит, стыдно-стремно, но не можешь устоять перед его неотразимостью. Опыт с парнями был в юности, потом я пытался тебя выебать, но ты меня отшил. Все, он твой. Если будешь хорошей девочкой и понравишься, юзай в хвост и в гриву, он щедрый, любит понтоваться и спасать Золушек, так что проси, что хочешь. — Ты теперь за бордель-маман? — Ну? Ты в деле? — Ну не знаю… — Ладно, забей, позвоню Карену, — откровенно блефуя, Имран никому больше не собирался звонить и искренне считал, что Карен такой подставы не заслуживает. — Окей, хорошо, я приду, — сдался оппонент. — Чем он тебе так насолил? — Долгая история. Ну давай, до завтра. Сладкий. Еще раз послав напоследок, Игорь снова первым сбросил вызов, оставив Имрана глубоко удовлетворенным тем, как ладно складывалась очередная сводническая авантюра. По его прогнозам существовала небольшая вероятность, что пара эта сойдется — два сверхлживых индивида, прирожденные театралы и прожженные циники, чем не дуэт с небес? Если, конечно, примут правила друг друга. Под влиянием своей среды Игорь походил на диву, все глубже погружающуюся в экзистенциальный ужас от своего тридцатилетия и неминуемой одинокой старости. Как разумный прагматик, он даже задумал обзавестись «бородой», понимая, чем обыкновенно все заканчивается для таких, как он — кто до седых волос желал оставаться «папочкиными принцессами»… Но почему-то искал папочек среди таких же принцесс, только в предыдущем поколении. Чрезвычайно довольного, его несколько озадачила реакция Джабраила: тот глядел перед собой пустыми глазами и часто сглатывал, смаргивая влагу с ресниц. Вероятно, потому, что Имран впервые без прикрас позволил ему посмотреть на своего драгоценного Юсю со стороны, как и на их динамику, и на его собственную роль в этом спектакле, которую так легко мог отыграть кто-то вроде Игоря или Карена. Увы, наивный Джаба ее прожил от первого и до последнего кадра, Имран же только что все это обесценил кратким либретто и бесталанной актрисой на первом плане, но жалеть его не собирался: в конце концов, прошло достаточно времени, чтобы отгоревать их мертворожденный роман. Поднявшись в квартиру, он позабавился от совпадения, заслышав кухонную беседу быстро притершихся друг к другу Дани с Динарой. Те как раз перемывали кости свояку: — Не такой уж он и гад, — рассуждала она задумчиво. — Хорошо зарабатывает, хорошая репутация, и наши семьи очень давно дружны, они с братом... — Друзья? — от вопроса дыхнуло такой неприкрытой издевкой, что он поспешил вмешаться, пообещав себе провести для любовника ликбез о том, что женщин нельзя вмешивать в их личные неприглядные интриги, в особенности тех, кто и без того в уязвимом положении. Прежде, чем он успел раскрыть рот, Даня пристал к ней с новой чередой вопросов, требуя пояснить за семейную иерархию. — Смотри, тут не все так просто, — последовательно рассказывала ему Динара. — Нас трое детей, Роза, брат и я, плюс наши супруги. Для каждой отдельной ячейки глава — это муж. Формально, если мы собрались все вместе, глава — это старший мужчина, то есть мой муж. Роза хоть и старшая, но ее Аланчик младше Юси на два года и в целом такой очень спокойный парень, менее традиционный. Плюс его семья — все городские и христиане. Для мамы в рамках семьи старший мужчина — это братик, так как он кровная родня. Но по факту глава семьи — это именно мама, ее даже Юся сердить боится. Единственный, кто ею вертит, как хочет, это Халиса. — Сложно, — подытожил он, опасливо оглянувшись на свою хлопочущую у плиты мать. — У нас попроще. Весь оставшийся день был проведен в приятной, уютной суете: женщины смеялись на кухне, Зоя периодически выдавала сыну поручения, Имрана отрядили смотреть за племянницей, чему он неимоверно радовался, разучивая с ней простые мелодии на «Ноктюрне» и поражаясь, как быстро она все схватывает. За ужином перед ним снова зажгли свечи, и он попросил мироздание изобрести какой-нибудь бескровный способ сохранить подольше дивное чувство нерушимой семейности, хотя бы в этом же составе — с теми, кто по-настоящему дорог ему и дорожит им. Вечером перед отбытием в коммуналку они зашли попрощаться к уже переодетой в пижаму Халисе, и пока Имран с ней ворковал, Даня достал ей с антресоли толстый красный переплет с мифами народов мира и яркими иллюстрациями. — Спасибо, — она робко обратилась к нему по-русски. — Ты хороший. В прихожей, прощаясь до завтра почти наедине — не считая его, — Имран позволил себе подольше прижимать к себе сестру, наслаждаясь ее мягкими, теплыми объятиями, неизменно пахнущими домом и детством. Возможно, даже слишком долго, но все, чего он так неистово желал последние сутки — уткнуться носом в ее волосы и просидеть так где-нибудь в углу пару часов, успокаиваясь. — Эй, ДинДинка, — бесцеремонно прервал их Даня. — Отлепись от него, это мой мужик. Он же твоего мужика не трогает… Имран впервые позволил себе посмотреть на него с неприкрытой злостью и увидел в синих глазах ответный испуг и смущение. Его не покидала уверенность, что тот продолжает намекать специально, а потому нуждается в неотложной воспитательной беседе. — По логике параллели это ты должен был его трогать, а не он, — Динара хихикнула, подтрунивая без задней мысли, но отпустила брата с видимым сожалением. — Она не в курсе, — сев в машину, он повернулся к Дане строго, не спеша выезжать. — Следи за языком. — Понял, усек, — тот старательно избегал его взгляда. — Сорян… — Ты сознаешь, что эта информация может лишить меня последнего близкого человека? Ты специально это делаешь? — Нет, просто тупанул, — голос стал совсем тихим. Возвращались они в гнетущем молчании, хотя Имран справился с гневом за считанные минуты и вернулся в привычное равновесие. Легкая тревога не оставляла его, и все же он надеялся, что Динара не настолько сумасшедшая, чтобы поверить в такой абсурд, как… правда. — Эй, — Даня поймал его за руку в темном проезде. — Предпоследний. — Ты о чем? — Она не последний близкий тебе человек, — он полез в объятие и спрятал лицо в воротнике его куртки. — Прошу тебя, будь осторожнее, — смягчившись, Имран погладил его по волосам, почему-то уверенный, что он послушает. — Она — все, что у меня осталось от семьи. Я не хочу ломать ее жизнь из-за своих ошибок. Около часа спустя, пригревшись у него под боком и видя, что он не может уснуть, Даня снова взялся за расспросы: — Тебе херово тут без семьи? — Да, — не видя его пытливого лица, говорить о таком было проще. — И нельзя вернуться? — Нельзя. — Ты совсем с мамкой не контачишь? — Мы один раз говорили по телефону. В начале лета. Она хочет, чтобы я женился. — Ты сам сказал ей?.. — он не окончил вопрос, и без того очевидный, только попытался обнять крепче. — Мне не оставили выбора. — Это как? — Свояк сдал. Отцу моего на тот момент партнера. — Этот твой Хуюся?.. — Там был уважаемый в городе человек. Он с братьями пришел к матери и попросил взять на себя ответственность. Она потребовала, чтобы я женился. На ком угодно, хоть на христианке, это все равно был бы меньший ущерб. Я отказался. — У них были доказательства? — Это вопрос авторитета семьи, в них нет нужды. Слова достаточно. Мы с ней поспорили, наговорили друг другу много ненужных вещей… — Например? — Что ей не следовало рожать меня. Что я, как это сказать… Яблоко от яблони. За всю жизнь не принес ничего, кроме позора. Что всем интересно, за какие грехи Аллах отнял у нее мужа и сына, но оставил меня. Забирал бы уже всех комплектом… Что надо было придушить меня в колыбели. — Это ее слова?.. — Нет, мои, — Имран вздохнул глубоко, чувствуя странное облегчение в откровенном признании факта собственной неправоты. — Это было глупо и жестоко. — А что она ответила? — Ничего, просто плакала. — Ты извинился? — Да. Летом. Часть меня стыдится этих слов. Другая часть считает их справедливыми. Я не просил, чтобы меня рожали. Всем было бы лучше, если бы они приняли другое решение. Но она и так это знает. — Эй… это хуевые мысли, — выждав минуту, заключил Даня. — Я не хочу, чтобы ты так думал. «Какое мне дело, чего ты хочешь, глупая птаха», — прикрыв глаза, огрызнулся он в уме. — Мир без тебя — какая-то параша, — добавил тот, поцеловав его в ключицу, затем устроил голову на груди и притих. С утра, выпроводив его на работу, Имран поехал к Зое навестить сестру, завез им продуктов, пирожных и куклу-принцессу в ярком платье для Халисы, которую выбирал изнуряюще долго, пытаясь отыскать в ряду полуголых девиц самую одетую. Прослезился от восхищения, выслушав целых восемь тактов «Лунного света» Дебюсси, сыгранных ею почти без ошибок — упрощенную версию они вместе пытались разучить накануне, — признал Зоино педагогическое мастерство, снова пообнимался с сестрой, собирающейся вечером с Натой «на капучино» и отчалил «на работу». Вернулся в коммуналку, порыскал по комнате в поисках самой замызганной футболки, пораскинул мозгами и натянул Данину, еще не стираную, с характерным амбре с нотами пота, грунтовки и обойного клея. Специально заправил ее в джинсы и затянул ремень потуже, готовый вытерпеть дискомфорт ради шарма; надел старые кроссовки, накинул мятый пиджак, нацепил на голову кепку и перед выходом взглянул в зеркало с долей ехидства — в подобном туалете его легко было принять за средневозрастного продавца арбузов. Приехав в ресторан с небольшим опозданием, у входа он для пущего эффекта выкурил стянутую у Артушки крепкую сигарету и раскрошил окурок пальцами, чтобы наверняка пованивать. Юсуп никогда не любил громкого панибратства и вполне успешно пытался приучить его к сдержанности и достоинству, потому, увидев его за столиком, Имран закричал радостно «Э-э!», раскинул руки с широкой улыбкой, бодро подошел, пожал крепко руку и еще крепче обнял, с силой похлопав по спине. Игорь, к его облегчению, уже устроился в условленном углу и слегка испуганно на него покосился, что придало ему уверенности и азарта. — Брат, дорогой, как ты, как здоровье, как семья? — начала он с удара под дых, вербального и телесного, не ожидая, что Юсуп в ответ изумленно вскинет брови, затем засмеется вполне искренне, оценив иронию. Подозвав официанта бесцеремонным жестом, он заказал рульку и пиво, чтобы окончательно окружить себя и визави невыносимыми ароматами, и насладился разнообразием мимики каменного истукана в острова Пасхи. — Ну, рассказывай, голубчик мой, что там нового на родине случилось? — заведя руки за голову, он откинулся на спинку стула. — Как вы там, без меня не заскучали? — Не борзей, — тихо попросил Юсуп, так и не выбрав, каким выражением лица реагировать. — Что это за спектакль? — Ай, родной мой! — цокнул Имран, покачав головой. — Что ты такое говоришь? Ну? Рассказывай! Как у мамы дела? Сестра сказала, вы бассейн поставили, как в кино. А забор хоть повысили? А то неудобно перед соседями… — Лягушатник для ребенка. — Ну да, ну да… Ну так а мать твоя как, мое уважение? Святая женщина, дай Аллах ей здоровья… — Все нормально, уже дал. — А что дядя Муса, как у него дела? Ты ж в Москве был, да? Музеи видел? Он вроде машину новую взял, как тебе, не простовата? — Ты что, пьяный? — Юсуп сложил локти на столе и наклонился к нему. — Бисмилля, — округлил он глаза. — Как ты такое мог подумать? — У кого ночевал? — тот оглядел его неодобрительно. — Какое ночевал, работал! На ноги встал, здоровье поправил, плечи немного расправил, денег хватает, хорошо кушаю, хорошо живу, — он погладил себя по животу. — Не жизнь, а благословение! — Твоя машина всю ночь стояла, кем ты работал? — Опять в следака играешь? — он рассмеялся громко. — Рикшей, на велосипеде с прицепом, знаешь, как в Индии? Юсуп долго смотрел на него, не моргая, затем чуть улыбнулся в притворной капитуляции: — Я по тебе скучал. — Ну что ты, драгоценный мой, в самом деле, — Имран наклонился к нему навстречу, обдав табачным духом. — А чего в гости тогда не заезжал? Я же недалеко, буквально в двух шагах. Маму, жену, дочку взял бы, я бы вас покатал, развод мостов бы посмотрели, дворцы, залив… Петергоф, что за город! Как картина. Ай, ну да, работа у тебя, надо всех чертей переловить, родину от скверны очистить… Но ты обращайся, если что, мой дом — твой дом. Мы же семья, верно? — Ты мне угрожаешь, я не понимаю? — Чем?! — расхохотался Джаба за соседним столом. — Поклепом? Товарищ эмир, ваш цепной пес отбился от рук и бегает за котами, будьте добры подтянуть ошейник!.. — За кого ты меня принимаешь? — оскорбился Имран, понизив голос. — Ты же мне брат! Так о чем ты поговорить хотел? Открыто. — Не уверен, что с тобой в таком состоянии можно разговаривать. — Ну ты попробуй, чем шайтан не шутит? Он поблагодарил официантку за свою рульку, проводил долгим и, как он полагал, сальным взглядом и взялся за приборы, не дожидаясь приглашения. Юсуп, как он и полагал, заметил это и чуть нахмурился. — Что? — он возмущенно взмахнул вилкой с наколотым на нее куском свинины в опасной близости от его лица. — Этих же можно? Все так делают. Так о чем мы будем говорить? О Динаре? С какой реальностью ты хотел мириться? — Не с этой, — тот указал на него раскрытой ладонью. — А что не так? — вскинул он брови. — Ты скажи, я поправлю. — Ты от меня за очередной маской спрятался? — Да я просто ем, — он пожал плечами. — Всю ночь не ем, весь день не сплю… Выдержка! — Ты бы лучше следил за питанием, — Юсуп скользнул взглядом на его ремень. — Ой, на антидепрессантах всегда набираешь, — поделился Имран доверительно. — Волшебные пилюли, я тебе скажу. Рекомендую. Хожу, жизни радуюсь, улыбаюсь, все вокруг такие добрые, не мир, а сплошная радуга. — Давно? — С весны еще, очень советую, особенно когда стресс на работе, — он отхлебнул пива с раздражающим звуком и подмигнул. — Ты обедать-то будешь? Не бойся, я тебе ничего подсыпать не буду, твои честь и достоинство в безопасности. — Я сюда летел не для того, чтобы с тобой пререкаться. — А за женой. — Я перед тобой извиниться хотел. — Это что-то новенькое, — Джабраил заинтересованно вскинул голову. — За что, мне любопытно? — Да брось! — Имран широко развел руки. — Как там говорят? Если бьют, значит, любят. — Не за то. — А за что? — Джаба начинал все больше мешать ему своим шипением. — За раннее половое воспитание и экзамены экстерном? За все насилие, оскорбления, унижения? За ущерб здоровью? За предательство? За чистый садизм? За мать? За Динару? За Болотникова? Может быть, наконец, за Якуба? Не смей вестись, это просто очередной капкан. — Дорогой мой, — Имран отложил приборы, взял его за руки и заглянул в глаза. — Сердце свое не ломай, что было, то прошло. На все воля Аллаха. — Кто на тебя повлиял, я не пойму? — Юсуп откинулся назад и вырвал кисти из захвата, все с большим трудом скрывая злость. — Ты не поверишь, один имам, — оживился Имран, вернувшись к обеду. — Золотой человек! Из татар, в Соборной мечети. Такое сердце чистое, открытое, доброе, я как-то пришел к нему за советом и заслушался. Ты знаешь, я никогда особо верующим не был, но вдруг ошибаюсь? Человека без промахов не бывает, это известно. Как отец говорил, сердце, глаза и уши надо держать открытыми… Жалобно застонав, Джаба покрутил пальцем у виска и отвернулся, затем показал им обоим средние пальцы и кивнул на Игоря. Явная растерянность Юсупа отзывалась в душе Имрана тихим триумфом, и все же от беседы он слегка устал, а агент его на помощь не спешил, будто от удивления позабыл от договоренности. Смахнув локтем со стола нож в попытке почесать спину, он наклонился и с деланным восторгом «заметил» за собой знакомого. — Ого! Какие люди тут! Ссаныч! — он поднялся и подошел к тому, с размашистым рукопожатием притянул к себе и шепнул на ухо. — Не верю. — От тебя несет, — очаровательно улыбнулся ему Игорь, скромно потупив глаза, будто заранее вошел в роль. Он аккуратно закрыл ноутбук, за которым якобы работал, и позволил увести себя за стол к Юсупу, который снова восседал с добродушно-каменным лицом, скрывая за вежливостью очевидное недовольство. Заинтересованым он не выглядел, но Имран не оставлял надежд на шанс отвлечь и задержать в городе главную помеху его недолгого семейного счастья. Представив их друг другу как родственника и хорошего приятеля, с которым давно не виделся, он с навязчивым участием стал расспрашивать Игоря про предстоящую свадьбу и нарочито старался все внимание уделить ему, почти не отводя влюбленно-ревнивого взгляда. Беззастенчиво трогал его — то поглаживал по плечу, то нечаянно касался кисти, то задерживал руку на талии, — делая вид, что увлечен и имеет очень конкретный интерес. Он подозревал в этом парне талантливого актера, но не ожидал узреть перед собой в буквальном смысле другую личность: улыбчивый и стеснительный, тот терпел дискомфорт, розовел от неловкости и едва заметно старался отодвинуться от него все дальше вместе со стулом. Сам Имран легко поверил бы, не начнись их знакомство с потворства оральной фиксации этого типа, который впоследствии каждый раз ныл при встрече, что предпочел бы иметь дело только с его членом, без всего остального, ну или хотя бы с мешком на голове. Припоминая, как Юсуп когда-то вел себя с ним самим, Имран злонамеренно копировал его повадки и старательно изображал подавленное влечение, хотя играть особо не приходилось. Он действительно считал Игоря притягательным мужчиной, к тому же тот оделся с иголочки, в приталенную белую рубашку, чрезмерно зауженную, и обтягивающие зад светлые брюки. Все в нем казалось безупречным, от прически до маникюра, он благоухал чем-то нежным, говорил тихо, улыбался нервно и очень натурально «силился» не смотреть на загадочного незнакомца прямо. Торжество Имрана сделалось абсолютным, когда он заметил, что Юсуп мельком разглядывает его шею в расстегнутом воротничке. Тот всегда выбирал для вторых ролей кого-то идеального, будь то помощники, свита или наложники на замену Джабраилу. Его заводили, как правило, две крайности: либо лощеные мальчики с модельными лицами и классическими пропорциями, вроде этого, либо перееханные танковыми гусеницами ошметки человека в самой низкой точке падения, вроде пьяного лохматого Джеффри в задранном платье и рваных чулках, с черными гематомами на бедрах и акульей осколочной улыбкой. Пришлось хлопнуть его по руке, когда он потянулся за пивом, чтобы не капал на белоснежный рукав Игоря кровавыми соплями. Мелодия звонка слегка отрезвила Имрана, и он безмолвно благословил Киру за молниеносную реакцию на сброшенный под столом гудок. Как и договаривались, она убедительно зарыдала в трубку, умоляя его скорее приехать и спасти ее от пьяного разъяренного Ильяши. Стоило немалых сил не заржать в голос, представив озадаченное лицо бедного паренька — божьего одуванчика во плоти. Торопливо распрощавшись и кинув на стол купюру, под этим благовидным предлогом он поспешил восвояси, лишая гадюку с анакондой компании пресловутой жабы и желая им всестороннего сексуального экстаза в пламенных объятиях друг друга. В случае удачного исхода его задумка должна была обернуться дополнительным временем с Динарой, ведь он столько всего хотел ей показать, столькое обсудить, стольким поделится. Узнать ближе малышку Халису, чтобы она больше не забывала о нем и всегда держала в уме, что на ее стороне во что бы то ни стало будет дядя, который