Of All The Love Stories

— Начальник, по-человечески, войдите в положение. Ему в ЗАГС с утра, невеста с пузом, отпустите парня с богом, все-таки новая ячейка общества намечается. Мы малость выпили, честь по чести, ну вы понимаете, не надышишься же. Позвали девочек… Не блядей, а просто хороших сговорчивых девочек. Девочки тоже выпили и его набухали, нарядили в платье, просили танцевать на столе, мол, будет что вспомнить и внукам рассказать… Он хороший парень, без приводов, за рулем ни-ни, любит невесту, ни одну девку не попортил. Но вот беда, разок белку словил. Не рушьте будущую семью, им же еще демографию поднимать… Знакомый тембр пробирался по бетону, металлу, плитке в диапазоне инфразвука, вибрацией полз по стенам, дребезжал в воздухе, звенел в фотонах, лупящих из оглушительно потрескивающих ламп, обволакивал и заполнял пересохшее нутро. Низкий и густой, он разворачивался медленно, как усталый, согревающий вдох мехов, далекий и еще не оформившийся в мелодию. Пальцы дергались бесконтрольно в попытке поймать теплую глубину с легкой хрипотцой на обрыве ноты, ее хотелось сыграть, подстроиться, нащупать тональность — кажется, ми-бемоль?.. Четверть такта задержки перед началом, вдох, в котором копится напряжение, микро-паузы, ловящие смену направления… Толчок — и звук плывет обратно, меняясь в оттенках, как бензиновая пленка в луже. Слова — пустое, зачем они? Важнее сама материя музыки, где каждая фраза как волна, мягкое раскрытие, натяжение… И возвращение. Джеффри ощутил непреодолимое желание поискать на груди клавиши, пробежать ногтями по ребрам, прижать ладонь к солнечному сплетению, будто звук шел не из-за двери, а из-под кожи, в самом низком, интимном диапазоне, ему бы до такого не хватило длины руки. Или это он просто проголодался?.. От холода в помещении он почти дрожал, не в силах собрать в кучу конечности, хаотично раскиданные по гладкой и жесткой скамье, но двигаться не рисковал, чтобы не остудить нечаянно поверхность под собой, которую успел нагреть задницей и спиной. От стены у плеча пахло старой краской, от двери — дешевым табаком, от пола — мокрой тряпкой и техническим спиртом, будто кто-то упрямо и тщетно старался сфальсифицировать само понятие чистоты. Он закрыл голову рукой, сгибом локтя поверх глаз, чтобы лампы с потолка перестали светить так ярко, но от их болезненной пронзительности спрятаться было невозможно. Их треск уже почти не бесил, но силой макал головой в липкие воспоминания обо всех унылых государственных учреждениях, где ему приходилось… бывать. Голоса раздавались все ближе и вскоре остановились возле двери. Поначалу он не вслушивался, купаясь в наслаждении от аккуратной, низкой, урчащей мелодии бесценных связок. Мысли плавали в тяжелой черепной коробке, как обрывки медуз, тщетно цеплялись за реальность жгучими щупальцами и выскальзывали, никак не складываясь в цельную картину. Цельным оставался только один из голосов, от звука — инфразвука — которого он чувствовал, как бежит по позвоночному столбу электричество, а кровь хлещет по прессу вниз, наливается в паху, как тело реагирует тягучим томлением, и это приятно, даже на холодной металлической скамье. Он попробовал потянуться от удовольствия, но едва не свалился на пол и поспешил снова прикрыть глаза предплечьем. С обладателем такого голоса не нужно было спорить, это же бессмысленно, перед ним следовало послушно усесться на пятки и высунуть язык, на что вообще надеялся этот симпатичный лейтенант?.. — Вы ему кем приходитесь? — Друг. Мы… С мальчишника. Глупо вышло, — от тихого смешка по бедрам Джеффри поползли мурашки. — Он не должен был ехать, но… Сама ситуация. Невеста беременная. Если не придет утром… Сами понимаете. — Я понимаю, что он сел за руль в состоянии алкогольного опьянения. Остальное — уже лирика. — Бесспорно. Просто, может… Побыстрее? Или я его заберу? Давайте мы как-то… Ну… Штраф сразу, или что нужно? — Не нужно «как-то». Есть порядок. Протокол уже составляется. Он