сделает ради нее возможное и невозможное. Вопреки договоренности, Игорь ему о встрече так и не отчитался, но в середине ночи прислал смайл с большим пальцем вверх, после чего на душе стало спокойнее. Даня в тот день отпросился с работы пораньше и около трех пополудни своим ходом отправился к матери, так как его опять запрягли по хозяйству. Имран сделал себе заметку поблагодарить Дамтина за терпение, затем решил не откладывать и сам позвонил ему, чтобы объяснить ситуацию, но тот отмахнулся, пояснив, что их сквернослов-ударник труда за утро без перекуров и перекусов, зато с двойными порциями матюков закончил в темпе вальса всю работу, и Селин к нему никаких претензий не имеет. Спокойно вернувшись к себе, чтобы принять душ, переодеться и не позориться перед сестрой, Имран поехал в Купчино, где застал всех занятыми: Зоя снова занималась с Халисой на пианино в гостиной, Даня с Динарой тем временем на кухне разобрали на запчасти старый чайник, ковырялись в нем с паяльником и болтали. Пока он разувался, они успели прийти к согласию, что мокачино от капучино отличается именно тем, что первый варят с Московском районе, а второй в Купчино. — Аджарули по скидке! — Имран вручил сестре коробку с еще теплым гостинцем, когда она поднялась, чтобы поприветствовать его. — Свежие, сторговался. — Он у меня большой ум, — похвасталась она Дане. — Экономист, прямо в бабулю. Она классная была, когда дедушка умер, его тихо похоронили, все обряды провели, а сообщить как-то, ну, забыли, все никак не добирались, и она еще лет пять за него пенсию получала военную… — Красава! — захлопал тот. — Ну а что? Он же семья, — пожала она плечами, когда Имран посмотрел на нее укоризненно. — Все правильно сделала бабка, я эти ваши налоги тоже в рот еба… — поддержал ее Даня. — Ой, сорян, ДинДинка… — В рот ебал, вот-вот… — тихонько кивнула она. — Динара! — Имран округлил глаза в притворном ужасе. — Что, напугала ежа голой жопой? — хмыкнул его любовник. — Данечка! — он повернулся к нему. — Не порть мне сестру! — Брат! — замахала она руками, возмущаясь полушепотом. — Я существо адаптивное, я всех «Ментов» пересмотрела, про все улицы с фонарями и без, я могу, как этот твой Дерджабин, высоким штилем, а могу на фене, как туберкулезник лагерный… — Вечер в хату, сестрюня, — кивнул ей сообщник, воровато ухмыльнувшись. — От души-душевно-в душу… — Часик в радость… — Чифир в сладость… Я тебе твоего творобушка еще сама попорчу. Прикрыв глаза рукой от смущения, Имран рассудил, что это пропорциональная месть за их с Игорем «шаломы». Стоило ему отвлечься на минуту, как эти двое заговорщиков переключились на «высокий штиль». — Извольте, сударыня, — Даня протянул ей кружку, держа паяльник как дирижерскую палочку и зачем-то оттопырив мизинец. — Ах, благодарствую, дружочек, — та отщипнула кусок пирога, помакала в яйцо и поднесла к его рту. — Отведайте же пышек к чаю! — С превеликим ликованием, любезная… Посмеиваясь над их кривлянием, Имран отлучился угостить еще теплой выпечкой Зою с Халисой и через какое-то время услышал из прихожей, как те снова полощут кости Юсупу: — Мама его за сына считает, говорит, он спаситель наш. Ну, я согласна в какой-то мере, он нам всегда как мог помогал, когда приезжал, хлеба приносил, сыр, мясо. Иногда самому не хватало, но он говорил, у них в семье младших нет, а у мамы трое детей. Она его уговаривала остаться, он сидел так скромно в уголке стола и почти не ел, с братом больше общался. Он вообще хороший… Дочку любит, все ей покупает, у меня телефон не забирает никогда, компьютер не проверяет, да и вообще не особо ограничивает, не как другие. Я все время от подруг слышу, что один в переписку залез, другой карточку забрал, а я принесу очередной кулек бисера тысяч на двадцать, он только молча вздыхает. — А че ты драпанула, если все ништячок? — что-то в голосе Дани подсказывало Имрану, что он изучающе прищурился. — Ну есть же гордость какая-то! — воскликнула Динара, тут же сбавив громкость. — Если он себе тут у вас какую-то проститутку завел, почему я должна делать вид, что все как обычно? Я его люблю, правда, больше как старшего брата, и не столько ревную, сколько… Ну это оскорбительно, понимаешь? Прошлым летом чувствую, что-то не так… А я была на четвертом месяце. Пришла к женскому врачу, но не к своему, интуиция сработала, а поехала к одной знакомой в Пятигорск, крутая тетка. Сдала анализы, а там!.. Букет от супруга! Он прямо бинго собрал! Ездил, видимо, по борделям, такой, о, а вот этого у меня еще нету, давайте… А это что за язва? Тоже заверните с собой… Даня! Я никогда в жизни не переживала такое унижение, как тогда, понимаешь? Ну гуляешь, ну хорошо, но защитой-то пользуйся хоть! О семье подумай… — Погоди, а мелкий?.. — То есть… Я знаю, что у всех так, — она проигнорировала его вопрос. — Но даже если б он вторую жену взял, как эти… И то не было бы так паршиво. Да, вторая жена — это, наверное, очень обидно, но ты как часть общества понимаешь, как себя вести в таком положении, и это не так унизительно. Есть какие-то правила негласные. При хорошем раскладе можно даже подружиться и получить новую сестру… Если она не интриганка, конечно. А тут… Типа — ты, жена, веди себя достойно, делай вид, что ты пингвин из мультика. Улыбаемся и машем… А я пойду найду какую-то шаболду и буду ее по клубам водить, чтоб все видели, какой я бык-производитель. Или много шаболд. Султан, блин. Подруги все как одна — успокойся, перетерпи, главное, что к тебе возвращается, все мужчины так делают, надо переждать… Что, правда все? — Да хер знает, — он хмыкнул нервно. — Я как-то раньше никогда по серьезке не левачил. Правда, мне некому было… — А среди твоих друзей есть верные мужья? — Ну… — после долгих секунд молчания и звуков скрежета ногтей о скальп он неуверенно выдал: — Из них только двое окольцованы. Гога без шансов, его Ленка на фарш пустит. У Васяна жена кормилец, он не будет рисковать кормушкой, он же не идиот… У остальных вроде никого в последнее время. Но нам всем по тридцатке, может, в сорок моча в бошку ударит и… Но я лучше не буду, а то твой брательник меня порэжэт на стаю оребушков. — Не, он скорее будет драматично играть на твоем фоно двенадцатый этюд, — фыркнула она весело. — Я б послушал… Для этого обязательно левачить? — Наверное, нет. Э-э, брат? — Давайте не будем соседей пугать, — отозвался Имран, только в этот момент заметив, как надолго задержал дыхание. Он прошел на кухню, стараясь улыбаться невозмутимо, и принялся заваривать себе растворимый кофе. Они с минуту помолчали, сосредоточенно жуя и виновато на него поглядывая, затем не выдержали и снова затрещали, заодно пододвинув для него третью табуретку. Имрану нравилось слушать из журчащие негромкие разговоры, будто перед ним сидели давно сроднившиеся брат и сестра, одногодки без иерархии, готовые друг друга и подстебнуть, и утешить. — Знаешь, че я больше всего в аху… Ну… — Изумлен и впечатлен. — Ага. Что ты прям как я. Ну. Такая же. — Электричка? — Чего?.. — Ну ты электрик, я электричка. Судя по глухому стрекоту, вновь подключенный к сети чайник у них все-таки заработал. — Ха-ха, прикол, — Даня оскалился дружелюбно. — Не… ну… нормальный человек. — А ты как меня представлял? Уай-дарагой-пирожки-пять детей-чучуц мазгов? — Динара изобразила утрированный акцент. — У меня, вообще-то, высшее образование и брат-нонконформист. Оба фактора способствуют развитию, знаешь ли. — Не… Ну… Информационное поле по идее должно отличаться. — Так мы в двадцать первом веке, интернет у всех в телефоне одинаковый. А почему ты оребушек? — Это типа… Как воробей, мелкий, но борзый, как орел. — Ой, я загадку вспомнила! С когтями, но не птица, летит и матерится. Ну? — Э-эй, я с высоковольтками не работаю… — А тебя когда-нибудь током било? — А ты думаешь, я сам такой отбитый? — Что ты в розетку совал? — Отвертку. — А я спицы вязальные! Братик меня шваброй расконтачил… А дочь бисер. На другой день они снова вдвоем угнездились на кухне, убрав с подоконника цветы и устроив себе чаепитие с видом на Яблоневый сад, пока Имран с Зоей играли с Халисой в спасение королевы бравым джигитом, где ему досталась роль резвого коня, затем грозного дракона, а ей — заточенной в башне правительницы волшебного царства и по совместительству рассказчицы. Когда суровая малышка устала счастливо размахивать метелкой для пыли, подгоняя его ударами пяток по ребрам, и села к новообретенной «бабушке» на колени, чтобы послушать сказку, Имран устало примостился в кресло и прислушался к происходящему за стенкой. Даня с Динарой, судя по смешкам и комментариям, по второму кругу разглядывали привезенные ею фотографии. Он улыбнулся, когда они принялись обсуждать его любимый снимок, прозванный ею «Курятником» — сестра гордилась им по праву. В ночь перед рассветным часом, когда он был сделан, ее тошнило из-за женских дел, и он сидел с ней до петухов, не смыкая глаз, затем отключился на пару часов перед школой. Она же взбодрилась, оделась и взялась за подаренную Юсупом камеру, чтобы запечатлеть, как красиво падает низкий солнечный свет на его костлявую спину. Увидела в окно горлицу, загорелась новой идеей, каким-то чудом поймала ее и принесла в комнату. Немного подумала и сходила в курятник за цыпленком, подумала еще, приволокла единственного в хозяйстве петуха и некоторое время пыталась снимать яркие лучи сквозь его маховые перья. В итоге принялась гонять их по комнате с камерой, чтобы поймать в движении, пока драгоценный братик ее крепко спал, привычный к непрерывной суете вокруг. Проснулся он только после того, как несчастное орущее пернатое запрыгнуло ему на спину, глубоко оцарапав плечо, но пришел в себя лишь минуты спустя, когда на них накричала мать, отправив обоих в поликлинику обновлять прививки от столбняка. Сдавленно хохочущий Даня не изменил себе и сквозь смешки поинтересовался, как так у них дома в начале двухтысячных уже стояли стеклопакеты. — Так это во Владике, у сестры, мы тогда у них несколько лет жили, — припомнила Динара. — Из-за войны? — догадался он. — Ага. Нам было негде жить, и Роза передала через знакомых по цепочке, чтоб мы к ним ехали. Потом мама нашла работу, уборку в офисе, бабуля за детьми смотрела, а нас с братом в русскую школу устроили. — Вы мелкие были? — Не особо. Мне было двенадцать, ему шестнадцать. Но вообще да, нас поэтому и пропустили без документов, все бумаги сгорели, но женщин с детьми пропускали, особенно, если была родня на той стороне. — А как вы доехали? Имран едва не закатил глаза, поразившись, отчего того всегда интересовали такие несущественные бытовые детали в обход сути. — Пешком, потом в кузове или на попутках, — голос сестры ненадолго стал тише. — Люди из целых районов очень помогали, и в Осетии тоже, особенно когда детей видели. Но вообще мы там неплохо жили. Брата сразу сунули в серьезный ансамбль, он у нас был звезда, на всех городских праздниках выступал, ему даже платили за это. Я у него с каждой получки клянчила пленку и конфеты. Нам там выдали паспорта и он даже ездил за границу с ансамблем, в Чехию, в Болгарию. Тут где-то есть фотки… Я тоже с хором в Армении была. — А почему вы оттуда свалили? Ну, то есть… Вам дали новое жилье? — Да, Юся нам устроил большую квартиру в новостройке. И потом брат в Педагогический перевелся. Я бы, на самом деле, осталась, у меня во Владике была куча подруг, до сих пор есть, там все-таки намного расслабленнее народ… Но после четвертого года это стало невозможно. — Почему? — Школа. — Какая школа?.. А-а… Пиздец… — И то, что его в армию забрали, тоже, знаешь… Юсуп тогда бесился, но ничего не смог сделать. Только отец Аланчика по своим связям попросил, чтобы отправили подальше от всяких горячих точек. Имран побоялся, что Даня сейчас что-нибудь ляпнет, но тот разумно смолчал, а после зашипел чайник, и часть диалога он упустил, судя по голосам, довольно драматичную. — Нормальные люди говорят все прямо, — полушепотом возмущался тот. — Да, и именно поэтому ты два месяца думал, что я — бывший брата! — иронично возражала Динара. — А кто сказал, что я нормальный? — хмыкнул он. — Хотя брательник твой тоже странненький. Вот объясни, нахера он все время топчется перед толканом? — В смысле?.. А! — она засмеялась. — Чтоб с левой ноги зайти. Не обращай внимания, это просто этикет. — То есть мне тоже надо?.. — Нет, ты же христианин. — А почему не разговаривает, когда ссыт? — То же самое, — она аж хрюкнула от смеха. — Ты такой забавный… А это правда, что он мне говорил?.. Что первое слово, которое ты ему сказал при знакомстве, было «овцееб»? — Да, — он стушевался. — Я раньше чет много всякого вякал по тупости… Оказалось, жизнь сложнее, чем казалось. — Да? — Ну… Я как-то привык всех делить на «своих» и «чужих». Потом хуяк, раскопал, что у меня бабушка еврейка, прикинь? По мамке. То есть, я типа тоже. И я такой думаю — я теперь че? Полчеловека? Чет не сходится картинка. Но из башки это так просто не выгонишь. Знаешь, без этого… Как его? Потрясения. Душевного. Типа твоего брата. Когда рядом «чужой», которого любишь, то… Чужих вроде как и не остается. — Красиво сказал, — вздохнула она. К концу недели у них завелась добрая традиция все так же чаевничать после отбоя Халисы — с выключенным светом глядеть в окно на гирлянды фонарей и огни новостроек напротив, вести, как выразилась Динара нарочито заниженным голосом, «взрослые мужские разговоры про политику». Имран посмеивался беззвучно, что именно этого она всю жизнь и добивалась, но ее систематически выпроваживали или смотрели до обидного снисходительно, как на малое дитя. Даня же дискутировал с ней в полную силу своего эклектичного ума, как с равноценным оппонентом, и базар не фильтровал. Немного коробило, что он так легко разрешил себе материться при ней и держался, как рожающая ежиха, только в присутствии Халисы, но настойчивые попытки ввести самоцензуру и заменять грубости аналогами помягче вселяли оптимизм. — Какая нахрен позиция? — изумлялся он шепотом, когда Имран присоединился к ним, прочитав уснувшей племяннице целую треть сказки «Аленький цветочек». — Ты не в той стране родилась, чтоб позицию иметь. Ну раком если только. — Мама сказала, ты в прошлом году на митинги ходил, — она прошептала в ответ со смесью ужаса и восхищения чужой дерзостью. — И че? — вздохнул он, отодвинувшись. — Не сердись, Данечка, я же тебе не враг, — пожала она плечами. — Просто интересно узнать тебя лучше. — Ну ходил. И еще пойду, если будут. — С какой целью? — Не знаю. Поорать. Посмотреть, что ты, типа… Не один орешь. Это как махач с бухим батей. Все равно тебя отпи… отмудохают, но приятно харкнуть ему в рожу и сказать, что он мразота, — несмотря на выбор формулировок, тон его оставался меланхолично-спокойным. — И что будешь ссать ему на могилу, пока сам не сдохнешь. — Но ты же склоняешься, наверное, к какой-то идеологии? Либерализм там… — Диндинка, блин… Где у нас идеология вообще? Сегодня ты за этих, завтра за тех, а живешь все равно херово. То есть ты — нет, у тя мужик к кормушке присосался и кайфует. А остальные знаешь как? По телеку одно, на заводе другое, в жизни третье, и все тя хотят поиметь. Я вышел не потому, что топил за кого-то, просто затрахало уже, что нас держат за лохов. Я не за этих и не за тех, все одна херня — брехло, кто-то просто заливает убедительнее. О тебе никто из них не думает, ты родине нужен, пока молчишь в тряпку и пашешь, тупо ресурс, как рабы в Риме, никто это даже не скрывает. Рот открыл — мордой в асфальт, автозак, нары, разговор окончен. Позиция — это иллюзия. Но бля… Когда государство начинает тебе лезть в каждую дырку и учит жить, это потом всегда заканчивается террором. Спасибо, уже проходили, — он похлопал себя по предплечью с татуировкой. — А как же сильная рука? — Имран аккуратно вбросил провокацию. — Как управлять такой махиной без?.. — А тебе не похер?! — Даня почти взвизгнул, но тут же вновь понизил голос до свистящего шепота: — Ты че, баллотируешься?! Сильная рука, едрен ты батон, это когда тебя бьют, а ты потом за это должен эту руку еще целовать. Мне нахер не нужна эта ваша национальная идея. Все эти флаги, идеи, весь этот пафосный пиздеж — это для тех, у кого времени дохрена. — А что нужно? Он глубоко вздохнул и взмахнул рукой обреченно: — Жить по-человечески. То, что твой мамзель Артурчик сказал. Чтоб люди друг к другу нормально относились, а не пытались поиметь. Чтоб каждый мусор не чувствовал себя царьком. Я не знаю… Чтоб старики не бомжевали, как та бабка. Муж в могиле, сын в тюрьме. Социальные гарантии, кароч. Че ты лыбу давишь? Так… Ага, я понял. Вам тут с вашим буржуйским пафосом надо по-буржуйски, — он прикрыл глаза и замолчал ненадолго, затем выдал на одном дыхании голосом диктора: — Моя позиция — это не лозунг, а конкретные вещи. Свобода слова, свобода собрания, контроль над силовиками, честные выборы, социальная справедливость, жесткое наказание за коррупцию, соблюдение конституции. В идеале светский гуманизм. Утопия, короче. В ту же секунду выдохшись, он ссутулился и перешел обратно на свой привычный арго. Переглянувшись с просиявшей сестрой, Имран припомнил недавнюю неловкую дискуссию на кухне коммуналки, свой испанский стыд перед Артушкой и Кирой и пришел к выводу, что хитрая птица, кажется, их всех пыталась игриво поддеть, но не сошлась с большинством в стиле юмора. Пробраться сквозь дебри Даниных конфликтующих друг с другом мыслей было непросто даже без учета того, что он довольно редко ими делился, но совокупность их рисовала образ антиавторитарного, социально чувствительного, реальной жизнью переученного бывшего скина, медленно ползущего к принятию разнообразия — иными словами, фигуры до комичного противоречивой. Мировоззрение его будто было собрано воедино из случайных лоскутов — опыта, травм, ревизий, потрясений, как он сказал, недоверия к высокопарным словам и институтам. Имран помнил его сфинкса-подружаню у Крестов и готическую надпись на руке в память о семейной истории репрессий. Вероятно, оттуда и произрастала не до конца осознанная, острая чувствительность к несправедливости, подкрепленная участием в протестах, коротким арестом, прямым столкновением с ОМОНом — то были уже не абстрактные идеи, а личные счеты, конкретный опыт унижения и насилия. Работа на заводе, как следствие — неприятие уже несправедливости социальной… Да и его подростковый национализм более походил не на идеологию, а на поиск собственной идентичности и простых ответов на вечные вопросы, как привести к порядку неустранимый вовеки хаос. Затем — слом черно-белой картины мира собственными корнями, враг ведь не может быть частью тебя самого? Усмехнувшись невесело, знакомый с этим парадоксом не понаслышке, Имран пообещал себе постараться его не осуждать. Слушая вполуха, как Динара присела ему на уши с пассажем про Солженицына, которого сам никогда не читал, он макал в чай печенье и улыбался отвлеченно, что хотел бы вот так провести остаток жизни — глядя, как сестра ввергает его партнера в состояние ошеломленной прострации рассказами про чечевицу, и как тот делится в ответ историей то ли деда, то ли прадеда, сгинувшего в лагерях вместе с другими полутора миллионами, как они молчат, глядя в окно в тоскливой солидарности, и как бойким шепотом с новой силой спорят о чем-то не важном. За стеклами — уснувший мирный город, за двумя стенами — мирно спящий ребенок, как символ бессмертия, чистоты и дарованного им нового начала. Еще с неделю все шло своим чередом. Динара с дочерью оставались у Зои, словно ожившей от приятных хлопот и веселой суеты, Даня тем временем неторопливо и придирчиво подыскивал ей жилье, будто наивно верил, что так все и останется. Ната также вносила свою лепту, прикипев к Халисе и найдя в ее матери душевную подругу, каковых ей в мужской компании «корешей» наверняка не хватало. Несколько раз они выходили в город по вечерам и даже умудрились устроить друг другу спонтанную фотосессию, после которой Ната горячо убеждала Динару, что она просто обязана заняться творческой деятельностью, так как имеет потенциал стать модным фотографом, а уж связи найдутся. Весь мир Имрана, как в далеком детстве, вертелся вокруг его маленькой ДинДин, и он задавался вопросом, как прежде мог считать это утомительным. Снова и снова благодарил Зою за заботу, Даню за включенность, хоть тот и совершал периодические попытки смыться к «друганам», уставая от общения, Артушке за разъяснения ее статуса, прав и возможных сценариев в случае развода… Даже Васе — за то, что каждый раз присылал с супругой яркие, украшенные кремом и пестрым декором кексы для Халисы. В один из погожих выходных Зоя вдохновила всех отправиться в зоопарк — кроме Дани, который предпочел навестить Натана, однако в середине дня вдруг затребовал фотографий. Пока племянница подводила «бабушку» за руку к каждому животному и просила прочитать о нем, Динара воспользовалась шансом расспросить брата о его жизни — где он обитает, с кем дружит, кроме Даниной компании, чем занимается, как складывается его повседневный быт, кто ему готовит и стирает, кто заботится, кто приносит лекарства, когда он болеет… Имран старался слишком откровенно ничего не приукрашивать, но то и дело сводил рассказы о себе к другим персонам — той же Майе с ее драматичной историей и новой любовью, или Артушке и его семейных перипетиях с экс-супругой, тестем и дочерьми, о Кире, такой юной, сильной и самостоятельной, об Ильяше, творческом и талантливом, и запутанной истории с его настоящим отцом… — Братик, ты мне как сериал пересказываешь, — дергала его за локоть Динара. — Я хочу про главного героя! Что у тебя в жизни происходит? — Так ты же все сама видишь, — улыбался он. — Вот, надежного человека встретил, до этого комнату в центре у хорошего товарища снимал, с Даниными друзьями общаюсь, ты теперь тоже со всеми знакома. Зоечка к ней переехать зовет, но я стесняюсь, сама понимаешь… — А почему вы с ним что-то отдельное не снимете? — Так мы с августа всего встречаемся. — Нет, это не дело, вы же два взрослых здоровых человека, вам свое место нужно, чтобы… — она подмигнула. — Проблема всяко менее критичная, чем когда место есть, а с кем — нету, согласись. От дальнейших расспросов его спасла Халиса — подбежала и что-то тихо спросила, и он, не расслышав, поднял ее на руки. — А где можно ракушки брать? — смущенно повторила она. — И гладкие палочки. Он отвез их на знакомый пустынный пляж к юго-западу от города, где она, несмотря на пронизывающий ветер, увлеклась сбором сокровищ и целых полтора часа бегала с пакетом по влажному песку, со счастливым визгом отскакивая от волн. Зоя единственная оделась по погоде, в теплое шерстяное пальто, и потому присматривала за ней, восхищаясь каждой находке и помогая очистить ее от песка. Ходила с ней за руку, любовалась беспокойным морем и улыбалась так, будто давно не испытывала столь всеобъемлющего покоя. Имран с Динарой тем временем зябко кутались в легкие куртки и жались друг к другу ближе к лесу под его рассказы об ужасах зимы на Васильевском острове. Он вручил сестре один из купленных по дороге свежих батонов, устроился бок о бок с ней на поваленном дереве и глядел с теплотой, как она смеется, совсем как в юности выедая мякоть из недр булки и вручая ему оторванные куски корки. — А помнишь, как мы зимой на набережной возле мечети так же на парапете хлеб ели? — она положила голову ему на плечо. — Ты мне еще потом помог на камни спрыгнуть, и я там речные ракушки собирала. У Розы они до сих пор где-то валяются. — Только там чайки в два раза меньше были, — вздохнул он ностальгически. — И не такие наглые. — Разве там были чайки? — удивилась она. — Озерные, с такой темной головой. — Они же вроде зимой улетают? — Нет, это точно они были, ты им хлеб бросала… — Нет, это просто толстые голуби были! — Ладно, пусть голуби, — без боя сдался он, развеселившись, затем заметил ее неуверенную улыбку. — Что?.. Что-то случилось? — Тебе первому хочу сказать, — она опустила глаза, вздохнула, затем подлезла ему под руку и обняла за талию. — Я тебе второй подарок готовлю. — Ты о… Погоди, — он усмехнулся недоверчиво. — Ты ведь не о?.. — Пятнадцатая неделя, все хорошо, крепко сидит, здоровая, все как полагается. Так что можешь идеи для имени подкидывать. Я думала, может, в честь бабушки назвать?.. Имран хотел было ответить, что это замечательная идея, лучшая из возможных, но не смог вдохнуть — только прижал ее к себе бережно в порыве неконтролируемой радости и вселенского облегчения, поцеловал в лоб и в голову, зажмурился и рассмеялся беззвучно, благодаря мироздание за шанс начать заново и если не исправить непоправимое, то хотя бы двинуться дальше, не оглядываясь. — Кто еще знает? — сглотнув, прошептал он сдавленно. — Ната и ее мама-доктор, — поделилась она вполголоса, как будто кто-то мог подслушать. — Хочешь, скажем остальным?.. — Чуть позже. Мне нужно еще немного времени, чтобы опять свои творческие амбиции похоронить. Еще минуту назад он был волен мечтать, что все снова станет как в те несколько светлых лет, когда они гуляли со свежей теплой булкой по берегу обмелевшего Терека, счастливые и беззаботные, кормили птиц, грезили о великом, обещали друг другу всегда оставаться рядом… Новые обстоятельства швырнули его о землю, на поверхности которой мечта о любящей семье, ненадолго воплотившись в реальность, обернулась временной, скоротечной сказкой. Он ощущал неудержимую радость, в то же время совершенно не удивился: для брака Юсупа — холодного стратега, просчитывающегося каждый шаг, — такое развитие событий было логичным и последовательным. Он всегда прекрасно понимал, что делает. — Мне иногда так без тебя тоскливо, — Динара села боком на бревно, оперлась о него спиной и обняла себя за колени. — Часто думаю… Будь ты рядом, все было бы иначе. Моя жизнь была бы намного радостнее. Насыщеннее. Моя и дочки. Мы могли бы так много всего вместе делать. Ездить всюду. Жить рядом. Слова ее для него звучали как утопия, потому он промолчал, только пересел так, чтобы обнимать ее сзади, согревая собой. — Юсуп тоже говорит, что всем тебя не хватает, — продолжила Динара, глядя на далекий серебристо-белый горизонт. — С тобой как-то громче, веселее. Он тоже по тебе скучает. Помнишь, как вы были дружны? Как настоящие братья. После того, как Як… Осекшись, она медленно выдохнула и откинула голову ему на плечо. — Он часто вас обоих вспоминает. С любовью. Может, возвращайся? Он поможет устроиться. Что тут такого, чего у нас нет? Холод? — Данечка, — напомнил Имран, уцепившись за соломинку. — С собой его возьмешь. — А мама? — он кивнул в сторону берега. — Она совсем одна будет. — И ее бери. Пусть все приезжают. У нас такие, как он, очень нужны, сейчас много в городе строят, он хорошо зарабатывать будет, — сумасшедшая идея ее, казалось, захватила, и скепсис на лице брата не стал помехой. — Будете тихо вместе жить, о матери заботиться, вы оба работаете, никто ничего не скажет. Вы же тут тоже на улице за руку не ходите… С виду как друзья, никаких дурных вещей не ищете, а в спальню никто не заглянет. У нас как раз напротив дом красивый продают, там хорошие люди жили, я могу мужу сказать, чтобы он… — ДинДин, — он прервал ее. — Иса. — Что он? У него сын уже ходит, а отец давно к предкам отправился… — А я? — Но у тебя же Данечка, — она оглянулась на него с выражением, будто вот-вот заплачет. В воскресное утро, меньше чем через сутки после его аргументированного отказа, не оставив задумку, Динара пристала с ней к Дане, но решила зайти с козырей — наготовила домашней еды как на праздник и позвала их на ранний обед. Такой тактический ход мог бы подкупить растревоженного запахами и позабытыми вкусами Имрана, в восторге принявшегося рассказывать Зое о бабушке и отце, однако его капризная птаха к незнакомым формам и составам на столе относилась крайне подозрительно. — Че это? — негромко поинтересовался Даня, вертя в пальцах продолговатую галушку. — Как это есть? — Это аутентичные горные чипсы, — очаровательно улыбнулась ему Динара, подхватив одну и макнув в стоящую посреди блюда соусницу с густым бульоном, источающим соблазнительный чесночный аромат. — Открой рот. — Вкусные, — заключил он, прожевав. — А их типа прям так? Руками? — Макай и быстро в рот. — Так я ща бульоном все закапаю. — Можешь просто запить им. — А это что? — он кивнул на дымящийся горшочек с наваристым рагу. — Грузинское блюдо «Напихали», — подергал бровями Имран. — Что ты издеваешься! — хлопнула его по плечу сестра. — Это из говядины, по бабушкиному рецепту. Видя, как Даня, оглядываясь виновато, достал сметану из холодильника и принялся с удовольствием макать туда галушки, делясь «лайфхаком» с Халисой, она захлопала радостно: — Смотри, он понял жизнь! — Ну так это как пельмешки без начинки, — смутился тот. — Ой, Данечка когда был маленький, всегда из них мясо выковыривал и отцу в тарелку перекладывал, — всплеснула руками Зоя. — Какой выгодный ребенок, — похвалила его Динара, затем заговорщицким тоном ненавязчиво поинтересовалась: — А ты можешь представить, что переедешь на Кавказ? — Че я там забыл? — он настороженно замер. — Его, — она кивнула на Имрана. — Если с ним? Юся работу подыщет, где жить организуем… — Лады, — он оглянулся на свою «булку» оценивающе. — Поехали. — Данечка, а если я тебя в Африку с собой позову, ты тоже так ответишь? — закатил тот глаза. — Ну да, — хмыкнул он невозмутимо. — Если тебе там лучше. Мне везде норм. После полудня женщины снова собрались ехать на прогулку в какой-то торгово-развлекательный комплекс, однако такое путешествие показалось Дане более тяжким, чем вояж на юга, и он снова сбежал под благовидным предлогом коррекции своих татуировок то ли к Натану, то ли к Игорю. Следующие несколько часов Зоя с Динарой увлеченно подбирали какую-то нарядную одежду, Имран же с Халисой бродил по иным, интересным ребенку магазинам. Выбирая с ней красочные книги со сказками, наклейки и раскраски, он чувствовал необъяснимую гордость, что сестра без малейших раздумий доверила ему такую ответственность, не потрудившись даже объяснить, чем ее кормит. — У нее и спроси! — оглянулась она беспечно на пути к очередному бутику. — Ты же меня как-то вырастил! — Кушать хочешь? — обратился он к племяннице, но та помотала головой. — Тогда пошли играть? Давай так: я цвет говорю, а ты вещи этого цвета ищешь. Один цвет, один магазин, пять вещей. Потом ты цвет говоришь. Играем? — Да! — она запрыгала с неожиданным энтузиазмом. — Синий! — Ладно, ты первая, — он усложнил себе задачу, заглянув в ювелирный. Около двадцати раундов спустя, утомившись, он попросил тайм-аут, отвел ее в магазин игрушек, сказал выбрать все, что она захочет, и остался крайне удивлен: с видом пожарной инспекции обойдя все по периметру, Халиса робко попросила у него маленькую оранжевую лошадку из полупрозрачной резины за сто пятьдесят рублей. После уточнения, что она может взять любую игрушку, она подумала и с вопросительным взглядом потянулась за второй, ярко-зеленого оттенка. — И все? — изумился он. — Это же так мало! Растерявшись, она добавила ему в корзину большой лист наклеек с рисунками пони, приведя к заключению, что ему придется взять инициативу в свои руки. Отыскав самого большого и блестящего из пластиковых коней, он поинтересовался, нравится ли ей такая игрушка, и малышка от избытка эмоций спряталась за его спину, затем выглянула взволнованно, повертела протянутую коробку, рассмотрела, аккуратно поставила на пол и изо всех сил обняла его за бедро, спрятав лицо. Отказавшись класть подарок в пакет, она взяла его в руки и больше не выпускала, периодически любуясь, и не нашла в себе сил отвлечься, даже когда в кафе он спросил ее, что она предпочитает на полдник. Стараясь не отвлекать от главного, он взял для нее куриное филе с пюре и сливочное мороженое, помог порезать на небольшие кусочки, в итоге усадил ее к себе на колени и стал кормить сам, смирившись, что не сможет отнять и толики внимания у стоящей на столе, как на пьедестале, сверкающей лошади. Халиса к его приятному удивлению послушно и вполне аккуратно жевала, наелась половиной и подтаявший десерт осилила самостоятельно. Динара в том же возрасте и аналогичной ситуации его девятилетнего пыталась одновременно обмазать, побить и покормить в ответ, а если и сидела тихо, то норовила подавиться или уронить что-то на себя. Словом, вершила саботаж. Доедая за девочкой курицу, Имран старался не улыбаться, то и дело ловя на себе умиленные женские взгляды. Мысль о том, что прохожие могут принять ту за его дочь, отчего-то тешила самолюбие. Чтобы не дать ей заскучать, он попробовал развлечь ее беседой: — Тебе очень сильно лошади нравятся? Она закивала активно. — И ты, наверное, ездишь верхом? Она закивала с еще большим пылом, затем задумалась и показала указательный палец. — Один раз ездила? — догадался он. — А какие лошади тебе больше всего нравятся? Белые? Пятнистые? Она указала пальцем на коробку с серебристо-сиреневым единорогом. — А мама рассказывала тебе, что у нас в детстве конь был? В восторге округлив глаза, она замотала головой. — Большой такой, красивый, спокойный. Наш папа — твой дедушка — его Волком назвал. Он такой серый родился, с черными ногами, потом, когда подрос, весь равномерно серый стал, а годам к семи почти до белого посветлел, только нос темный остался. Так что любовь к лошадям у тебя в крови. Ты уже знаешь, как свою лошадь назовешь? — Волк! — уверенно заявила она. — А ты на нем ездил? — Конечно, и мама ездила. Он ее больше других любил, она ему яблоки тайком носила и за передней ногой чесала, он от радости смешно головой дергал. — А какая грива была? — Длинная, темная, очень гладкая… — А копыта? — Черные вроде бы… — А глаза?.. Имран не ожидал, что племянница, осмелев на почве знакомой темы, засыплет его нескончаемыми и совершенно непредсказуемыми вопросами, никак друг с другом не связанными. Это походило на внезапную интеллектуальную игру, веселило обоих и оживляло разнообразием гораздо быстрее, чем поиски цветов. Его до самых глубин души растрогало абсолютное доверие в ее широко распахнутых светло-голубых, как небо над заливом, глаз, и с этим интенсивным умилением пришло слегка пугающее осознание, что она не просто слушает, но впитывает все, как губка, и что в этот момент он, может быть, закладывает очередной кирпичик в основание будущей личности. Сестра с Зоей без труда нашли их за столиком и сели рядом, уставшие, но довольные. — Ого, какая красивая! — Динара восхитилась ее трофеем. — Ты сказала дяде «спасибо»? — Вы что, ей игрушки не дарите? — рассмеялся Имран, удивленно показав ей содержимое пакета. — Выбирай, что хочешь, говорю, и она вот этих двух малышей пони попросила. — Дарим, ты что! — отмахнулась та. — У нее вся комната барахлом завалена, просто она тебя еще немного стесняется. — Мама! Мама! — подскакивающая от нетерпения Халиса тем временем без остановки теребила ее рукав, требуя подтвердить рассказ про серого коня. На обратном пути они заехали в китайский ресторан, чтобы не готовить на ужин, и вечером снова сидели за столом в гостиной уже в полном составе. Не дав дяде доесть, она забрала у него телефон и влезла к нему на колени, чтобы поиграть в «Angry birds» — как называл он этот процесс про себя, «собрать Дань». Он снова тщетно пытался скормить ей немного курицы в медовом соусе, гордясь новым статусом ее доверенного лица, пока Зоя в кресле болтала с кем-то по телефону, а сестра присела на уши «оребушку». Яснее прежнего чувствуя скоротечность момента, Имран позволил себе опустить все щиты, расслабиться и наслаждаться моментом беззаботного семейного уюта. Его ДинДин, самый родной на свете человек, все еще была рядом, очаровательная племянница наконец начала привыкать к нему, доверяла, болтала и внезапно выстреливала вопросами, как автоматическая винтовка. Он с трудом верил, что та же кроха, которую он совсем недавно пеленал и укачивал, давая сестре возможность поспать хоть пару часов, теперь мыслит так живо и образно. Их обеих с порога приняли в эту его малочисленную, прежде не самую счастливую семью, однако Зоя с Динарой сделались неразлучны, да и Даня легко позволял новой «сестре» захватить все его внимание, внимательно ее слушал, отвечал по делу и уважительно… В рамках способностей. Тот воскресный вечер навевал прочным пологом иллюзию покоя и тихой гавани, и тревога улеглась, хоть Имран и не забывал ни на миг, что над ними все еще кружит в тишине зоркий коршун с когтями наготове. Оставалось молиться неизвестно кому, чтобы ушлый Игорь задержал его еще хоть на день или два… Но как специально, по безотказному закону подлости из безмятежного морока его вырвал неприятный и пронзительный дверной звонок Новиковых, неожиданный и одновременно давно ожидаемый. — Сиди, ма, я гляну, — Даня поднялся из-за стола, когда все переглянулись. — Может, Игореха чет забыл. Знакомый тембр после лязга замка заставил Имрана с Динарой синхронно замереть, узнав в глазах друг друга то давно позабытое ощущение, когда в разгар игры во дворе мама ультимативно загоняла их домой и рассаживала по углам для дел или учебы… Только гораздо масштабнее, как нечто прекрасное, что закончилось слишком рано, оборвалось, как струна на середине нежной мелодии. Он не желал покидать гостиной, как будто за порогом заканчивалось отведенное им краткое время в раю, и продолжал держать Халису, пока Даня не позвал его сердитым голосом, добавив тихо и зло «Тут твой бывший», отчего сердце пропустило удар, а кровь схлынула с лица. Не посмев поднять глаза на сестру, он аккуратно передал ей дочь и поспешил в прихожую. Картина перед ним предстала сюрреалистическая — Даня и Юсуп синхронно повернули к нему головы с идентично недовольными лицами, как отражения в зеркале, и он едва не засмеялся от сравнения. Вспомнил кладбищенскую мысль про бюджетную тревел-версию, теперь узрев нечто подобное воочию, и счел, что к этому дуэту больше подходила аналогия с двумя одинаковыми футболками, одну из которых постирали в кипятке с отбеливателем. Стирали, вероятно, так неистово, что в волокнах ее самозародились идеи о превосходстве белой расы. Он не смог бы точно сказать, что имелось в них схожего, кроме линии скул — один курносый, другой с прямым греческим профилем, темные глаза против светлых, прямая линия брови против крутого излома… Рост, сложение, текстура волос, цветовая гамма — все