задержан, сейчас пройдет оформление, освидетельствование уже провели. Дальше либо до вытрезвления, либо по решению. — Я понимаю… Долг службы. Ничего не поделать. Наступившую тишину нарушало только недолгое шуршание и пара слов, брошенных шепотом, их Джеффри не различил. — Все равно по линии ГИБДД лишение прав почти гарантировано. Плюс отдельный материал за поведение. — Так он не сопротивлялся же? — Оскорбления сотрудника тоже фиксируются. Ваш друг активно старался. — Я понимаю. Слушайте, ну давайте по-человечески, без цирка дальше. Что можно сделать, чтобы он протрезвел и исчез отсюда без лишнего шума? — «Исчез» не получится, я же сказал. Оформление уже идет. Дальше суд. — Я не про бумаги. Бумаги пусть идут как идут. Я про процесс. — Процесс у нас и так спокойный. Если ваш друг перестанет хамить и… Выступать, отпустим под обязательство явки. Но в ЗАГС он пойдет уже с нашими документами в кармане. И снова это противное шуршание. Джеффри невольно поморщился. — Спасибо, я ценю, что без лишнего прессинга. Если можно, оформите максимально быстро. Без дополнительных… Приключений. Я в долгу не останусь. — Вы ни в каких долгах не остаетесь. Мы и так делаем все по регламенту, быстро и без лишнего шума. — А увидеть его можно? — Через дежурного. Но он сейчас… Скажем так, не в том виде, чтобы вести переговоры. Тяжелые шаги откуда-то издалека с каждым ударом больно лупили по вискам. — Он в каком состоянии? — Уже получше, — к беседе присоединился женский голос. — Пытался шутить. Получается плохо, но он не сдается. — Надеюсь, он вас не сильно утомил. — Сложно утомить, когда половина отдела уже ставки делает, он сам уйдет спать или еще кому-нибудь предложение сделает. Это что? — Куртку привез. Он там все еще в платье? Конечно же, в платье, отличное платье, он так тщательно его выбирал — на тонких бретелях, летящее, пэ-эрсыковое, как раз прикрывает все самое ценное, даже без утерянных неизвестно где трусов. Прикрывало бы, сдвинь Джеффри колени, что сделать мешал довольно бодрый стояк, с которым он теперь хитро переглядывался. — Выдали штаны, но он отказался их надевать. Мы ж не в детском саду, чтобы силой натягивать. Дежурный у него спрашивал, что за вид, все эти блестки, юбка, он заявил, душа требовала праздника. — Дежурная смена давно так не развлекалась, — вступил четвертый голос, мужской, выше и моложе. — Не каждый день привозим, скажем так, горячего парня в мини, который предлагает инспектору «начать новую жизнь вместе». — Серьезно? — громкий смех растекся по коридорам и завибрировал гулом в стенах, как предвестник землетрясения. — В более грубой форме. Причем с деталями. Но протокол это не отменяет, — лязгнули ключи, грохнула дверная рама, скрипнула ручка, застонали петли. — Проходите. Ваш артист? В поле зрения Джеффри появились знакомые ботинки — этот лейтенант всего пару часов назад силился поднять его с асфальта, но не мог удержать и едва сам не повалился сверху. — Мой, — Амиров навис над ним, заслонив свет, и через секунду в лохматом силуэте проступило лицо, почему-то даже довольное. — И машина моя. — Сочувствую, — сопровождающий его полицейский уже откровенно веселился. — Машину вашу эвакуировали, заберете со штрафстоянки. — Что, командир? — Джеффри медленно приподнял голову, пол перед глазами поплыл, но через секунду выровнялся. — Не передумал? Я ласковый, такие звездочки покажу, твоим погонам и не снилось… Эй, прекрасная миледи! Где мой адвокат и шампанское?.. — Уводите, пока он снова не начал петь, — кивнул тот гостю после повисшей паузы. — Спешу на помощь родной милиции, — смиренно вздохнув, Амиров присел на скамью. — Ну здравствуй, герой. — Забери меня отсюда, тут люди скучные, без фантазии, — пожаловался он трагически. — Ты в курсе, что ты в отделе? — Да, я им уже предложил улучшить моральный климат. Никто не оценил. Непрофессионально. У двери тихо хмыкнул полицейский — без злобы и насмешки, скорее как любопытный зритель с ведром попкорна. — Слушай меня