разнилось, но глядели оба с одинаковой обвинительной претензией. Отреагировать он не успел: мимо его бедра по коридору стрелой пронеслась Халиса и со счастливым визгом запрыгнула отцу на руки. — Ты мог предупредить, что приедешь, — упрекнул Имран, подойдя ближе и остановившись за плечом Дани. — Как, почтовым голубем? — Юсуп поинтересовался ласковым тоном, стараясь не пугать дочь, которую теперь гладил по волосам. — Ты меня заблокировал. И ее мать тоже. С манерами в этом доме, я смотрю, все печально. — Ты пришел не как гость, — замечание почему-то задело его, сходу попав в цель, и он постарался унять пробуждающуюся злость. — Если ждешь, чтобы тебя как гостя встретили, так говори, чтобы хозяева понимали. — Хорошо, — взглянув на Даню с утрированно спокойным выражением, Юсуп перешел на русский. — Я понимаю, что эта семья не разделяет наших обычаев гостеприимства, но я здесь только за тем, чтобы забрать своего ребенка и жену. — Я не думаю, что это подходящий момент, — возразил Имран. — Приемлемый, — голос его оставался вежливым, несмотря на звенящие в нем стальные нотки. — Она тебе не кулек, который можно просто зайти и забрать… — Сбавь тон, — Юсуп снова погладил по голове дочь, спрятавшую лицо в вороте его пальто. — Ты пугаешь ребенка. Я не собираюсь выяснять с тобой отношения при посторонних. — Я не посторонний, — резко возразил Даня голосом ниже привычного на пару тонов; он ощупывал незнакомца цепким взглядом, как будто выискивал слабое место в броне. — О таком не говорят вслух при детях и женщинах, — ответил тот с брезгливым менторским презрением, плечом отгородив от них прижавшуюся к нему малышку. — Халиса, пойдем к маме, — Имран попытался забрать племянницу, но Юсуп сделал шаг назад. — Твоя сестра может оставаться сколько хочет, но дочь поедет со мной. Скажи сестре, пусть соберет вещи, я буду ждать в машине. Напуганная сердитым тоном, Халиса снова обняла его, хотя при этом захныкала, явно понимая все, что он сказал, и принялась все громче звать мать. Чего ни один из них не мог предвидеть, так это выскочившую на усиливающийся плач ребенка Динару, с видом рассвирепевшего ястреба налетевшую на мужа. — Мама здесь, родная, — она без усилий усадила дочь к себе на талию. — Динара, — Юсуп мгновенно сменил маску и вжился в роль строгого, но заботливого мужа. — Поехали домой. — Во имя Аллаха, дай мне уже от тебя отдохнуть хоть неделю, — запричитала она, решительно скрывшись в гостиной, прежде чем обеспокоенная Зоя затворила за ними дверь. Стоило щелкнуть ручке, как Имран отодвинул Даню с дороги и вытолкал свояка на лестничную площадку, не уверенный, что совладает с громкостью голоса, если развяжет с ним очередную словесную дуэль. Схватив за плечо, он поволок того на пролет ниже, рассчитывая переговорить с глазу на глаз, чтобы не слышала сестра, но та как назло спустя неполную минуту вышла следом за Даней и с видом судьи воззрилась на них сверху вниз, существенно ограничив в выборе формулировок. — Давай, твоя версия, — он зашипел Юсупу в лицо, встав вплотную и почти касаясь его носа своим. — Чем ты ее так обидел, что она не хочет на тебя даже смотреть ? — Я никогда ее не обижал, и ты это знаешь, — неколебимому спокойствию того мог бы позавидовать буддийский монах. — Разумеется! И всегда думал о ее здоровье… — Успокойся, я не враг тебе… — А кто? Брат? Я никогда не был тебе братом… — Оставь ее, — тон Юсупа стал жестче, но все еще оставался по-отечески покровительственным. — Она женщина, это твой долг — от своих разрушительных идей ее оградить. Или ты ее несчастной сделаешь. — А, так это она от счастья бежит?!.. — Это не серьезный разговор, ты сам прекрасно знаешь, что со мной ей лучше будет… — Лучше чем что? — он выплюнул с вызовом, шагнув еще ближе. — Что ты ей дашь? — Юсуп схватил его за челюсть и затылок, не больно, но крепко, и встряхнул как в попытке привести в чувства. — Койку в своем грязном притоне, среди шлюх и наркоманов? Это правильное место для твоей сестры, ты считаешь? — Это порядочный дом, — Имран сжал и разжал кулаки, готовый мгновенно дать отпор в случае необходимости. — Это чужой дом, — тот снова дернул его. — Ты никто без меня. У тебя ничего нет, ты даже себя прокормить не можешь, не то что женщину… — Зато я в притоны к пьяным шлюхам от жены не бегаю… Он моргнул, почувствовав несильный удар — хлесткую, краткую пощечину, движение легкое, почти автоматическое, сугубо дисциплинарное, но инстинктивно схватил его за ворот обеими руками в намерении оттолкнуть, так как терпеть подобное более ни от кого не собирался. — За языком следи, — серые глаза вспыхнули гневом на долю секунды. — Если это мне в упре… Договорить он не успел — в спор вмешалась сторонняя сила в лице свирепой эринии. До того тихо переговаривающийся о чем-то с Динарой, напряженный Даня, видимо, счел воспитательную оплеуху своему партнеру прямым нападением на свою территорию и в секунду вызверился — к счастью, не до аффекта, как в случае с бывшим мужем Майи. Парой прыжков спикировав через пролет, он оттолкнул Имрана и влетел в Юсупа, вжав его в стену за горло жилистым исколотым предплечьем, и уже замахнулся, но нанести удар не смог, ибо рванувшая за ним через секунду Динара схватила его поперек живота и оттащила в сторону. Удивленный Имран вмешиваться не спешил, даже испытал странное удовольствие от звериной ярости рычащей птахи, в своей излюбленной манере грозящей супостату самыми страшными карами. Юсуп не обращал на него внимания, но вдруг зашипел, попытавшись переступить с ноги на ногу, и только тогда он заметил легкий пыльный след от пятки адидасовской шлепки на черных брюках в районе левой лодыжки, затем поймал одобрительный взгляд Джабраила, оценившего тактику, казалось бы, бывалой шпаны. — Подсечь и сбить с ног превосходящего габаритами соперника, молодец, птенчик, — с кровожадным оскалом тот приблизил лицо к агрессору, не рискующему в полную силу отбиваться от держащей его Динары. — Дальше в уличном партере победил бы тот, кто меньше боится за свое ебло, и в этом Даня нашего красавца Юсю превосходит… Имран не видел сам удар, но результат говорил о меткости напавшего: наступать на правую ногу свояк пробовал, но опираться не рисковал. Действительно или демонстративно — не суть, перепалка была исчерпана, хотя Даня так не считал. — Пусти меня, ДинДинка, бляха-муха, — брыкался он, вполсилы пытаясь разомкнуть железную хватку далеко не слабой Динары. — Похуй на сизо, там кормят, дай я ему въебу!.. — Брат, угомони своего цепного волчару! — потребовала она. Запоздало испугавшись за нее, Имран перехватил его и отодвинул к противоположной стене, тогда как она сразу же бросилась к зажмурившемуся от боли супругу. На адреналине мозг Имрана работал быстро и холодно, он отчетливо видел, что Юсуп утрирует ущерб и целью его на этот раз является даже не Джабраил, но жена, слишком жалостливая, чтобы продолжать сердиться, упрямиться или бунтовать. Джабу давно не трогала его боль, и он это сознавал — тот единственный без стеснения наслаждался происходящим в парадной, впервые на своем веку испытывая к Дане нечто сродни теплой солидарности. Он также оценил, что боевитый воробушек в этот раз сумел совладать с эмоциями и не поддался импульсу, даже наоборот — выглядел злым, но вполне разумным, бил точно и рассчитав силу, кроме того, не позволил себе причинить Динаре малейший дискомфорт, разве что кроме морального. Тем не менее, именно Джабраилу по настоянию сестры пришлось везти Юсупа в травматологию, так как Имран, в чувствах выматерившись, предпочел остаться в стороне, слишком психически выжатый, чтобы продолжать с тем церемониться. Из одного только злорадства он отправился со свояком из Купчино в центр, в уже знакомую обоим поликлинику на Васильевском острове, смеясь беззвучно от издевательской иронии возвратившегося бумеранга. — И вот мы снова здесь, — процедил Юсуп, без сторонней помощи осторожно преодолевая лестницу. — Мы всю жизнь по кругу ходим, — никуда не спеша, Джаба наслаждался вечерней прохладой, сунув руки в карманы и оглядывая почти родные пейзажи. — Неплохо, кстати, ходим. Ты даже не хромаешь. Мы что, зря приехали? Надо было сильнее бить, чтобы сестра тебя подольше жалела. — Теперь хотя бы ясно, зачем он тебе, — тот остановился на середине, чтобы передохнуть. — И зачем же? — Любишь, когда с тобой жестко. — Да нет, он просто лучше трахается, — хмыкнул он беззлобно. — Сейчас сядем в приемной и подробнее расскажешь, чтобы все слышали. — Ты же знаешь, это я всегда готов. Юсуп не удостоил его взгляда, только вздохнул утомленно, но как будто слегка ускорился. Джаба никогда не переставал завидовать его самообладанию: он и бровью не повел, когда в тесном коридоре его обозвала чертом старушка с лиловыми волосами, затем обругала мимо идущая медсестра за то, что наступает на больную конечность, и даже когда получасом ранее понял, что мстительный шурин не собирается везти его в частную травму, но намерен коротать вместе романтически-декадентскую ночь в государственной поликлинике с характерными запахами, атмосферой и обществом. — Я не сержусь, — продолжил он, когда их усадили в очередь ожидать травматолога. — Будем считать, это равноценная плата. — Равноценная? — Джаба громко рассмеялся и поймал на себе несколько осуждающих взглядов других страдальцев в приемной. — Нет. Если равноценную хочешь, давай я тебя мордой о стойку приложу. Поверить не могу, что за всю жизнь никто тебе нос не ломал. Но всегда кто-то первый бывает. Хочешь, я у тебя первый буду? Медленно выдохнув, тот сцепил пальцы на животе и откинул голову, прикрыв глаза. — Надо было тебя убить, — прозвучало не зло, но устало. — Сразу. — Надо было, — он кивнул, признавая, что вымотался не меньше. — Я тебе больше скажу, это еще тридцать лет назад Тагир должен был сделать. Но у него гордости не хватило, и теперь его род проклят. Мужская линия на мне заканчивается. А на остатках клеймо позора. Это и Мирьям могла бы сделать, ей бы никто слова не сказал, но даже у нее злости не хватило. И ты, в конце концов, мог быть. Всем бы услугу оказал. Вы, три самых уважаемых у нас человека. Вы все просто… Люди. Маленькие. Не способные на поступок. — Как ты думаешь, почему? — Потому что ты слабый. И брезгливый. — Потому что есть те, кто тебя любят. — Разумеется… — Разумеется, — ни тени сомнения в голосе. — Кому это когда-то мешало? — Большинству, Джабраил. Это абсолютному большинству мешает. Но раз ты такой смелый, почему сам это не сделаешь? — Потому что это ваши проблемы. Сами свои проблемы решайте. Я — не ваша кровь, не ваш род, не ваша вера, не ваша нация. Мне ваши правила — пустое. Юсуп резко открыл глаза, и ему стоило не малых усилий не отвести свои. — Я хотел мирно с тобой договориться, — парадоксальным образом реплика прозвучала как оправдание. — Ты хотел, чтобы я за тебя грязную работу сделал, — процедил Джаба. — У тебя почти получилось. — Откуда эта мысль? Продолжить им не дала все та же медсестра, неожиданно подозрительно подобострастная. Она торопливо подкатила к ним кресло-каталку, но Юсуп махнул рукой, поморщился и поковылял в кабинет на своих двоих. Еще спустя четверть часа, когда его отправили на рентген, Джабраил нехотя принял входящий вызов от не выдержавшего разлуки Дани. — У вас все нормально? — нарочито усталым голосом поинтересовался он благополучием домочадцев. — Типа того, — пробормотал тот. — Мелочь спит, мамка с сеструхой на кухне. Я уже заебался с ними пить чаечек, мой мочевой пузырь скоро, блядь, прибавку за вредность попросит… Че у вас там? — Ждем. — ДинДинка грит, он тебя постоянно пиздит, — не дождавшись подробностей, наехал Даня. — Че, реально? — Да не, — Джабе стало интересно, как именно она это сформулировала. — Так, подзатыльники. — Гонишь? — неверяще усмехнулся он. — Ты же взрослый мужик. Мне че, приехать добить? — Не, я сам. — Давай, закапывай и гони домой. — Мы тут походу до утра просидим, — наглость воробушка его в сложившейся ситуации скорее развлекала, чем раздражала. — Идите лучше спать. — Слышь… Если он тебе что-то сделает, я ему проломлю череп, — на полном серьезе предупредил тот. — Потом женюсь на твоей сеструхе и буду тебя поебывать, чтоб не нарушать обычай. — Даня… — Хуяня. Если нужна лопата, свистни. Пидарас, блядь… В кабинете травматолога Юсупу перевязали чуть припухшую ногу, выдали костыль и ортез, засыпали рекомендациями и проводили как ревизора, после чего Джаба наконец отвез его в отель, как и ожидалось, недешевый, но сперва помог забрать вещи из съемных апартаментов в неприметном здании в переулке неподалеку от Ломоносова. Он мог бы предвидеть, что тот ударит ниже пояса, едва оказавшись наедине, и все же растерялся на несколько секунд, прижатый к двери под чередой торопливых поцелуев, затем пришел в себя и ответил — впервые в жизни, без страха и обиды — увесистой оплеухой. — Ты что, еще герпес хочешь? — предположил он, разведя руками возмущенно. — Он не лечится. Не дожидаясь ответа, он развернулся, вышел из номера и направился к лифтам, не уверенный, что совладает с собой, если столкнется с еще большим давлением. Тело отреагировало мгновенно, наплевав на гордость, стыд, гнев, боль, обиду и весь долгий список аргументов «против», но объяснять и так точащему когти воробушку, почему от него пахнет чужим парфюмом, желания не было. — Он красивый, — лежа подле него под утро с открытыми глазами, тихо заметил Даня. — Очень. — Да. — Жалеешь, что ты не телка? — Ага, — у него не осталось сил препираться. — Завтра надо «Ауди» отогнать. — Если б ты был телкой, я б тоже не предохранялся, — выдал он странное умозаключение. — Чтоб ты залетел и никуда не съябывал. — Я бы сделал аборт. Или изначально стерилизовался. — Почему? — Просто. — Не хочешь детей? Тебе вроде нравится племяшка. — Не хочу оставаться, — широко зевнув, он отвернулся к стене. — Ни в каком виде. — Я тя не пущу больше с ним одного, — тот повторил зевок и обнял его сзади. — Он на тебя хуево влияет. К утру, подремав пару часов, Имран отменил бойкот и снова по своей натуре принялся все налаживать. Раскидывал по товарищам смены, чтобы заниматься бытовыми вопросами, вернул взятый напрокат автомобиль, помогал сестре с вещами — тех каким-то образом оказалось многократно больше, чем по приезде… Да и после количество их с каждым днем неудержимо росло, так как Юсуп выдал ей платиновую кредитку и временно отменил все разумные запреты. — Я не понимаю, зачем тебе из Питера рисоварку тащить, — вздыхал он, стараясь не уронить одну из коробок. — У нас там дефицит техники? — Я просто суши люблю, — оправдывалась она. — И вообще, хочу, чтобы вся техника на кухне в цвет была. Таким образом у Имрана, и даже у Дани появилась куча ненужной одежды, иных не слишком полезных в хозяйстве предметов, а также обручальные кольца — желтое золото с прозрачным камнем и белое с синим. — Ты с ума сошла? — заартачился он. — Я не собираюсь на нем жениться! — Ну у тебя и не получится, ты же не в Швеции, — рассуждала Динара. — Но ему приятно будет. А то он мне вчера чайной ложечкой мозги кушал, что у меня такой муж красивый, что ты его, бедненького, бросишь и с Юсей в Гагры улетишь. — Зачем мне чей-то сорокалетний муж, если у меня есть молодой любовник? — парировал он ворчливо. — Я так же сказала, но он не верит. Вот ты ему и покажи, что не о чем беспокоиться. Он также отвез племянницу и ее «приболевшего» отца в кинотеатр — не по своей воле, но по задумке Зои с Динарой, чтобы девочка видела, что они с Юсупом помирились, больше не собираются ругаться и теперь снова закадычные друзья. Имран специально утром накапал себе в кофе Артушкиной валерьянки, уверенный, что ребенок чувствует фальшь, и старался побольше молчать и почаще улыбаться, делегировав все объяснения свояку. При жене тот ловко опирался на костыль и вел себя образцово, без нее предпочитал передвигаться без помощи, но периодически клал ладонь Имрану на шею или поясницу, нарываясь на новый конфликт. На бессчетный раз Имран не вытерпел, вжал его в угол в ванной, схватил за член и прокусил губу в назидание, искренне любопытствуя, как он будет это объяснять окружающим. Ночью же в порыве страсти едва не задушил жалобно поскуливающего Даню, вымещая на нем агрессию самым легальным из способов — благо тот остался доволен, то ли ввиду природного мазохизма, то ли таким образом справлялся с виной за то, что под шумок погуливал со своим дружком-татуировщиком. Прямых доказательств у Имрана не было, но с таким бесхитростным существом, как его птаха, они и не требовались. Он полагал, что еще немного потерпит — в конце концов, парень только открыл для себя чудесный радужный мир сексуального разнообразия и самонадеянно при этом считал, что сделал выбор однажды и на всю жизнь, подобрав первое, что попалось на пути. Пусть походит, посравнивает, рассудил он. Если через полгода не успокоится, то можно будет просто открыть отношения, оставаясь основными партнерами. Расставаться с ним он уже не планировал, хотя бы из-за его матери, к которой после визита Динары стал питать благоговейный пиетет. За пару дней до отъезда сестры Имран усадил Зою на диван наедине, взял за руки, как родную, и доверительно спросил, признавая ее авторитет самого старшего члена его новой семьи, может ли пригласить свояка в ее дом для чего-то вроде семейного совета. Он постарался мягко объяснить контекст, держа в голове, как непривычно все это может выглядеть для славянско-христианской семьи, описал все как нечто наподобие примирительного круглого стола, чтобы решить междоусобицу «без кровопролития». Конечно же, утрировал, но Зою эти слова немного напугали. Погладив его по плечу, она предложила вместо строгих воспитательных бесед устроить ужин с богатым столом и теплой атмосферой, и он улыбнулся мысли, что она бы и правда прижилась на его родине. Их с Динарой бабушка-матриарх тоже не стала бы слушать мужчин с их личными конфликтами, потребовала бы оставить ссоры за дверью и предложила бы то же самое. С Зоей они сошлись на компромиссе, что следует организовать оба мероприятия, и та с готовностью взялась составлять особое меню перед важными гостями. Кажется, молва о регалиях Юсупа дошла и до нее, однако Имран отдавал ей должное — симпатии к нему высокий пост не прибавил, скорее наоборот. Вероятно, у нее также к власть имущим имелись личные счеты. Формальной целью встречи значился если не шаткий мир, то хотя бы возможность разъехаться без претензий и обид, и все же Имран был уверен — для Юсупа это не просто попытка сохранить лицо и репутацию безупречными, насколько подобное вообще возможно с шурином вроде него. На месте свояка сам он молча забрал бы семью и уехал домой, навсегда разорвав контакт, но тот зачем-то решил его новых родичей уважить визитом. Либо его уговорила на такой шаг супруга, рассказав, какой прием оказала ей радушная хозяйка и как та заботится о ее брате, бескорыстно и по-человечески; либо у него все еще оставались какие-то неозвученные намерения, во что верилось с гораздо большей охотой. Этот человек никогда ничего не делал просто так, стратега практичнее отыскать было бы сложно. Они условились, что сестра с мужем, которые теперь жили в отеле в центре города, заглянут «на минуту» в полдень. Исход всем был ясен и без того — Динара уедет и станет воспитывать детей в доме их отца, что брат ее считал очевидным еще в момент ее «побега». Все, что требовалось Юсупу — хоть на минуту привлечь ее внимание и заставить выслушать, а затуманивать разум он умел мастерски: по опыту прошлых лет, единственная тактика, который можно было хоть как-то ему противостоять — заткнуть уши и не реагировать ни на что. Он всегда находил уязвимости и рычаги, но чаще не бил в слабое место, а мягко надавливал, внушая, прививая идеи, мотивируя, вдохновляя. Имран недоумевал, откуда он берет на это силы, у него самого давно бы взорвался мозг от попытки удержать столько нюансов, но Юся был из тех, для кого подобный стиль доминирования являлся частью его природы, и от себя он не уставал. Потому и Динара легко уступила мужу и теперь как будто позабыла про свою недолгую эмансипацию и радовалась воссоединению, словно это не она удрала, а непредвиденные обстоятельства разлучили ее с любимым. Сперва она осталась рядом под предлогом бытовой помощи — в ситуации, когда драгоценный супруг «пострадал» и нуждался в поддержке, она четко знала, как действовать, и в этой предсказуемости ролей чувствовала себя хозяйкой положения. Затем… Все стало добровольным. В определенном смысле Имран был за нее рад и спокоен, точно зная, что в этот раз Юсуп вывернется наизнанку ради ее безопасности — как и ради своего младшего ребенка, над которым будет трястись, как над святыней. Оставалось только разыграть небольшую сцену с трубкой мира, для ее же спокойствия, в благодарность Зое и в качестве жертвоприношения их странному внутрисемейному лицемерию. Он невзначай поинтересовался у Дани, желает ли тот участвовать, раз встреча состоится на его территории. Кроме того, Имрану было до сих пор смешно от предположения Юсупа, что этот тщедушный воробушек выступает для него в роли «мужа». Забавы ради или в попытке поиздеваться и уязвить свояк вполне способен был говорить в первую очередь именно с его партнером, просто чтобы указать ему самому на его место — чуть ниже женского, так как женщины в его картине мира хотя бы приносили пользу тем, что хранили дом и давали потомство; бунтарский шурин же не был способен ни на то, ни на другое, а мужчиной по его стандартам быть отказывался. Бороться с таким «морально оправданным» унижением было невозможно, Имран это знал, а вот потворство и подыгрывание Юсупа нередко подбешивало, что оставляло шансы получить от процесса некоторое удовольствие. Оттого он даже обрадовался, когда Даня согласился без раздумий, одновременно гордый и настороженный, и повторил, что не желает оставлять свою «булочку» наедине с этим мутным типом. В назначенный час они собрались двумя парами за пустым кухонным столом. Зою оказалось непросто уговорить, что в этот раз не нужно ничего готовить и накрывать, даже чай с тортиком, и цель у беседы иная. Имран заверил ее, что они все-все дружно наверстают за торжественным ужином в честь отбытия сестры. Та все равно косилась на гостей неодобрительно, когда уводила Халису на прогулку. Динара выглядела уставшей, даже раздраженной, и играла со своими мелкими косами, чтобы успокоиться — чем именно ее заранее накрутил муж, догадаться Имран даже не пытался, ему было достаточно уже того, что она сердится не на них с Даней. Сам Юсуп снова изображал вежливого истукана и наводил на мысль, что вот-вот начнет зевать. Даня, будто чувствуя свою чужеродность, сразу садиться за стол не стал, но встал у окна, локтем опираясь на высокий подоконник, и обозревал исподлобья, будто занял стратегическое место в незнакомой камере. Ощетинившийся вид мелкой шпаны придавал ему флер вскормленного в колонии для несовершеннолетних рецидивиста-социопата из тех, для кого не зазорно за косой взгляд пырнуть «бабочкой» или «розочкой». Имран не сразу сообразил, почему образ кажется ему таким знакомым, затем не удержался от смешка, припомнив лешего из Мариинки, на которого когда-то запал Джабраил. «Так вот откуда у нас тяга к гопоте», — хмыкнул он про себя, покосившись на того, и сделал заметку как-нибудь сводить Даню в театр, чтобы показать ему его предтечу. Нет, он другой, возразил ему Джаба. Того парня хотелось вытащить из адидасовских шмоток, вернуть на сцену, да хоть в одном белье, и любоваться настоящим, чистым и без примесей искусством. А этот вызывал острый дискомфорт, хотя Имран никогда не цапался с подобными кадрами и даже не вступал в контакты. Даня в тот момент показался ему достаточно отчаянным фаталистом, чтобы убить или покалечить и не раскаиваться, но не из-за силы или авторитета — наоборот, всего-то потому что достаточно отбитый и не боится ни боли, ни смерти. Такого опасно было бы иметь среди врагов, но полезно — в ряду преданных союзников. — Иметь как правую руку, — фыркнул Джаба. — Определенно приятнее, чем правую руку, — заметил он. Взгляд его был взглядом человека, который легко прикроет в бою того, кому верит, даже ценой жизни. Прежде Имран не смотрел на него так, особо не вглядывался, да и в целом с трудом мог продраться сквозь густую пелену апатии и осознанного пренебрежения; теперь констатировал, что подобный расклад — именно то, что может сработать в противостоянии с Юсупом. Не его собственный обусловленный медикаментами невозмутимый покой, увы, ни одни таблетки в мире не способны были помешать бывшему любовнику расшатать его психику, тот сам устанавливал в ней рычаги управления. Но с рецидивистом как страховкой… В этих штанах, похожих на казенные, с синими рисунками на руках, прямым неотрывным взглядом. Юся сам учил его никогда не выступать против того, кому нечего терять. Этот Даня с малых лет упрямо противостоял самому сильному из возможных авторитетов — собственному отцу. Никакое государство, никакой иноземный враг, малый и великий, не мог давить сильнее, чем тот, кто по природе обязан был стать опорой, примером, залогом уверенности в себе. И если ребенком человек нашел в себе смелость и силы открыто идти на прямой конфликт, сознавая собственную беспомощность, зависимость и слабость, чем его пронять после? Запугать? У него не было ничего и никого, кроме матери, о благополучии которой он не особо беспокоился. Перед ними буквально стоял тот, кто не имел ни слабых мест в обороне, ни рычагов давления: равнодушный к физическому ущербу, готовый умереть без оглядки на скорбящих, не ценящий ни здоровье, ни жизнь, ни имущество, ни честь — ничего. «Есть только одна серьезная брешь в доспехах, — подсказала Рахиль. — Он не может терпеть, когда тебе плохо. Но Юсуп этого никогда не поймет, его мышление ограничено». Имран отдавал себе отчет, что в присутствии сестры свояк сможет читать его собственные реакции как раскрытую книгу, потому разрешил себе не подавлять, но даже усугубить этот смутный страх. Смотрел на него со спокойным недовольством, тогда как на Даню — в легком опасении, как на бойцовскую собаку, не уверенный, что сумеет ее удержать, даже на коротком поводке и в строжайшем ошейнике. Юсуп считает по лицу и это. А вот Динара вряд ли — пусть и проницательная, она до сих слепо верила его маскам. У его маленькой ДинДин с ее светлой душой не было причин сомневаться в словах любимого брата. Зато Джаба ухмылялся широко и злорадно. Стоя у Дани за плечом, он почти жаждал прямого столкновения, и оттого казалось, что впервые за всю историю знакомства у этих двоих появился шанс поладить. Два разрушительных злых начала. — Итак, с чего начнем? — Имран не выдержал тишины первым. — Можем начать с извинений, — дипломатично отозвался Юсуп, покосившись в неодобрении на Даню. — Я чет не понял, ты хочешь, чтобы это я перед тобой извинился? — тот чуть подсипывал, явно намеренно. — Не вопрос, братан. Я извинюсь и даже руку тебе пожму, сразу после того, как ты перед ним извинишься за то, что съездил по ебальнику. Мне похуй, что там у вас за обычаи, традиции, кто кого пиздит в норме, но здесь его никто пиздить не будет… — Даня, — предупредил Имран, кивнув на сестру. — Бить, — тот развел руками любезно, почти присев в реверансе. — Сорян, дорогой. Никто не будет тебя бить. Так что мы ждем. За пощечину, за хватание за горло, за подзатыльник, предыдущий подзатыльник, и за тот перед ним, и за каждый в истории, за который никто не извинился. Я чет подозреваю, Юсь, что ты тут до утра будешь как попугай. Сорян, сорян, сорян, сорян… Сидящая до того с напряженным лицом Динара не выдержала и расхохоталась. Имран же подметил, что был прав: забавная птаха не подозревала, как именно Джабраил привык бесить вечно серьезного Юсупа, но интуитивно сразу попала в точку схожим манером — выдавая факты в формате абсурда. — Прости, что ударил тебя на лестнице, — не ответив ему, Юсуп обратился к Имрану, выгнав вперед первую пешку. — Ого, ниху… Вот это поворот, — вскинул брови Даня. — Вот это я понимаю, деловой человек, хозяин своего слова. Давай терь перед женой. Я помогу, повторяй. Любимая жена, прости, что я такой мудак и кобелина и завел себе шлюпку, я уже ее кинул… А если не кинул, то вот прям ща кидаю. Ты моя единственная и неповторимая, отсюда и до гроба. Аминь. Или как там у вас? Алга. То есть ялла. Динара прыснула и оглянулась на него со смесью осуждения и благодарности. — Я не понимаю, что это за цирк? — оглядев всех, поинтересовался ее супруг. — Давайте к делу… — Давайте, — кивнула она, взяв вожжи странного разговора в свои руки. — Я прямо говорю, что не могу больше доверять тебе. Ты клялся мне год назад, что ничего больше не будет, но извини, я умею сопоставлять факты. Если ты хочешь завести вторую жену или любовницу, заводи, я ничего не могу с этим сделать. Это будет ущерб только твоей репутации, меня и так благодаря тебе все считают гулящей. Но я не буду вести с тобой отношения мужа и жены, пока я в положении. Твои способы снять стресс не стоят таких рисков, как мои дети. — Динара, — он строго посмотрел на нее, заставив опустить голову. — Я считаю, что такие вопросы супругам следует обсуждать наедине, это непристойно. — Да Юся ж, блядь, давай я те щас разложу по фактам, что такое непристойно, — Даня хлопнул руками по столу между Имраном и Динарой и подался плечами вперед, вынудив обоих чуть отодвинуться и нависая над противником. — Ты загулял. Факт? Факт. Принес на хую заразу. Факт. Заразил жену сифачком. Факт. Это спровоцировало выкидыш. Факт. Это установленный факт смерти ребенка в семье, и она случилась по твоей вине. Причинение смерти по неосторожности. Скажи спасибо, что эмбрион по закону — формально не человек. Мы — ее семья. Он — ее кровная семья. Ты — обвиняемый в этом цирке, Юся. Ну давай, возьми слово в свою защиту. Все это время Юсуп неотрывно смотрел на шурина без явного выражения, однако за видимым равнодушием в льдистых глазах мелькали и гнев, и насмешка, и злая радость. Имран старался выглядеть озабоченным, но понимал, что ускорившийся пульс и отхлынувшая от лица кровь — все равно что шапка на воре. Благо Динара пристально смотрела только на мужа. — Данечка, разреши, я скажу, — произнес он мягко. — Я не стану повторять это в других обстоятельствах, Юсуп. Но мы все здесь понимаем, что ты вел или ведешь двойную игру. Я прошу тебя как разумного и рационального человека не следовать импульсам и поклясться свой жизнью, не надо чужими, ты их ценишь меньше. Что ты никогда не повторишь то, что привело нас всех к этой трагедии. Или разведись и давай разойдемся с миром. — Ты понимаешь, что если я разведусь, дети останутся со мной? — улыбнулся ему тот. — Исключено, — вмешалась Динара. Он понадеялся, что никто не станет задаваться вопросом, отчего они оба глядят лишь друг на друга; тяжело было видеть на прежде любимом лице напротив столько скрытой, ироничной горечи, знать, что исход уже заранее определен и они просто торгуются о мелочах. Даня меж тем снова имел альтернативное мнение, но правил ему никто не объяснял. Он вмешался и прервал игру в гляделки за миг до того, как Имран отвел взгляд. — Смари, Юсик, — тон его стал притворно-ласковым. — Я хэ зэ, может, ты у нас такой весь прошаренный и сечешь, но чет не сходится у тебя история. Давай представим, что ты у нас не сука и не беспредельничаешь, а все по честнаку. И попалим, как эта шняга выглядит со стороны твоей бабы. Ты взял хорошую, не порченую бабу, красотку, комсомолку, вот это все. Но в уязвимом, на секунду, положении, потому что такой оригинальный брательник — это сразу автоматический зашквар. Сорян, Ириска, но мы все еще по фактам. Бати нет, брат дырявый, защитить некому. Мамке мозги запудрил, красава. То есть ты весь из себя положительный. У тебя карьера. Ништяк, уважаю. Ты у себя там первый парень в ауле, никаких вопросов. И вот твоя баба приходит к врачихе, а у нее там в интересном месте, к которому, давай-ка напомню, ключики только у тебя… Базовый шлюхнабор. Да, они секут, что это ты блядуешь. Скорее всего. Но ты долго по земле ходишь уже, сам смекаешь, что теткам в поликлинике приятно додумать, подточить чужой трон, почесать языки, но о том, от кого не прилетит. Тебя не обидят, ты ж блатной. А вот эту зашкваренную — че бы и нет? А ты молчишь. Тебе не до того. Ты понимаешь, Юсь, в чем цимес претензии твоей жены к тебе? Гуляй, гармонь, она тебе говорит. Еби себе шлюх на здоровье. Только домой от них подарочки не носи, говорит. Но суть-то в другом. Ты ей не защитник. Вкурил? Твою бабу полощут, записали в шмары спидозные, а ты че? Ты в белом пальто, тебе нормуль. Главное, чтоб тебя не полоскали, а она… Ну хуй с ней, пусть идет в расход, она ж из этих. Тигровичей. И вот на фоне такой шняги любые загоны про род, семью, честь, достоинство — это все такая лицемерная хуйня… Выходит, что эта женщина — тебе не семья. За семью пасти рвут. Я те пример дал, похромай, подумай, может, скажешь спасибо за науку. И не разевай хлебальник, выдашь щас что-то по типу… Аквила нон каптал мускас. Еще как каптат. Если эти мускас жене жопу кусают… — Он прав, — Имран нахмурился, никогда прежде не рассматривая ситуацию под таким углом. — Если Динара — твоя семья, то те, кто оскорбляют ее, оскорбляют тебя, твоего отца и его отца. Юсуп все так же неотрывно глядел на него, как будто воспринимал речь Дани не серьезный, чем жужжание назойливого насекомого, однако в своем нарочитом, недосягаемом превосходстве он упускал, что к тому вдруг прислушалась его супруга. Обманчиво недалекий на первый взгляд, воробушек словно бы подвел к единому знаменателю все, о чем она жаловалась ему как брату в полуночных беседах за подоконником, и выдал в виде готовой мысли, тогда как для нее это было всего лишь тревожным чувством, которое она никак не могла вычленить в нечто цельное. — А можно еще раз то же самое, только по-русски? — оглянулась она на него. — Мне кажется, тебя не все поняли. Но в целом суть ты передал, да. — Ну вы ж хотели без мата, — пожал он плечами. — Почти. Давай ты выйдешь просто ненадолго? Эт не потому, что ты телка, просто чтоб мужика твоего удар не хватил, а то у него там уже глаз дергается. Нижний… Имран полагал, что сестра начнет спорить, но она послушно встала и затворила за собой дверь, судя по звуку шагов, отправившись в гостиную. Вероятно, решила, что услышанное стоит обдумать. — Итак, — он сел на ее место. — Раз мы тут с вами остались в дружной компании гомодрил… — Захлопнись, — Юсуп наконец обратился к нему. — Да не ссы, она ж в гостиной с телеком, там не слышно. Или те титул жмет? Есть два вида людей, Юсик. Пиздолиз и хуесос. Окей, три. Еще всеядный… — Данечка, — Имран прочистил горло, опасаясь эскалации. — Молчу, молчу, все. Давайте я терь буду за Гузееву, а вы пиздитесь. Раунд. Жених номер один, че по чем? — он кивнул Юсупу. — Че ты на него палишь, это не он твою жену сифаком заразил. — Разве? — улыбнулся тот Имрану. — Че, реально ты? Вы че, эти, как их, Ланнистеры? Не, Юсь, даже если б он поебывал сеструху, он чистенький, как слеза младенца, я видел бумажки. — Неужели? — улыбка стала шире. — Зай, ты реально ебался с сестрой? — Нет, — Имран не понимал, чего больше хочется, заржать или заплакать. — А, ясно. Ты ебал Хуюсю, Хуюся жену. Логично. Эй, Юсатик, — Даня прищурился. — Ну допустим, от него. А ты че, думаешь, ты в этой легенде лучше выглядишь, что ли? Так еще хуже получается, ты же выебал своего брата по сути. Это его дело, болеть или нет, он может хоть всеми шприцами из притонов обколоться, у него своя жизнь, вы-то тут причем? Ты че, его виноватишь теперь?.. На курносом лице его отразилось такое возмущенное изумление, что оба собеседника повернулись к нему. — Не, это точно беспредел, — рассудил он. — Пиздец ты манипулятор… Хуже моей бабки. А че ты его ебал, правильный такой? Че глазки строишь? Типа, ебал, ебу и буду ебать? Не, братан, это мое очко, ищи другое. Почище. — Идеальный тандем, — Юсуп тихо засмеялся, оглядев их по очереди. — Зэк и проститутка. — Еще раз так его назовешь, горло перережу, — добавил Даня предельно спокойным тоном, кивнув в сторону висящих над плитой кухонных ножей. — За такие слова надо отвечать, — тот наконец снизошел до реакции и посмотрел на него прямо. — Вот и ответишь, — в гляделки он играл на уровне профи. Ощутив, что балансирует на пределе, Имран хлопнул громко по столу между ними, заставив обоих снова повернуться к нему в удивительной синхронности: — Вы заебали, мать вашу! — он повысил голос. — Как два петуха, в самом прямом смысле, ходите по кругу, хвосты задрали… Данечка, я очень ценю твою горячую кровь, и твою холодную тоже, Юсуп, но мы пришли сюда не пугать друг друга и не понтоваться, а попытаться все наладить. Вы только хуже делаете. — Извини, булка моя, — Даня погладил его по спине. — Все-все, мы тихонечко. Секундный смешок выдал, что почему-то именно это незначительное движение выбило Юсупа из седла, хотя до сих пор он безупречно контролировал и тело, и голос, и мимику. Имран приметил это по лицу и дернувшимся рукам, хотя тот так ничего и не произнес, и решил усугубить, припустив в тон нотку кокетства: — Данечка… Меня никто никогда так не унижал… Во всяком случае, вербально, — он улыбнулся смущенно, решив, что Артушка не в счет. — Но спасибо за поддержку. — Обращайся, зай, — тот устроил руку у него на бедре, мгновенно сообразив, что именно он задумал. — Переводчик с русского на понятный, всегда к твоим услугам. — Цирк, — тихо выдохнул Юсуп, поджав губы. — У вас есть что сказать по делу? В прихожей раздался звук открываемого замка, затем веселый детский смех, радостное приветствие Динары и гомон женских голосов. Халиса забежала на кухню, поставила на стол коробку с пышками, быстро поцеловала отца, затем по очереди обняла дядю и «оребушка» и снова убежала, с громким хлопком закрыв за собой дверь. — По делу, — Имран обнял себя за локти, задумавшись на полминуты. — Я желаю сестре счастья, Юсуп. И тебе тоже. Я доверил ее жизнь тебе. И жизнь ее детей. Да, они и твои дети, но ты слышал ее, она не может тебе доверять, а значит, не могу и я. Поэтому я больше не прошу. Я требую, чтобы ты ее берег больше своей собственной… Он задержал дыхание и прикрыл веки, с трудом не испортив реплику экспрессивным словом «задница». — Души. Обеспечь ей безопасность. Во всех смыслах. Гарантируй. В противном случае я не побоюсь