внимательно, — Амиров взял его сзади за шею и наклонил голову к себе, заставив сесть ровнее. — Ты сейчас замолкаешь, перестаешь трогать сотрудников и ведешь себя как тихий, скучный человек. — Вода, — застонал Джеффри, заметив в его руке пол-литровую бутылку. — Пей и молчи. Он ледяной минералки дрожь только усилилась, но шум в голове стал отступать, как туман под первыми рассветными лучами. Без труда подняв за плечи, Амиров поставил его на ноги: — Идти сможешь? — Была бы цель… Маячащей перед глазами мишенью стала широкая спина, ориентиром в пространстве — тихий смех лейтенанта, вектором — стол дежурного в конце узкого коридора с облупившейся краской, привратником — офицер, не молодой и не старый, слишком сонный для показной строгости. Джеффри прищурился в попытке разглядеть погоны, усмотрел четыре маленькие звезды, не удержался и замурлыкал: — Капитан, капитан, улыбнитесь… — Цыц, — не оборачиваясь, бросил ему невольный спаситель, и он присмирел для видимости, затаившись. После давящих на психику запахов свежий и теплый воздух сентябрьской ночи ощущался как сладкий чай с мороза. — Ух ты, какая вишенка, — не самым твердым шагом он обошел подмигнувший им бордовый «AMG» и присвистнул. — Сколько стоит такая малышка? А давай я поведу? — Садись, — строго поторопил его Амиров, открыв пассажирскую дверь. — Я таким тоном не сяду… — Сядешь нахуй, — терпение того явно приближалось к лимиту, несмотря на сдержанный вид. — Парню своему так скажешь. — Да чтоб тебя… — наклонив Джеффри за голову и затолкав внутрь, он устроился за рулем и повернулся, не скрывая изумленного разочарования. — Ты какого хера за руль под мухой сел? — Машинка сама хотела домой, — попытка потянуться за поцелуем встретила твердый отпор. — Успел правам помахать ручкой на прощание? — Упс, — об этом он не подумал. — Все так серьезно? — Серьезно? Все, ты теперь пешеход. Скажи хоть, нахера ты протокол подписывал? — Упс… — Упс? — Я хотел лейтенанту понравиться. А то у меня целый месяц твой хер болтался перед глазами, как морковка на палке перед ослом, ртом не дотянуться, но по лбу прилетало… — Все говорят, в этом году наступит апокалипсис, — Амиров со скорбным видом завел машину. — Я думал, брехня. Но теперь верю. И знаю, из-за кого. Обрушится на мир в твоем лице. Тебе как раз через месяц тридцать три, возраст Христа. Вот и устроишь нам всем конец света. Себе в первую очередь. — Я конь или блудница? — ворковал он над приборной панелью, польщенный комплиментами. — Конница блудниц? Блинница… Древнее языческое божество в форме блина. У-у, будем жарить блинчик… Несмотря на его жалостливые протесты и попытки лечь на капот для нежного объятия с «вишенкой», авто вернули законной владелице, которой по счастливому совпадению оказалась экс-супруга его доблестного рыцаря. Она вышла к ним с бокалом со своего мероприятия, чтобы со смехом потрепать обоих по волосам, похохотала над злоключениями и любезно заказала им такси до штрафстоянки. В пути они едва ли перекинулись словом, из чего Джеффри сделал осторожный вывод, что обычно добродушно-невозмутимый Додик наконец-то на него разозлился, и это чрезвычайно его воодушевило: шанс вывести на эмоции столь массивную и устойчивую конструкцию, как психика этого увальня, он посчитал редкой удачей и личным вызовом. С середины лета у их встреч сложился стандартный сценарий: он принимал на душу, так или иначе нарушал общественный порядок, попадался в руки к вроде-как-любовнику, который разбирался с последствиями его хмельных подвигов, конвоировал его в свое жилище, а затем… — Думаю, я сегодня заслужил особенную награду, — Амиров устроил руку на его голом бедре, побуждая без всякого стеснения шире развести колени. — Хотя дешевле было заказать трех проституток. — Хэппи мил? — деланно невинно подсказал он. — Это успеется. Если ты уже вовсю квасишь, значит, все твои курсы антибиотиков окончены, так? От озвученной намеком перспективы у Джеффри поджался пресс и снова пересохло в горле, а поникшее