принести себя в жертву и подорвать все, что ты так долго строил. — Да ну? — тот удивленно вскинул брови. — Откуда столько смелости? Даня мужественно смолчал, не переставая гладить его по спине чуть выше лопаток, и с его поддержкой Имран вдруг почувствовал себя гораздо увереннее. Позади них не переставал ехидно бормотать Джаба, настаивая, что свояку намного тяжелее вынести, когда кто-то вот так по-бытовому пользуется его имуществом, и он никак не может это предотвратить, но комментарии его больше не отвлекали. — Это не смелость, — он вздохнул. — Я знаю твои слабости и не побрезгую. — И навредишь сестре. — Потом компенсирую. — Ты ничего не докажешь. Твоему слову никто не поверит. — А этого и не нужно, — Имран невольно оглянулся на триумфально хохочущего Джеффри. — Хватит тени на тебе. Ты своими руками создал мир, в котором сам теперь вынужден ходить по лезвию и постоянно оборачиваться. Сам затянул себе удавку на шее, Юсуп. Ты пока не настолько высоко, чтобы тебя все это не касалось. Если под тебя начнут копать, в твоем положении проще будет застрелиться. Сам знаешь. — Хорошо, — легко согласился тот. — Договорились. Лицо напротив не выражало ни страха, ни злости — только вселенских масштабов сожаление, не заметное иным, но очевидное для глаза, натренированного годами болезненных чувств на пределе. Как будто в глубине души этот похожий на айсберг человек теперь переживал самое тяжелое в своей жизни предательство. Он бы даже поверил, знай его хуже. — И че, все? — удивился Даня. — Вот так легко? Никаких ксивочек, писулек, контрактов? Поверите друг другу на слово? — У нас нет выбора, — улыбнулся ему Имран. Застав их тихо сидящими за почти пустым столом, растроганная Зоя тут же набрала воды в чайник, затем обняла и расцеловала в голову всех троих, и краткое возмущенное изумление на лице присмиревшего в присутствии жены свояка рассмешило Имрана до икоты. Вшестером восседать на маленькой кухне оказалось еще теснее, однако напряжение для всех, кроме них с Юсупом, словно бы лопнуло мыльным пузырем. Динара глядела настороженно, но ластилась к мужу, Даню отвлекла Халиса, забравшись к нему на колени с новой книгой скандинавских мифов, сам он без всякого смущения помогал Зое с посудой, стараясь не скрывать тихой признательности. У парадной часом позже, дождавшись, пока жена с дочерью сядут в такси, Юсуп придержал его за локоть и попросил все-таки переговорить наедине, подгадав эмоциональное состояние, в котором отказать было сложнее всего. Они условились снова встретиться поздним вечером там же, возле дома Зои, ставшего буферной зоной в столкновении двух миров. Услышав об этом, Даня взмахнул руками разочарованно и вызвался сопровождать или хотя оставаться поблизости и начеку, а ближе к делу предостерег, что в случае чего знает места неподалеку, где можно спрятать тело. Дневное рандеву так выжало Имрана психически, что снова вступать в перепалки он категорически отказался и отправил вместо себя ободренного и подпрыгивающего, как боец перед рингом, Джабраила. Юсуп прибыл на личном авто, в отсутствии Динары чудесным образом не испытывая никаких затруднений с автоматической коробкой передач, и протянул пластиковый лоток с черникой, когда тот запрыгнул к нему на переднее сиденье. — Мытая, — он улыбнулся вместо приветствия. — Ты ее в детстве любил. — Не ее, — фыркнул Джаба. — Пойдем, прогуляемся. Телефон здесь оставь. — Я не собираюсь ничего записывать. — Оставь, — Юсуп демонстративно вытащил из карманов и положил в бардачок все, кроме ключа от авто. — Что? Перестраховаться решил? Собираешься что-то компрометирующее выдать? Они в неуютном молчании прошли в Яблоневый сад и медленно двинулись вокруг тихой воды. Странная встреча неиронично напоминала вполне пристойное свидание скромной, порядочной пары взрослых людей, но ни один из трех эпитетов к ним обоим не относился. С чувством неприятной пустоты Джаба вдруг понял, что все, что он чувствует теперь — одна только вселенская усталость от их тяжелого совместного прошлого. Не осталось ничего, кроме бесконечных сожалений. Несколько лет счастья в безвозвратно ушедшей ранней юности, за которые он заплатил почти двадцатью годами остракизма, ненависти к себе, вечного бегства и пряток, тогда как этот человек шел своей дорогой, никуда не сворачивая, с ним или без него. По пути уничтожал все, что он пытался создать, отбирал все, что ему дорого, пресекал любые его попытки слепить из себя что-то самобытное. То, что представлял собой Имран, являлось всего лишь результатом его забитых гвоздями в виски идей — и одновременно подтверждением, что он всегда был прав на счет Джабы. «Твоя музыка — глупости, пустая трата времени». «Ты все равно что клоун». «Займись делом, чтобы тебя хоть кто-то уважал». «Ты не можешь быть опорой». «Ты опасен для себя». «Ты не мужчина». «Ты хуже женщины». Он отвечал про себя с обреченной усмешкой — да, да, хорошо, не мужчина, да, хуже, все, успокойся, угомонись, это больше не твое дело. «Ты мне всем обязан». Да, да, всем, всеми бедами, всей болью, всем позором и унижением. А ты мне обязан жизнью и свободой, которые я могу отнять по щелчку. Как говорят здесь, рыльце в пушку… Они мирно брели вдоль берега, и он жалел, что Имранов дикий воробушек перестраховался и не бил в полную силу — по походке сложно было сказать, что с Юсупом что-то не так. Когда оба, не сговариваясь, присели на скамейку, он поднял воротник, запахнул поплотнее пальто и отстраненно порадовался, что Зоя настойчиво натянула на него перед выходом старый Данин свитер с высоким горлом. — Ты сейчас похож на того певца… Шамиля, — в голосе Юсупа не слышалось осуждения, только странная нежность, привычная, но не задевающая. Он не ответил, но задумался о судьбе упомянутого паренька. Кажется, он сбежал от своих корней гораздо дальше, перелетел океан, остался совсем один на другом конце света. Хрупкий мальчишка с нежным голосом, который стал поводом поднять головы тысячам таких же, как Джабраил — кто не давал себе права на существование, считал себя постыдной ошибкой, не достойным жизни бракованным экземпляром, единственным ущербным существом в огромном «нормальном» мире… А потом вдруг увидел себя на экране, в дрожащих руках и рваных движениях, в тощих коленях, изломанном остром силуэте и лице, вмещающем в себя осколки тысяч других лиц. Джаба помнил, как первый раз застыл у экрана телевизора, еще будучи в армии, и не мог поверить своим глазам. Его жизнь тогда представляла собой фарш из страшных событий и таких же страшных эмоций, и вся собственная привычная ущербность отошла на второй план, почти позабылась за тяжестью валуна на плечах, но с этой маленькой черной фигуркой в густой, тревожной синеве вдруг вспыхнула и начала свое перерождение — во что-то иное, что позволило впоследствии любить всем существом, каждый раз как в последний. Писать музыку, опираясь на буйное, пышное цветение внутри. В итоге взорваться, как сверхновая, и затем тихо гаснуть, доживая свою преждевременную старость в тридцать три — уже четыре — года. Не возрастную и физическую, а психическую и непоправимую. Ему виделось, что за плечами мантией тянулась долгая, нелегкая и невеселая жизнь, где случилось гораздо больше горя, чем радости, и вспоминать толком было нечего. Все, к чему он стремился — прижизненный покой, безмятежный штиль… Имран, а не он, поправил себя Джаба. Его мечтой по-прежнему оставалось тактильное ощущение, как ломается трахея под пальцами и замирают навсегда мечущиеся прозрачные радужки, но то был морок из разряда несбыточных грез. — Ты все хотел говорить, так говори, — он подмерзал, сидя без движения, и жалел, что не взял шарф. — Как долго ты в это собираешься играть? — таким голосом обычно говорили с бунтующими подростками. — Четвертый год пошел. Пора уже этот спектакль заканчивать. — И какие альтернативы? — Например, мать перестать мучить. У знакомого дочь твоего возраста, с теми же… Проблемами. Хорошая, уважаемая семья. Можете как соседи жить, никто одеяло не поднимет. Отец согласился. Откроешь магазин инструментов, из Европы рояли будешь возить, из какой-нибудь Италии. Потом, как мать похоронишь, туда за лучшей жизнью уедете и делайте что хотите. — Ты ведь за себя боишься. — За твою сестру. Я за тебя поручился. А ты после этого в юбке пошел себя продавать. — Перед кем поручился? У меня нет семьи. — У тебя есть семья, это моя семья, и ты мой брат, часть клана. И это моя задача, твой вопрос уладить. — Ну так улаживай, — ему стало смешно. — Мешок на голову и… — Джабраил. — Или разведись. — Это невозможно. — Как и Италия. Это твоя ответственность, Юсуп. Все, что с нами… Со мной произошло. Ты фундамент выстроил. Это ты как взрослый отвечал за то, что между нами происходит. Ты должен был все прекратить. Розгами всыпать. Со скалы столкнуть. — Ты себя в те годы не помнишь?.. — Юсуп, — он прервал того строго. — Хватит. У тебя самого дочь растет. Ей скоро двенадцать будет, ты оглянуться не успеешь. Если совершеннолетний мужчина, которому она слепо верит, ее поцелует, даже по ее желанию, ты не станешь слушать про Аишу, ты его убьешь и тебя никто не осудит. А если не ты, то я убью, или сестра, или любой другой из мужчин твоего клана. Молчи, тебе нечего мне ответить. Ты знаешь, что я прав. Можешь сколько угодно меня убеждать, какой я порочный, был и есть. Аллах нас после рассудит. Если ты хотел за что-то извиняться, за это извинись. Или реши уже свою проблему. Это твоя тауба будет. Ущерб ты уже не исправишь, его невозможно исправить, в твое искреннее раскаяние я никогда не поверю, но дальше этот груз сам неси. Может быть, это твое испытание от всевышнего, ты должен его с достоинством выдержать. Ты сам всегда говорил, настоящая сила в том, чтобы сначала себя победить, а не врагов. — Помолчи, — Юсуп отвернулся. — Ты со мной не имеешь права так говорить. — По каким канонам? — Ты забрал жизнь моего сына, мы квиты. — Я? — Джабраил едва не поперхнулся от смеха. — Ты сам его убил. Прямым последствием твоих действий. Своей порочностью. — Это ты мне говоришь? — Да, именно я. Эксперт в вопросе порочности. — Сложно поспорить, — он прикрыл глаза. — Это жестокие слова, Джабраил. — Это факт. Настоящая жестокость, Юсуп, это документы троих пропавших без вести, когда я про одного спросил. После того, как ты меня под троих подложил. Кольцо замкнул, молодец, место мое мне указал. Благодарю, я уяснил. Избавил вас от своего порочного общества. Какие еще ко мне вопросы? Ему как будто удалось застать того врасплох — такой беззащитной растерянности на этом красивом лице Джабраил не видел… никогда. Видел что угодно — гнев, боль, горечь, даже раскаяние, но не полную утрату контроля и абсолютное замешательство. — Как ты это связал?.. — голос Юсупа за секунду растерял всю твердость. — Три и три, символично. Семя в землю, тот же порок вырастет. Твои слова. — Ты с ума сошел?.. Как ты смеешь… Я глубоко уважаю Мирьям, я бы никогда… — Разве не в этом замысел был? — Нет! Я… Аллах, — он поднялся, сделал шаг и отвернулся. — Ты действительно сумасшедший. Ты думал, я бы?.. — Я не думал, я сразу тебя понял. Даже повеситься думал, но… Я уже сказал тебе, сам свои проблемы решай, тебе перед ним отвечать, — Джаба глянул наверх. — Не мне. Я просто сгину из этой вашей ущербной реальности. Юсуп отошел дальше, прикрыл глаза рукой, постоял немного у воды; он же продолжал сидеть и наслаждался наступившей тишиной. Вероятность, что вся эта драма — всего лишь новая игра, составляла пятьдесят на пятьдесят, но если стоящему к нему спиной в нескольких метрах человеку действительно наконец-то стало больно, если он осознавал, что натворил… — Ты серьезно? — Имран наклонился к нему из-за скамейки. — Ты правда все еще веришь, что твои антигерои способны на осознание? Ты переоцениваешь его уровень эмпатии, он даже не понимает, в чем именно твоя боль. Знаешь, о чем он сейчас думает? Что ты совсем поехал крышей под влиянием новых дружков и тебя следует упечь обратно в психушку. В его представлении это уже не психоз, а полноценная шизофрения, когда мышление пациента связывает то, что не связано. Для него это не связано. Он не дьявол, не вкладывай в него силы, которых там нет. Он всего лишь человек. Это связано только для тебя. Отпусти с миром. Оставь его в покое. — Он не заслуживает покоя. — Зато я заслуживаю. Завязывай с откровениями, Джабраил. Твоя задача — получить сегодня свое завершение. Или уходи и дай мне самому закончить. — Я хочу, чтобы ты понял, что ты ошибаешься, — снова спокойный, хотя и очевидно напряженный, Юсуп вернулся к нему спустя долгое время. — Я таких ужасных намерений никогда не имел. — Разве это важно? — Джаба повел плечом, кутаясь плотнее. — Разве важны твои намерения, если ты по руинам ползаешь, Юсуп? Буквально или фигурально, ты оба варианта по опыту знаешь. Намеренный удар ниже пояса, чтобы он снова отошел в сторону. Ни Джаба, ни его мать никогда в лицо не обвиняли его в гибели Якуба, эта тема всех оставалась негласным табу. — Скажи, тебя не удивляет, что некоторые союзы порождают одно только разрушение вокруг? — хмыкнул Имран. — Для себя и других. — Как нитроглицерин с бензином, — тихо усмехнулся Джаба. — Я подумал… Если нитроглицерин — это ты, то твой Даня — это какой-то инертный гель. Подбешивает периодически, но… Как-то все гасит. — Это болото гасит. Получается не взрыв, а такой смачный бульк. А Даня, по поим ощущениям, как островок в болоте. Твердая почва под ногами. Или край наконец-то. — Наверное, не нужно их сравнивать. Разного полета птицы. — Отдохни пока, — Имран согнал его со скамейки и сел на его место, заметив, что Юсуп снова направился к нему. — Ты несправедлив ко мне, — в тихом голосе он услышал оттенок то ли злости, то ли обиды. — Я, кстати, спросить хотел, — он закинул руку на спинку скамьи за плечами свояка. — Как там дела у Игореши? — Что? — Юсуп заморгал медленно, повернул к нему голову и неверяще уставился в глаза. — Ну, Игорь, такой симпатичный парнишка, с которым мы в кафе пересеклись. У меня на него виды были, но ты, кажется, меня обошел. — Ты считаешь, это сейчас уместно? — Никто же не слышит, — он улыбнулся, сделав вид, будто не понимает, что тот имеет в виду. — Что ты за человек такой, а, Юсуп? Ты же видел, что он мне понравился, но все равно поперек полез, хотя знаешь, что скоро уедешь. Что за джигитовка? Показать хотел, что я такого не достоин, пока ты не попортишь? — Джабраил… — Зачем он тебе? — А тебе зачем? — голос стал громче, лицо злее. — Хочешь своего зэка поменять? — Ты что, осуждаешь? Женатый человек. — Это иное. — Конечно, — он хмыкнул понимающе. — Ну и как он тебе? — Какая разница? — Значит, понравился. Прекрасно, прекрасно. Юсуп явно счел это сарказмом, но он искренне радовался, даже злорадствовал, находя их с Игорем идеальным тандемом. Если тот поведет себя умно, то получит все, чего так давно хотел. — Этот парень, — в голосе свояка зазвучала горькая брезгливость. — Даниил. У вас надолго? — Не знаю. К чему вопрос? — Где ты его нашел? — На рынке. — Ясно… Имрану стало даже интересно, что именно ему ясно. — Ты ему не безразличен, — выждав паузу, выдал тот. — Знаю. — А тебе на него плевать. — И? — В чем выгода? — Ни в чем, — он махнул рукой. — Одна суета. — Тогда зачем? — А Игорь тебе зачем? — Человек тебя любит, а ты… — он нервно вздохнул. — Впрочем, ничего нового. — А я что? — Живешь своей жизнью, как кошка. — А что я должен делать? — повернулся к нему Имран, не скрывая замешательства. — Стелиться ковром? Пройди по мне, господин? Вот ужин, вот очаг, вот дырка, господин? Ты меня случайно с рабом не перепутал? Если ты на традиции или тем более на книги опираешься, Юсуп, там четко сказано, кто может быть наложницей, и я в эту категорию даже в детстве не попадал. Сура четыре и двадцать три, аяты не помню, сам почитаешь. Ты же не древний грек, в конце концов, ты откуда эти идеи взял? Всю жизнь твердишь, что любишь меня, но по сути требуешь, чтобы я функции невольницы исполнял, всем твоим решениям подчинялся, ничего для себя не хотел, ни к чему не стремился и забыл, что у меня свое мнение может быть. У меня действительно своя жизнь есть, представь себе. Я отдельный человек, не твое имущество. Дальняя родня, брат по жене, ты на меня прав не имеешь. Ты у меня семью отнял, брата, мать, сестру… Потом вторую сестру — моего ближайшего друга. Дом. Родину. У меня больше ничего нет, и знаешь, что это значит? Что мне больше нечего терять, кроме жизни, а жизнь ты отнимать брезгуешь. Так что нет, к кому-то вроде этого Дани я тем более не привяжусь, потому что как только я это сделаю, ты опять вломишься, чтобы это отнять. — Мальчики, разрешите, я от себя добавлю, — вмешался Джеффри, напугав и Имрана, и Джабу. — А еще ты даже трахаться нормально не умеешь, чтобы все это терпеть. Эгоист хуев, тебя кроме твоего члена ничего в процессе не интересует. Мне всегда, без исключения, с тобой было больно, я думал, что так и должно быть, что это неизбежный побочный эффект, логичное наказание за грех. Но потом другого, третьего, четвертого встретил, и оказалось, что все дело в тебе. Секс — это априори приятная всем сторонам процедура. Это тебе похуй. Или даже нравится, когда мне больно. Я думал, ты меня за свой грех наказываешь, думал, что моя боль искупает то, что ты со мной делаешь, что если мне плохо — это не удовольствие, а… Я не знаю. Восстановление мирового баланса. А потом Амиров, ты точно знаешь, кто это, ты же следишь. Русский офицер, еврей из Дербента, столько твоих бойцов положил… Так меня трахал, как ни одна райская гурия не способна, я за ним из-за этого как сучка волочился. Дане до него как до луны. А ты… Он не закончил, потому как достиг цели — вывел Юсупа из равновесия и получил новую тяжелую оплеуху, до легкого звона в ушах. Но успокаиваться и не думал: — Игорь, кстати, тоже отлично ебет. Рекомендую. Но ты вроде как уже сам проверил, — Джеффри позволил Имрану поймать руку в замахе и сжать запястье до хруста на адреналине. — Я твоего Игоря не трогал, — Юсуп выплюнул неприязненно, глядя на его пальцы с удивлением. — Ты что, думаешь, я шлюху засланную не распознаю? — Он опять врет, — радостно прошептал Джеффри. — Еще как трогал. — У меня еще Карен есть, — хмыкнул Имран насмешливо. — Моложе и красивее. Или с тем офицером могу познакомить, если чего-то пикантного захочется. Ты ему точно понравишься… Какой потенциал драматургии! Интересно, кто кому вставит? Но ты не бойся, он очень ласковый. Лучший любовник из всех, кто у меня был… На втором месте трансвестит, на третьем дед один. Я тут на досуге посчитал, получилось вместе с Даней пятьдесят семь голов, как граней у бриллианта. Аж новых заводить жаль, красивая цифра, придется из старых выбирать. Но я могу не всех помнить. Тех троих из Пятигорска, твоих дружков, извини, не запомнил. — Хватит, — голос прозвучал жалко. — Замолчи. — Ты же хотел поговорить? — вскинул он брови. — Или ты хотел, чтобы я, как раньше, слушал, молчал и соглашался? Получал в лицо и благодарил за это? Тогда сильнее бить надо было, как в прошлый раз, головой о что-то твердое. Я никогда тебе не отвечал, потому что любил, с малых лет, всем своим ущербным, порочным сердцем, всю жизнь. Но ты этого не стоишь. Ни любви, не верности, ни даже памяти не стоишь. Ты просто трус, всего боишься, даже самого себя. Веришь, что раз властью себя окружил, то все контролируешь, надежно свою грязь спрятал. Так и быть, дальше в страхе живи, только как-нибудь без меня. Юсуп не ответил, только снова прикрыл глаза и стал дышать глубоко, будто отступая. Никаких гарантий, что это не показная капитуляция, обманный прием, напомнил себе Джаба, такой противник в любой момент мог нанести удар исподтишка. Но ему наконец-то было все равно: после всего высказанного над ним как будто рассыпалась в пыль монументальная скала. Напряжение постепенно уходило из позвоночника, уступая место злой эйфории облегчения от того, что внутри более ничего не принадлежало этому человеку, кроме старых, нечувствительных шрамов. И, может быть, пары светлых воспоминаний. Вроде черничных полей и поцелуев под палящим солнцем — в двенадцать или четырнадцать — плевать, он был влюблен и достаточно туп, чтобы ощущать настоящее счастье и верить, что он в абсолютной безопасности. Это тайное сокровище у него никто не волен был отобрать или опорочить грязью. Они еще долго сидели в тишине, он потерял счет времени и совсем промерз, прилагая усилия, чтобы не дрожать. Юсуп заметил это и протянул ему свои перчатки и шарф, и он хотел было принять их, но поостерегся пропахнуть чужим парфюмом. — Подумай о том, чтобы уехать, — он заговорил первым, тихо и как будто изможденно. — Куда? — Джаба закатил глаза, добавляя в длинный список потерь, что тот хочет отнять еще и оба его родных языка. — Чем дальше, тем лучше. Судя по тому, что я наблюдаю, легче тебе здесь не станет. — Это моя страна и мой город. По праву рождения и крови. — Хорошо. Как скажешь. На обратном пути Джаба увидел у самого края воды безутешную Рахиль. Она плакала навзрыд, закрыв лицо руками, пока Юсуп не подошел к ней, чтобы осторожно обнять, и долго гладил по плечам, прижимаясь губами к ее виску. Уже в своей машине на экране телефона он заметил пропущенный от Дани, удивился вяло, что прошло почти два часа, прочистил горло и от греха подальше перезвонил ему. — Ну че, зай, лопату тащить? — поинтересовался тот с кровожадной бодростью. — Я знаю пустырь один, там ща никто не шароебится. — Лучше сделай чай. Он вышел из парадной с термосом подмышкой как раз когда Юсуп выезжал со двора; сунул руки в карманы, недобро оглядел удаляющийся автомобиль, что-то прожевал и выплюнул в кусты и подскакивающей походкой направился к Имрановой «Шкоде», как агрессивный птенец, готовый, неистово вереща, сражаться за размокший пыльный хлеб. С расспросами он не лез, однако поездку в гнетущем молчании не вынес и на первом же светофоре выдал с утвердительной интонацией: — Ты плакал. — Да, — не стал отпираться Имран. — Что он сделал? — Ничего. — Но ты плакал. — Да, — он снова прочистил горло, слишком щепетильно следя за почти свободной в поздний час дорогой. — И еще буду некоторое время, не обращай внимания. — Лады, — Даня внимательно оглядел его лицо. — Но если что, я тут, да? — Спасибо. Включи эту песню... Помнишь, где парень в черном на мосту? Ты сказал, он тебе нравился. Они мчались по пустому ночному городу в центр под бередящую сердце меланхоличную песню — начало его самосознания и конец их истории с Юсупом, самой отвратительной истории любви из всех возможных. Имран смаргивал влагу с ресниц и усмехался беззвучно, как причудливо перекликались человеческие судьбы: в свои шестнадцать Даня грустил, познавал себя и вдохновлялся под те же слова и мотивы, что и он в свои двадцать, и ни один из них даже думать не мог, что однажды им придется собирать друг друга из осколков, крупных или помельче. — О, а знаешь «Токио»? — встрепенулся Даня, когда трек закончился. — Группу. — Где солист на девочку похож? — Не, ты че, там такой хачина брутальный, — он уткнулся в телефон. — Ща найду. Струнное оркестровое вступление показалось Имрану знакомым, как и тембр, не самый устойчивый и не слишком приятный, затем он вспомнил видеоряд, когда-то вызывавший отторжение до тошноты — кадры из фильма о войне, смотреть на которую он не желал более ни на экране, ни в кошмарах, ни наяву, проклиная каждого, кто романтизирует бои, пожеланиями в них лично поучаствовать. Прежде к словам он не прислушивался, но без отвлекающего клипа песня рассказывала, как ни странно, о любви. — Кто я без тебя-я? — подпевал Даня, сглаживая смешанное впечатление от голоса вокалиста своим, тихим и по крайней мере точным. — Я захлебываюсь счастьем, я живу, я плачу снова… «Ты без меня никто», — отзывалось гулким эхо, вибрацией в ушах, осязаемой до степени полноценной галлюцинации. — «Изгой», «Гнилая мразь», «Потаскуха неблагодарная», «Позорное пятно на фамилии», «Бельмо на материнском глазу». — Пошел нахуй, — отозвался он вполголоса, перекрывая шум в ушах. — Я?.. — оглянулся Даня, уже готовясь вжать голову в плечи. — Нет, — выдохнул он. — Это я с Хуюсей ругаюсь в голове. — Слышь, падла, нахуй иди! — поддержал тот с энтузиазмом, гаркнув ему в ухо. — К Додику… — Я предлагал, — расхохотался Имран. — Он к нему не хочет… — Это он просто его бар не видел. Ниче, они чет с Братаном зависают из-за псины, Братан тот еще маньячина, привяжет его к батарее и отдоминячит. — Неплохо бы. — Я последний или первый? — все громче голосил Даня, постукивая по коленям ладонями. — Я герой или убийца? Что скрывают мои лица-а?.. Имран заметил в зеркале заднего вида, как переглянулись Джеффри с Джабраилом: один с очаровательной улыбкой уже по привычке показал оба средних пальца, другой в ответ покрутил указательным у виска. В воскресенье, за день до отъезда сестры с семьей, радушная Зоя исполнила угрозу и воплотила вторую часть их с Имраном уговора: пригласила всех новообретенных родственников на «примирительный обед». Загодя она явно поймала и допросила с пристрастием какого-то кавказца, и это была не Динара — в противном случае на столе стояли бы суши, тарталетки, канапе и пирожные, типичный ужин «для своих» среди ее подруг или друзей Юсупа того же возраста. По центру гостиной раскинулась, что называется, поляна, которую оценило бы скорее старшее поколение: большое блюдо свежих овощей, зелень пучками, бесконечное множество наполненных доверху тарелок, соусниц и пиал с нарезками, соленьями, салатами, закусками… Все домашнее, не ресторанно-вычурное, включая еще теплый хлеб. Имран почуял нотки грузинского духа, оценив возвышавшуюся по центру композиции стопку имерули, если он правильно понял, не идеально аутентичных, но оттого не менее аппетитных. Звенел лейтмотив орехов — те украшали и баклажаны с сыром и чесноком, и пхали из свеклы и чего-то зеленого, и салат из крупно порезанных помидоров и огурцов, и другой из гранатов и мяса. Зоя приготовила — он никак не мог взять в толк, когда она только успела — сразу три основных блюда: томленую говядину, мягкую, чтобы удобно было есть ребенку, чахохбили из куриных бедер, что-то запеченное крупным куском, возможно, ягненок, в знак уважения к гостям… Не считая тонко нарезанного отварного языка, буженины, как она сказала, из индейки, рулетов из грудки с зеленью, оливье с курой специально для Дани с комментарием «Он хотя бы его ест»… Щедрый стол с внушительным количеством качественного, серьезного мяса наводил на мысли, что целью ее были не душевные посиделки до ночи с самыми близкими, но некое сообщение. Не про понты или богатство, не про уважение к культуре, даже не попытка произвести впечатление. Имран сходу не уловил посыла, но подозревал, что представление было как-то связано с ее чувством собственного достоинства. Может, ее задели за живое рассказы Динары о супруге или какие-то слова того… Или наоборот, сам Имран вдохновил тем, что обратился к ней как к голове дома, авторитету и судье. Свояка жест бы не впечатлил, он всегда и во всем находил к чему придраться, зато Динара хвалила хозяйку не замолкая и подкладывать себе всего на пробу, в отличие от мужа, не стеснялась. Приятно было видеть, как Зоя приосанилась, и еще приятнее отмечать, что с Юсупом она вела себя гораздо строже, чем с сыновьями — родным и почти что названым, словно демонстрируя тем, кто знал ее ближе, что будет на их стороне несмотря ни на что. В закрытом черном платье, со строгой прической и темным жемчугом в ушах, а также с обручальным кольцом, которого прежде на ее пальцах Имран не видел, она будто переключилась в режим строго оценивающей, безупречно вежливой учительницы, пугающего архетипа из детства. Юсупу она уделяла заметно больше внимания, не выпуская его из виду ни на секунду, отчего напрашивался вывод, кому Даня обязан своим хищно-настороженным взглядом. Настойчиво уговаривала попробовать мясо, уверяла, что все халяль, расспрашивала обо всем и слушала со слегка пугающим участием. Заговори она в подобной манере с Имраном — он бы еще в день знакомства сбежал не оглядываясь, однако Юся не выказывал дискомфорта и показывал себя асом дипломатии. Психологическое давление он, похоже, воспринимал как самую естественную для себя, знакомую и привычную среду. Даня по своему обыкновению настороженно хмурился и покорно разглядывал с Халисой картинки в ее новой книге, по запросу стараясь описывать их человеческим языком, Имран тем временем не стеснялся на пару с сестрой демонстративно предаваться чревоугодию, цокая и прикрывая глаза от удовольствия, а также просил рецепты всего, на что хотя бы недолго падал глаз его воробушка, обещая приготовить этому ему «дома». Держать это обещание он не собирался, чрезвычайно довольный, что большая часть стола очень скоро в судочках перекочует к ним в холодильник. Он с чувством хрустел зеленым луком, заедая им все подряд, и старался наклоняться поближе к свояку, когда беседовал с ним, но тот даже не задерживал дыхание, вызывая уважение за неколебимую стойкость. Они обсуждали нейтральные новости, быт, кинофильмы, семейные дела, планы и идеи для досуга, как настоящие родственники с теплыми братскими отношениями, что рождало в груди Имрана парадоксальное сочетание чувств — и недоверчивый восторг от лицемерия в чистейшем виде, и облегчение от перерезанной удавки. Его вдруг осенило, что сам он, сидя по другую сторону от Юсупа, в своем громком, бесящем того панибратстве бессознательно копировал его отца — простого, честного, не самого геройского, но и не злого человека, которого амбициозный младший сын всегда немного стеснялся. Умер он рано, но Имран все же помнил его как давнего и надежного друга Тагира, который по-стариковски тепло относился к маленькому Джабраилу. Динара порадовала собравшихся напечатанными на память фотографиями, которые успела за время своего северного путешествия сделать на телефон. Целая стопка малоформатных снимков с претензией на художественную ценность могла бы составить полноценный семейный альбом: улыбающиеся, счастливые, довольные лица в зоосаде, в кафе, на холодном пляже, в парке среди опавших листьев, на маленькой кухне, у пруда, на Дворцовой, в «Пассаже», у Адмиралтейства… Халиса у Зои на руках, Имран с сестрой в обнимку — их сняла малышка, — он кружит племянницу на песке, она довольная, обнимает сиреневого коня, все они за столом… Сюрреалистичный снимок — сестра с мужем позируют как образцовая пара на диване у Новиковых, мать Дани рядом с Юсупом держит его дочь на коленях. Имран едва успел строго покоситься на Джабу, чтобы не кривил лицо в раздражения от этого невыносимого лицемерия. Для него — невыносимого, для Имрана оно всегда было в порядке вещей, в его представлении так и работали семьи. Свояку в этом году исполнялось сорок, и, не зная его, сложно было поверить, что человек может оставаться таким невозможно идеальным на протяжении всей жизни. Расти образцово ладным мальчиком, затем красивым юношей, затем статным молодым мужчиной. С возрастом он все больше походил на героя старинного эпоса, которому действительно суждено было однажды спасти родину от вторжения иноземного зла. Скользкого и прожорливого, ехидно посмеивающегося и презирающего все святое. Под предлогом помощи с посудой и чаем Динара позвала брата на кухню, когда пришла пора сладкого стола. Упросив хозяйку отдохнуть, ведь та и так весь день провела на ногах в подготовительной суете, она вручила ему наедине еще несколько портретных снимков Дани. Имран знал о ее особом художественном видении и верил, что в иной жизни она непременно стала бы знаменитым фотографом. На людей она смотрела совершенно иначе, заглядывая сквозь многослойные маски в самую суть, однако он никак не ожидал, насколько его новый любовник отличался в их глазах. Все снимки были сделаны исподтишка, Даня не видел ее, не смотрел в кадр — скорее неизменно был обращен к себе во внутреннем монологе. Чаще хмурый и сосредоточенный, с опущенной головой и опасливым прищуром… В черной футболке напротив белой стены, минимализм и контраст, плечи чуть развернуты, лицо в профиль, голова наклонена от «скрытой камеры». Главная линия композиции — граница тени диагональю, стелющаяся параллельно натянутой мышце от угла челюсти и к ключице. И выбивающийся штрих — выпуклая венка поверх крестом. — У него такое лицо фактурное, — поделилась она впечатлением. — Художники таких обожают. Из-за бровей и впрямь даже в спокойном состоянии часто казалось, словно он готовится к прыжку для атаки. Да и улыбка, даже самая искренняя и светлая, от резких черт превращается в хищный оскал. — Волчонок такой, — хмыкнула она. — Волчата толстые и забавные, — не согласился Имран. — Птенец. — Ты прав. У него сложение легкое… Но он не воробей. Воробьи — они ребята веселые, компанейские, суетятся, все время прыгают и кричат, а он замирает и выслеживает. Как такая птица… Как она называется?.. Типа сокола, только бежевая и пятнистая, как леопард? — Пустельга? — Наверное. Жаль, ты не рисуешь. Не хочешь махнуться? — Давай, — он фыркнул саркастически. — Я буду дома с Халисой играть и Юсупа сковородой избивать, а ты рэп и матюки слушать. На другом снимке, чуть смазанном, глаза были широко распахнуты, зрачки как под веществами, брови приподняты, как и все мышцы лица, в зачатке улыбки и тихой приязни, преданной и чуткой. Имран узнал по направлению взгляда свое плечо и подумал с печальной нежностью, что когда-то мечтал, чтобы на него так смотрели. Другие, не этот. Горькое чувство исполнившегося слишком поздно заветного желания сопровождало его с малых лет — извечное «Спасибо, уже не надо». На третьем Даня оборачивался, почти поймав камеру строгим взглядом — хмурый, напряженный, скулы четкие, как нарисованные. Единственный цветной снимок, но из цвета на нем на фоне серого города — только бледная кожа и синие глаза, далеко не сапфиры, скорее — зеленоватая океанская глубина. После чаепития с неизменным медовиком, халвой, щербетом и огромной вазой с фруктами, похожей на натюрморт, после обмена памятными подарками, заверениями в пламенных чувствах, попытки всучить гостям деревенский компот, печальных объятий Халисы, женских причитаний, после долгих нежных прощаний, накрывшей квартиру удручающей тишины, скупых слез и тоскливой ночной дороги… В одиннадцатом часу Динара, уложив дочь с мужем спать, позвонила брату и попросила отвезти ее на набережную, посмотреть на развод мостов в последнюю ночь в Северной Пальмире. От этой вроде бы безобидной беседы все внутри сковала зудящая тревога, как будто неотвратимая катастрофа, которую он ожидал в далеком и неопределенном будущем, решила нагрянуть раньше срока. В холле отеля Динара решительно сняла платок, скрутила в комок и сунула в карман, встряхнув волосами. Имран залюбовался ею в ярких огнях и под светом фонарей на ноябрьском ветру: она расплела косы и покрасила свои тяжелые темные волосы в розовато-коричневый, как у Зои, и теперь они поблескивали мягкими глянцевыми волнами до самой талии. — Что это за цвет такой? — он восхищенно пропустил между пальцами атласную прядь. — Капучино! — она засмеялась. — Я так мастеру сказала. Сделайте мне Купчинский капучино! Что-то новое попробовать решила, рандомная парикмахерская в рандомном районе рандомного города! Считай, экстрим. Салон под домом Натана. Ужас, какой хитрый парень, я тебе скажу! С дочкой сговорился и Юсе одну из своих бездомных собак втюхал. Породистая, сказал. Муж, конечно, ей отказать не может, но все понимают, кому придется за этой собакой смотреть. Новая мебель в гостиную пока что отменяется, зато оба дово-ольные… Короче! Я решила, что новая прическа — это… Как это сказать… — Символ женской эмансипации. — Ну… В каком-то смысле, да. Они оставили машину возле Биржевой и прошлись неторопливым шагом до воды, смеясь, болтая и любуясь ночным городом в мягком молочном тумане. Морозы в начале ноября еще не торопились в Петербург даже по ночам, в плюс шесть влажный ветер с моря швырял мелкой моросью в лицо, но не обжигал холодом. С пика Стрелки Нева под ногами напоминала Стикс, медленная и тяжелая, хлещущая беспокойно по равнодушному, отполированному годами камню. Во втором часу ритм города изменился, где-то за спиной стих гул машин, на набережной появились редкие силуэты наблюдателей. Дворцовый за правым плечом начал оживать — его пролеты медленно поднялись к небесам, как ладони в усталой молитве. Впереди в перспективе пейзажа ему вторил Троицкий — еще один праведник или же раскаявшийся грешник. Имрана охватило странное ощущение, что на Стрелке словно бы сходятся все пути. Справа дремал Эрмитаж с черными окнами, слева чернел Петроградский берег, между ними под блеском отраженных волнами фонарей таилась непроглядная тьма подводных течений. Туманная дымка смягчала огни, и в ней мосты походили на врата древних разрушенных крепостей. — Я всегда думала, что он тебя по-братски любит, по старой памяти или вправду, — она начала издалека, помолчав задумчиво. — Скорее жалеет, чем осуждает. Но ни разу до сих пор не видела… Как вы говорите. По-настоящему. Я за эти годы, Эли, хорошо мужа изучила и знаю, что он внутри совсем не такой, каким себя показать хочет. В нем много мелочного и злого. Да, о семье он печется и заботится, всем, чем может, помогает. Он и нам помогал и до сих пор, несмотря ни на что, это делает. Сам знаешь, для мамы он на недосягаемом пьедестале. Для Розы — образец и пример. Я иногда думаю, бедный Аланчик, да? Он не ответил, спрятав подрагивающие руки в карманы, и переместился чуть ближе к краю, чтобы не дать ей случайно оступиться и сигануть в воду. — Я никогда его не любила и отдаю себе в этом отчет, — она вздохнула глубоко. — Наш брак никогда вокруг любви не вертелся. Меня эта мысль коробила, знаешь, что сватовство — это такой акт жалости ко мне с его стороны. Довольно унизительный. Но я в нем шанс видела, понимаешь? Того, кто мне ошейником не станет. Он слушать умел, всегда терпеливый, как будто все понимал. Я ему как брату доверяла. Думала, что это такой безопасный вариант полусвободы. А сейчас я взрослая, мне уже тридцать, и любви от него не жду, я вообще не уверена, что он на это чувство способен. По крайней мере, со мной. Она подошла ближе и прижалась к нему плечом, прося приобнять для тепла и поддержки. — Но я знаю, какой разрушительной может быть его ненависть. Видела, какой он безжалостный, когда ему просто