было достоинство, заинтересованное теплой ладонью в опасной близости, вновь до боли окрепло. Он извелся за этот кошмарный месяц, лишенный двух главных смыслов своего существования — секса и, о ужас, алкоголя. Жил одними мечтами, без тени стоицизма показательно страдал, планировал и вершил не слишком удачный саботаж, сходил с ума от строгости запретов и без конца снимал напряжение мануально, ощущая себя глубинно несчастным, брошенным и одиноким. — Ты видел повторный тест? — он дождался подтверждения, прежде чем начать отстегиваться на ходу. — Ну так останови… — Что?.. Ты ждал месяц, чего тебе стоит еще пятнадцать минут… — Всего! Останови. Им пришлось повернуть в какой-то темный проезд, прежде чем последние лоскуты тающего на глазах самоконтроля обнажили сорвавшуюся с повода, непримиримую требовательность. Джеффри не смог бы справиться с собой даже при желании или под угрозой, перелез к нему на колени, как обезумев, игнорируя все преграды — боль от удара голенью по чему-то твердому, боль от металлических пряжек ремней у колен, мешающий потолок, руль, дверь, подголовник, зеркало, что угодно… Этот человек — Дауд, Додик, Давид, без разницы — был нужен ему прямо сейчас, весь, до последнего серого волоска на щеке, любым способом и через любую боль. Он боялся, что Амиров станет его удерживать, смеяться сдавленно в губы «Тише, тише, нетерпеливый какой», или смотреть строго, требуя дисциплины, абсолютно невозможной и абсурдной, но нет — он только прижимал к себе с не меньшей жаждой, хватал так пылко, что от пальцев на бедрах оставалась тропинками долгая острая боль, отвечал с удвоенной силой, шептал без устали: «Я соскучился… Я так соскучился». Джеффри тоже соскучился, оголодал за нескончаемые четыре недели на убогом пайке из сухих поцелуев и готов был выгрызать свое — укусами, засосами, ногтями, громкими стонами без стыда, матом, слезами, мольбами, ударами от злости и вскриками в губы. Последний раз Амиров целовал его так глубоко, жестко и пылко в середине августа, за каких-то полчаса до того, как за шкирку уволок в частную клинику сдавать анализы под личным контролем. Ничего опасного или подозрительного на его теле он не обнаружил, всего лишь последовал обескураживающему примеру Гюзель и не оценил готовности принять его без барьерной защиты. Джеффри давно так неистово не злился — от того, насколько сложно ему было переступить через себя и повернуться к кому-то спиной, смирив страх, тревогу и гордость, и в равной степени от обжигающего пламени внутри, из-за которого он готов был завыть, если тот сейчас же не прижмет его за загривок к постели. Пришлось от злости демонстративно мастурбировать прямо в машине, мстительно забрызгав дверь и немного стекло. Не хуже масла от картофеля фри, оправдывался он мысленно. Накануне того злополучного вечера Амиров приволок на их с девочками средне-похабное выступление огромный букет, похожий на взрыв не меньше, чем его обыкновенная прическа, но куда масштабнее в разрушениях. Из нежно-розового изобилия разномастных бутонов Джеффри смог идентифицировать только розы и пионы, не сезонные, как подсказала Алиса. Взгляд его из шального превратится в заинтересованный, когда она озвучила прямо в микрофон с нескрываемой завистью, сколько такой мог стоить, и он даже с нарочитым реверансом принял знак внимания, затем прямо с возвышения сцены потрепал и без того торчащие лохмы, ненадолго прижав дарителя головой к своему бедру, как довольного пса на поводке. После пальцы пахли его приворотным лосьоном, и Джеффри грязно матерился, пока дрочил в туалете, а по выходу думал, кому передарить неохватный веник. У Николь наличествовали собственные хахали, Алиса как театралка к цветам относилась прохладнее прочих, Гюзель же хоть и знала, где он его раздобыл, но в кои-то веки под конец программы облачилась в белое и тем решила, кто из четверки потащит благоухающую ношу домой. Он выдернул для себя несколько пионов, отломал стебли и ее шпильками закрепил их на