кто-то мешает. Не враги даже. Те, кто ему дорогу не переходил и ничего плохого не сделал. Он говорит, мне о таком беспокоиться не нужно. Но я не могу. Это не по-человечески. Я его боюсь в такие моменты. А теперь увидела, как он на тебя смотрит. Это не братская любовь, не жалость, не сострадание. Не попытка защитить, спрятать, вразумить. Не стыд за тебя, не смущение от неудобных тем. Это как… Смесь страха и ненависти. И причины я не понимала. Но теперь назад смотрю, свою воспоминания перебираю, где вы вместе… И только признаков этой ненависти вижу… Которых раньше не замечала. Ваши ссоры, взгляды, случайные слова… Якобы случайные. У него ничто не случайно. Я думала, он не осуждает. И то, что эту часть тебя не изменить, тоже понимает. И твое решение уйти от прежнего окружения. Но я все никак не уясню… Почему эта ненависть до сих пор так ярко пылает? Неужели и правда из-за того, что он думает, будто ты в него влюблен был? Это его так пугает? Или верит, что это он за твою природу ответственен? Как тот, кто столько лет как старший брат рядом был. Или считает, что ты на его личность тень бросаешь? Имран все продолжал молчать, опустив глаза, снова и снова прогоняя из головы непрошеные, неуместные, навязчивые строки ахматовского «Реквиема». — Показать бы тебе, насмешнице, — смеялась нежным колокольчиком Рахиль откуда-то из-под ног. — Что случится с жизнью твоей… — Я уверена, это он вас сдал, — зло бросила Динара. — Я думала, он как лучше хотел, для тебя и Исы. Но теперь понимаю, что это просто очередное проявление власти над тобой. Как будто вся наша семья — его имущество. А он непослушания не терпит. Когда ты… Я сказать хотела — опасности себя подвергаешь, но тут скорее… От рук отбиваешься. Почти открыто с кем-то видишься, как плевок в лицо хозяину, который тебя за обычного пытается выдать, сватает. Да даже когда Аланчик берет машину не по статусу. Это же жест контроля, ты не думаешь? Дарит другую, какую сам решил. Если Алан откажет — оскорбит. Если примет — должник. Пат. Хорошо, что он умный, хотя Роза этого так и не поняла. И эта беременность сейчас… Я его просила, осторожным будь, рано, я не хочу, мне плохо… Но он как подгадал. Чувствовал, видимо, что я из рук выскальзываю. А теперь на пару лет снова беспомощная. Жениться на мне — это не жалость была. Я говорила, ему на меня плевать. Это… — Рычаг давления, — подтвердил Джабраил. — Способ нас контролировать. — Тебя. Потому что ты меня больше всего на свете любишь. А я как… — Заложник. — Но он ведь никому зла не желает?.. — А чего он, по-твоему, желает? — Власти? — Люди вроде него никогда из пасти свои игрушки не выпускают. — Эли, — она встала напротив и взяла его за руки, заглядывая в глаза. — Ты ведь… Я знаю, что ты его любил. Долго. Он тоже так говорил. Прошу, скажи. Может, что-то плохое было? Между вами. Он медленно выдохнул, отворачиваясь, в тайной и тщетной надежде, что она сочтет это реакцией оскорбленного достоинства и перестанет копать. — Пожалуйста, поговори со мной, братик. Умом я понимаю, что все это как бред звучит, но сердцем чувствую… Если бы моя интуиция могла говорить, она бы сказала, что он после Исы с катушек слетел. Так сильно тебя ревновал, что готов был уничтожить. А потом понял, что натворил и… Тогда понятно становится, почему он всю эту охоту инициирует, лучше всего на виду прятать… Если мотив — это страх за себя и попытка спрятаться… — Самые ревностные приверженцы больше всех в своей вере сомневаются, — аккуратно согласился Имран. — Вы так близки были, — голос ее наполнился горечью. — Ближе, чем братья. Я бы никогда за него не пошла, если бы только знала, как тебе больно будет. Я думала, если наши семьи породнятся, это тебе броню даст. От разговоров за спиной и… Он вгляделся в сумраке в ее — почти свои — глаза, темные, влажные, широко распахнутые, умоляющие и вместе с тем решительные, как у воина перед боем. Гадал, что же произошло за минувшие сутки между ними, намекнул ли ей как-то Юсуп или выдал все, как на духу, но выставил себя выгодной стороной, обвинив во всем ее блудного брата? Чтобы наконец окончательно их рассорить, разорвать нерушимую связь, разделить и властвовать. Ведь такое предательство не прощают?.. — Я тебя прошу, как старшего брата и моего защитника, — голос ее стал спокойнее и увереннее. — Говори со мной как с той, кто тебе дорога. Расскажи, с кем я живу. Подобного вопроса он не ожидал. Сердце прошило раскаленной иглой надежды, что это Юсуп все пытался заставить его поверить, что любимая сестра, которая всегда была на его стороне, теперь примет чужую. Тогда как она, судя по речам, на его расчеты плевать хотела. — Что он тебе рассказал? — стараясь унять дрожь в голосе, он подставил локоть для ее ладони. — Какова моя роль в этом? — Он ничего прямо не рассказывает, ты сам знаешь, — она уклонилась от ответа. — Только намеки бросает, как кости. — Тогда как все с твоей стороны выглядит? — Если интуицию послушать, для меня это… Как если вы друг к другу намного больше чувствовали, чем пытались показать. И чем сейчас показываете. — Гляди, — он указал рукой под Троицкий мост. — Сфоткаешь? — Телефоны в машине. Они с удивлением проводили взглядами движущийся в их направлении и далее мимо легкий белый катерок, с урчащим рокотом рассекающий густую, вспыхивающую бликами черноту. Должно быть, запоздалый упрямый частник решил перегнать свое скромное суденышко на зимнюю стоянку. — Все, замерз человек, — рассмеялся тихо Имран, посылая капитану вслед благословение за минуту передышки. — Перед смертью не надышишься, — напомнил Джаба. — Я думаю, это к удаче, — улыбнулась Динара. — Эли?.. Он не понимал, что может ей рассказать, как, к чему это приведет в итоге. Врать родному человеку было невыносимо, но и свалить на нее груз ответственности и боли за то, что отчасти сам спровоцировал, он не имел права, как не имел и ни единого шанса оправдать себя, даже если формально числился всего лишь инструментом этой незаслуженной кары. Не виноватая ни в чем, его маленькая ДинДин, чистая, добрая, искренняя, просто очутилась в западне между двух гниющих душ, в самом эпицентре их смрадной войны. Нельзя было соврать, нельзя говорить и нельзя молчать — он сам себя загнал в глухой тупик. Да и какие подобрать слова? Сестра, поверь, ты не хочешь знать, с кем ты живешь. Твой муж не любит тебя, но это не твоя вина, ты просто не мальчик-подросток. Ты — красивый бархатный занавес, скрывающий порок. И ты не хочешь знать, кого ты называешь братом. — Послушай… Тебе не надо себя винить, — она словно прочитала его мысли. — Ты не тот, кто за это отвечает, все переговоры Юсуп не с тобой вел, а с мамой. Это ее ответственность, но другого исхода не могло быть, для нее он праведник. По сути… Все это он разыграл в одну партию. Ты думаешь, что вы с ним на равных, но он никогда так не думал. По возрасту, по статусу, по средствам. Ты просто еще одна фигура, которую он двигал на доске… — Я мог предотвратить это. — Не мог. В конце концов, это мое решение. Это я могла все предотвратить, но я свой выбор сделала, и это последствия. Ты думаешь, я не чувствовала, как ты к нему относился? Я тебя лучше всех других знаю, брат. Я надеялась, что так для всех нас лучше будет, включая тебя. Выслушивать ее оправдания было все больнее, ведь это ему полагалось оправдываться и молить о прощении за все, что допустил. Это он как ее защитник должен был подыскать какого-нибудь добродушного паренька вроде Алана, только еще прогрессивнее, да хоть татарина вроде Артушки, который был бы рад, что жена — многогранная личность со своими мирами в голове, увлечениями, взглядами. Надежный товарищ и та, кто в тяжелый момент подставит плечо… Таких обитало довольно много хоть в той же Махачкале, в вузовской или творческой среде — десятки свободно мыслящих светских неженатых мужчин ее возраста. Или увезти ее подальше и позволить выбрать самой. Вместо этого он счел удобным вариантом сбагрить ее тому, кто… Имран напомнил себе, что тогда еще не понимал до конца, с кем имеет дело. Тогда в его жизни не было никого лучше, мудрее, надежнее и сильнее любимого Юси с его гранитными аргументами, с давлением матери и живым интересом сестры. Несправедливо было обвинять прежнего себя, глупого, доверчивого, не информированного, решившего, что раз Юсуп такой же, как он, то и с сестрой будет таким же чутким, как он. Как муж тот действительно ее ничем не обижал… Кроме разве что того, что напоследок немного развлекся с ее братом. После — ни-ни, как честный человек, принимал отказы паршивой овцы с достоинством. Не считая одного раза, приведшего всех троих к катастрофе. — Ты знаешь, как сильно я тебя люблю, нет никого в мире, кого сильнее мог бы полюбить, — он подождал, пока горло перестанет сжиматься. — Может быть, Халису. Я не знаю, можешь ли ты представить, как больно мне об этом говорить. Поэтому, прошу, скажи, что еще ты знаешь или предполагаешь, чтобы я мог… Хоть что-то уберечь. — От чего именно? — Ты — все, что у меня осталось, я не могу тебя потерять. — Ты что? — она засмеялась тихо. — Ты думаешь, я от тебя из-за того откажусь, что ты в юности был влюблен в него? — Все намного сложнее. — Ты только за себя отвечаешь, не за него. Я никогда от тебя не откажусь. Не прячься, Эли. Сколько бы он ни пытался отвернуться, она обходила вокруг и снова брала его за руки, вынуждая чувствовать себя абсолютно беспомощным от знания, что у Юсупа в рукаве остается еще один козырь. Сочти тот нужным — вытащил бы без сожалений, красиво все обставив, чтобы обрушить на них разом массив непоправимого горя. — Брат… Муж меня дурой считает, но ты хоть не считай, — усталым голосом попросила Динара. — Ты же меня знаешь. Я по тебе все эти годы скучала, все крохи информации о тебе искала, а ты слишком занят был, чтобы думать, что говоришь или публикуешь, или что делают люди вокруг тебя. Я знаю, какой образ жизни ты вел, знаю, в какие даты в больнице лежал, про оба раза, и о причинах тоже. И в какие даты муж сюда приезжал, тоже могу сопоставить. Мне бы все это в голову не пришло, но теперь я вас вместе видела. Видела, как ты его боишься, и как он на тебя голодным волком смотрит. Он может на что угодно намекать, эти свои паутины плести, но я знаю, кто он. И кто ты. Тебе ничего не нужно объяснять. Посмотри на меня. Ты ни в чем не виноват. Почти оттащив его за руку к низкому парапету, она усадила его и обняла лицо ладонями, заставляя поднять голову. — Ты никогда бы его не переиграл. Он в тебе равного не видит. Но он не так глуп, чтобы недооценивать тебя, потому трижды страхуется. Зато он считает глупой меня и потому недооценивает. Тебя это все уже достаточно покалечило, так что давай я за старшую побуду. Смотри. Сейчас он, скорее всего, думает, что я тебя макаю головой в реку. Пусть думает, нам это на руку. Как и то, что он не понимает, что я слишком хорошо собственного брата знаю и в эти шарады не верю. Глупо, ты не считаешь? Зоечка сказала, что он не такой умный, как о себе думает. Она права. А ты, братик, слишком гордый, чтобы за кем-то бегать. Это за тобой бегать должны, как твоя птичка. Но он должен себя победителем чувствовать, иначе начнет мстить. Так вот, — она села рядом, сжав его руку у себя на коленях. — Я всю ночь об этом думала и вот к чему пришла. Мы все поправим. Вместе, как семья. До отъезда так себя будем вести, как будто мы в ссоре. Ты со мной грустно говори, я буду тебе холодно отвечать. Пускай считает, что все идет, как он задумал. Затем я через месяц сделаю вид, что обоих простила. А ты делай то, что делаешь. Дай мне несколько лет поиграть роль примерной жены. Родить, восстановиться, подготовиться, все предусмотреть. Встань крепко на ноги за это время. И найди место, где он нас не достанет. До сведения мостов оставалось еще целых три часа, и Имрану почему-то казалось, что пока они с сестрой заперты на Васильевском острове — одни, без злых ушей и языков поблизости, отрезанные от большого мира, — они остаются в безопасности, хоть и ненадолго. — Своему Дане скажешь спасибо, это на самом деле его идея, — она снова встала, прижала его голову к груди, приподняла кепку и поцеловала в лоб. — Он показал мне… Каково это, когда кто-то в тебя верит. Просто так. Безусловно. И когда к тебе относятся как к целому человеку. И еще показал, как можно кого-то любить, забывая о себе, и я теперь тоже так хочу. И чтобы взаимно. Он еще такую фразу сказал, я запомнила… Тот, кто любит, должен разделять участь того, кого он любит. — Это не он сказал, — Имран глухо рассмеялся сквозь слезы. — А кто? — Булгаков. Тут недалеко есть… — он высморкался в протянутый платок. — Хочешь, познакомлю тебя с его подружаней? Наутро в назначенный час прибыло заказанное заранее такси, габаритами близкое к маршрутке, так как всем было очевидно, что в «Шкоду» поклажа барахольщицы ДинДин не уместится даже в отсутствие пассажиров. Проводить ее с семьей вызвался также Данин друг Натан, у которого Халиса отжала прозванную Пылесосом собаку. В конце недели они с Юсупом полдня мотались в срочном порядке по ветеринарным клиникам, чтобы по требованию Динары обследовать животное, сделать все прививки и документы. Гиперактивная собачонка размером с полкошки, судя по довольной морде, вполне осознавала, что вытянула счастливый билет и из тесной душной однушки переезжает в большой дом с просторным двором и чистым воздухом. Юсуп откупился от Натана годовым запасом лекарств для его многочисленных питомцев, смиренно выслушал весь поток особо важной информации по уходу и воспитанию, похвалил за старания на ниве благотворительности и моральные ценности, чем в итоге заслужил почетное место в сердце увлеченного юноши. Имрана смешило, как он полуосознанно старается оказаться подальше от нового воздыхателя, неотрывным взглядом следящего за ним. Со стороны спокойное выражение довольно симпатичного лица Натана легко было принять за угрозы расправы, однако уже некоторое время, понаблюдав за ним, а после и «случайно» подглядев их с Даней переписку, он стал подозревать паренька в альтернативном типе мышления, потому допускал, что так в его исполнении выглядит симпатия и личный интерес, может быть, даже романтический. — Халиса вся в маму, — он подошел к ним, со смехом вспомнив про рисоварку. — Воспользовалась ситуацией и уломала папу на любимца. — Я буду сильно-сильно ее любить, — шепотом пообещала девчушка бывшему хозяину собачонки, крепко ухватив его за штанину. — Очень сильно. — У нее будет жизнь царицы, — подтвердила Динара, не пытаясь скрыть утомленного вида. Даня тем временем на пару с демонстративно прихрамывающим в присутствии супруги Юсупом играл в тетрис с багажником и чемоданами, сообща и в таком эффективном взаимодействии, что картина вырисовывалась абсурдно-идиллическая. Подходя забрать очередной баул, он тихо ворчал, что коварный тать явно положил глаз на его братана, и Имран ему подыгрывал, но внутри только посмеивался, зная, что сильнейшая аллергия на кошек не позволила бы Юсупу без последствий даже просто обнять Натана. К тому же и пахло от парня, который подбирал повсюду и тащил к себе уличную живность, соответствующе. Понаблюдав по очереди за обоими, он ехидно подумал, что если… Вернее, когда заимеет собственный дом, то обязательно поселит там пару самых пушистых котов. — Слышь, братуха, — погрузив все и отряхнув руки, Даня обратился к Динаре, прежде чем забрать у нее переноску и водрузить на заднее сиденье. — Если че, звони, будут какие проблемы, все порешаем, поняла? — Без базару, братуха, — отозвалась она в тон, затем крепко обняла его. — Еще раз скажи маме, как сильно мы ей благодарны, и что обязательно ждем ее в гости. Дочь ее очень полюбила, она нам теперь как родная бабушка. — Че, мелкая? — он присел, чтобы неловко потрепать по волосам Халису. — Береги мамку, мамка — это самое дорогое, да? Имран не удержался от растроганной улыбки, когда та с серьезным видом закивала и ударила кулачком о его кулак. Когда они обе погрузились в машину, а Даня отошел утешить уже заскучавшего по питомцу Натана, Юсуп отозвал его в сторону на минуту. Встав позади фургона, он взял его за плечи и внимательно заглянул в глаза с каким-то чуждым, незнакомым, потерянным выражением. — Прости, — он понизил голос до полушепота. — За все. Я никогда ничего плохого для тебя не хотел. — Цыц, тихо, не смей, — Джаба зажал рот готовой снова разрыдаться Рахиль, когда Имран от избытка всколыхнувшихся в агонии чувств уткнулся лбом ему в плечо. — Береги жену и детей, — попросил он тихо. — Будем считать это возмещением ущерба. — Ты мне дорог, — Юсуп поцеловал его в висок. — И всегда будешь. — Хватит обжиматься! — выглянула из-за двери Динара, разогнав их сердитым голосом. — Пробки начнутся, на самолет опоздаем! Имран направился к ней, как и условились, с виноватым видом коротко обнял, затем обошел машину и присел рядом с Халисой. — Красавица моя, — никогда еще ему не было так тяжело сдержать слезы. — Голубчик маленький… — Это тебе, — она протянула ему зеленую резиновую лошадку, на крупе которой красным фломастером была нарисована буква «Д», обведенная кривоватой звездой. — Ты приедешь? — Обязательно, — он осторожно прижался губами к ее в макушке. — Или вы к нам. Мы с тобой коней кормить собирались, не забудь. Такси тронулось, он с болью в сердце долго провожал номера взглядом, пока не услышал за спиной издевательски-елейный голос: — Ты же не думаешь, что ты теперь свободен? — Джеффри повис на нем с жуткой широкой улыбкой. — Она права, он взял тайм-аут, чтобы придумать новую стратегию, — кивнул Джабраил. — Не смей расслабляться. — Отъебись, — шепнул ему Имран, притянув к себе все еще недовольного Даню. — Че я тебе сделал? — возмутился тот. — Это я себе. — Вот, че, булка моя, — тот отстранился задумчиво и нахмурился, сунув руки в карманы куртки. — Чует моя жопа, надо быть готовыми, что она снова прикатит. — Да он у нас сообразительный, — обрадовался Джеффри. — Сейчас она не в том состоянии, — парировал Джаба, обращаясь к Дане. — Кроме того, Юсуп теперь станет осторожнее. Может ограничить под предлогом заботы о ребенке. А почему ты так решил? — Ну… — он замялся, переминаясь с ноги на ногу. — Это она ща силу почувствовала, пока в выгодной позиции. Косяки-то не исчезнут. Они только так, типа, пар спустили об тебя. — Не будем пока загадывать, — его забавляло, что подозрительный воробушек на своих птичьих правах вообще во все это лезет. — Люди не меняются, — философски заметил тот. — Еще как меняются, — рассмеялся Джабраил. — Если бы ты меня встретил год назад… — В чулках? — насупился Даня. — И в балетной пачке. — Ох, бля… — он подтолкнул его к парадной, затравленно озираясь. — Булка-заебулка… Все, давай, жги про свои чулочки, а то мне уже трусы жмут. — Однажды, — начал Джаба интригующим тоном. — В одном горном ауле… — Родился один ебанат… — Угадал… Имран переглянулся с Джеффри за их спинами, и тот хмыкнул самодовольно: — Ты замечал, насколько они похожи? — Если честно, не очень. — Подбитые птахи, — печально вздохнул он, отколупывая краску с ногтя. — Я думал, он его терпеть не может. Но понаблюдал за ними и понял… Нас просто больше всего бесит в других то, что мы не хотим принимать в себе.