ручке-кастете своего клатча — подарка от дрэг-маман, вполне пригодного в качестве оружия благодаря весу плотно сидящей внутри чекушки и испытанного в ближнем бою. Амирова он не видел больше недели и успел благополучно о нем позабыть, легко переключившись обратно на скромного атлета, которого вот уже несколько месяцев изобретательно силился соблазнить на тет-а-тет, однако парень, похоже, отсиживался глубоко в шкафу. Даже его ник поражал универсально скудной фантазией на сайтах и в группах по специфическим интересам, где каждого второго анонима тоже звали «Алекс». На деле Джеффри еще ни разу не встречал вживую никого, кого всерьез представлялся Лешей или Сашей, и звал его в лицо «Красавчик». Инициатива исходила в их общении исключительно от обладателя будоражащих кубиков и удручающей внутренней гомофобии. Алгоритм их бесед устаканился уже в первые недели: он начинал писать первым, как правило, поздно вечером, и Джеффри всегда старался отвечать сразу, будь он на бегу, на белом коне, в душе, на подмостках или в чьей-то постели. Преступно застенчивый паренек обладал слишком идеальным телом, чтобы его игнорировать, а также, как выяснилось вскоре, идеальными параметрами в штанах. Он не скупился на фото, Джеффри — на похвалу, в которой собаку съел, выпрашивая, как лисица под веткой, текущая слюной на вожделенный сыр, все более откровенные ню, под самую кульминацию даже интимные, прямо в процессе самоудовлетворения… Затем жертва его льстивого коварства пропадала до следующего стояка. Несколько раз они общались по Скайпу после того, как «Алекс» открыто высказал сомнение в реальности оппонента. Без раздумий и сомнений Джеффри включал камеру, подавал наглядный пример, как следует флиртовать и откровенничать по видео, но не настаивал на взаимности, так как уже давно нашел его окольными путями в соцсетях и посмотрел все фото с лицом, хотя ничего и не лайкнул, чтобы не пугать. Его тихое давление беспечно журчащим ручейком подтачивало камень, подпирающий фундамент предрассудков оппонента, и интуиция подсказывала — вот-вот спина верблюда переломится, он уже почти дожал. Раз уж этот ссыкун согласился ублажать себя на на камеру, опустив монитор ноутбука, чтобы убрать из кадра голову… Если бы не Амиров, вновь принявшийся мутить воду в его ручье. Не глаза цвета подсохший к августу, примятой травы, на которой кого-то многократно и щедро валяли, не седина спиралью по вискам, как у невесты Франкенштейна, и не этот широкий, щедрый тембр, как треск костра, рокот надвигающегося цунами, дудка крысолова, за которым Джеффри следовал, не желая того. Оборачивался, будто невеста, которую навсегда уводят из отчего дома, мысленно тянул руки к маме-Гюзель, плакал и причитал — на кой ты меня выдала этому пыльному хмырю? Он же мне опять не даст. Облапает, обслюнявит, доведет до аффекта и обломает. Бросит, толком не поматросив, изверг поддиванный. Вроде бы мама-Гюзель наказывала блудливому сыночку быть непредсказуемым?.. На замечание, что тротуар для пешеходов, Амиров бросил через плечо беспечно: — Да успокойся, что они нам сделают? Максимум штрафанут. Ну или заберет эвакуатор, ничего страшного. И тем навел на угрюмые думы об эфемерности всякого равенства и справедливости. Ведь если формулировку «Наказывается штрафом» некто вроде этого индивида трактовал как «Законно для богатых», рассуждал он, чем тогда этот обманчиво структурированный, подчиненный строгим законодательным кодексам, просвещенный и высококультурный город-миллионник отличался от простого общинного строя с извечными договорняками и так называемым кумовством? Сознательно он одергивал себя, чтобы из-за разного достатка и социального статуса не позволять себе действовать со «слабой» позиции. Прямо требовать близости от кого-то породы Амирова было бессмысленно и неэффективно, по опыту Джеффри их пугала или вводила в ступор напористая инициатива с принимающей ухаживания стороны. Радужный мир нетрадиционного сообщества с вариацией ролей оставался им чужд и не слишком интересен, а значит, следовало действовать из привычного им «дамского» амплуа, даже в таком гротескном варианте, как травести. Как говорила Гюзель, что есть дрэг для «натуралов», как не гротескно сексуализированная, упрощенная и потому легкая в восприятии схема женщины? Идеал, воплотить который без ущерба для психики смог бы только человек с аналогичным мышлением. Разумеется, они поехали не трахаться, а ужинать, снова в какой-то претенциозный ресторан с обилием барышень, среди которых он сверкал в своем мини, как диско-шар, и господ, на фоне которых спутник его походил на шерстяной носок, позабытый на дне пакета с грязным бельем. Само собой, Джеффри выпил еще. Конечно же, здравый смысл сдал позиции нахальному авантюризму. Без всяких сомнений, строгая Гюзель прокрутила бы его за такое в фарш для беляшей, но это после, когда она отработает программу и проковыляет домой на своих копытцах, а теперь он волен привести Амирова в свой будуар, разложить на золоченой тахте и применять по назначению хоть всю ночь напролет, на свое усмотрение и на своих условиях. Ах, да, ему же сорок пять, напомнил он себе; вполне вероятно, придется запрягать куда дольше обыкновенного… Однако Джеффри решил довериться природе: у кого встанет, тот и сверху. Черпая вдохновение в легких зарубежных ромкомах, он взялся протестировать самые вульгарные клише и потребовал у претендента в кавалеры проводить его до дома пешком. — Скажи мне какую-нибудь романтичную пошлость, — прогуливаясь неторопливо вдоль канала Грибоедова, Джеффри лениво обдирал лепестки с пухлого пионового бутона. — Пошлость как что-то банальное или ниже пояса? — Амиров задумался на мгновение и раскинул руки, будто в готовности произнести эпичный тост. — Ты самый сладкий пэрсык, который я пробовал. — Фу, — скривился он капризно. — Нет. Не покатит. Для начала еще не пробовал, хотя я предлагал и возможность была. И мне не нравится это слово — «пробовал». Это значит, ты перепробовал много пэрсыков. А я такой единственный. — Наоборот, когда я выбираю тебя из тысяч фруктов, это делает тебя сладчайшим из пэрсыков, смекаешь? — Но ты сравниваешь, — Джеффри бросил в него распотрошенным бутоном. — Сейчас существую только я, смекаешь? — Давай, покажи пример, — Амиров сдал назад довольно легко, к его приятному удивлению продемонстрировав уступчивость и готовность подстроиться. — Я хочу… — Джеффри притормозил и подступил к нему вплотную, неотрывно глядя в глаза. — Чтобы ты кончил мне на лицо. — Нет, ну это как-то слишком просто, — тот усмехнулся недоверчиво и сунул руки в карманы. — Сейчас, — не отводя взгляда, он потянул его к себе за пуговицу джинсов. — В смысле? Прямо тут? — Да. Амиров несколько растерялся, когда он пробежался пальцами по его ширинке. Неуверенно взлохматил шевелюру и обвел сканирующим взором набережную, но назад не отступил. — Видишь, у тебя встал, — Джеффри усмехнулся самодовольно и с силой погладил его пах. — А у меня от «пэрсыка» встает только вопрос… А тому ли я дала? — Когда мы приедем ко мне, — загадочно приблизился тот губами к его уху, словно в зачине страшной истории. — Я перекину тебя через стойку и… — Подберу штопор к твоей жопе резьбой, — захохотал он, не удержавшись. — Это саботаж, — Амиров тоже засмеялся. — Ты испортил мой ход. — Еще одна попытка. Тишину, прерываемую тихим плеском и шумом редких в поздний час машин, он не вынес первым: — Бля, Додик, ну соображай уже, это же я, у меня встает от ебаного ветерка, как можно так долго тупить, я не понимаю?.. Ты мог бы выдать что-то вроде… Я заставлю тебя отсосать каждой бутылке, прежде чем кончу в твой блядский пэ-эрсиковый рот. Или каждому посетителю. О… смотри, — резко затормозив, он хмыкнул от ощущения, как остро организм отзывается на такую сомнительную перспективу, затем схватил руку Амирова и потянул к своему восставшему естеству. — Видишь, как эффективно? — Госпожа Гузелька говорит, у тебя проблемы с алкоголем, — тот без предупреждения прижал его к себе за ягодицы, чуть приподняв, и добавил тихо, прямо в губы. — Может, все дело в таре? Бесчестный силовой прием, от которого мгновенно закружилась голова — его запах и голос дуэтом, взгляд и дыхание, тепло живота и приятная выпуклость пониже ремня, из-за которых Джеффри инстинктивно льнул к нему и вместе с тем недовольно выкручивался из объятий, прогоняя в памяти инструкцию от Гюзель и приходя к заключению, что слегка переборщил. Высвободившись, он попятился в неискреннем испуге, повернулся спиной, затем драматично оперся локтями об ограждение и опустил взгляд в мерцающую черную воду, будто в сомнениях. — Я не понимаю, что со мной происходит, когда ты… — универсальный подкат, как подсказывал его опыт. Кого угодно будоражила мысль о собственной притягательности, настолько неотвратимой, что отнимает у другого контроль. Без уточнений, разумеется, как много в ней вдруг оказалось правды. Явно заинтересованный, Амиров подошел ближе, остановился рядом и повторил его маневр, соприкасаясь плечом и заглядывая в лицо в ожидании продолжения. — Со мной такого раньше не было, — Джеффри порывисто вздохнул, отцепился от чугунных перил и с трагическим видом устремился вперед. Услышал шаги, оглянулся с хитрой улыбкой, вскинул руки и крутанулся разок, демонстрируя себя во всей неприкрытой красе, втянул с удовольствием ночной посвежевший воздух и принялся мурчать себе под нос мелодию «Moon River» из бессюжетного, но красивого фильма с милашкой Одри. По диагонали пересек безлюдную в этот час проезжую часть, забежал в неогражденный портик какого-то нарядного фасада, прикрыл глаза и оперся спиной о колонну. — Что именно с тобой происходит? — голос зазвучал у самого уха, вкрадчивый и заинтересованный. Джеффри ответил не сразу, сперва какое-то время продолжал покачиваться и напевать, глядя мимо лица напротив на другой берег канала, где какая-то дама, высунувшись из окна, пыталась попасть горящим окурком на соседский французский балкон. — Я не хочу с тобой связываться, но постоянно думаю о тебе, — еще одна пикаперская фраза из кино, он произнес ее будто нехотя, намеренно и с расчетом, и в то же время вопреки всем заветам и инструкциям абсолютно искренне. От того, как жертва, судя по телесным реакциям, легко велась на самые пошлые и дешевые фразочки, сделалось до невозможности смешно. Вероятно, этот суровый оплот мужественности смотрел слишком мало «женского» кино и они ему еще не приелись. А может, и правда всю жизнь мечтал услышать брошенные якобы случайно признания из голливудской методички? Как типичный бывший армеец — существо в запросах довольно неприхотливое, позитивно реагирующее на надежный, проверенный временем стандарт. — О чем ты думаешь? — сработало безотказно, потому как в ответ его зажали в углу между колонной и стеной фасада, и Джеффри стратегически порадовался, что в густой тени, укрывающей от всех фонарей, их мог заметить разве что выруливший навстречу неосторожный водитель с дальним светом. — О том, что ненавижу, когда… — он намеренно выбирал слова поэкспрессивнее, оставляя долгие паузы, чтобы раззадорить воображение. — Когда?.. — Амиров в нетерпении двинулся вперед, вжимая его бедрами в холодный камень. — Ты сбиваешь меня с мысли… Твой запах, — на секунду прижавшись губами к его шее, Джеффри вдохнул, потерся носом о кожу и тут же отстранился. — Я не понимаю, чего хочу больше. Бежать от тебя как можно дальше… Или начать раздевать тебя. Или ударить. — Чего ты хочешь сейчас? — тот сжал его талию, не позволяя сдвинуться. Джеффри спрятал лицо у него на груди, поджав губы, чтобы не расхохотаться. Он чувствовал себя самой недалекой из перевозбужденных героинь бульварного порно-романа, ожившей гибридной пародией на деланно легкомысленную Мерилин и обманчиво наивную Одри. — Укусить тебя за шею, — он поднял голову и с хищной улыбкой вцепился пальцами в ворот футболки, чтобы контролировать расстояние, отметив удовлетворенно краткое, порывистое движение всем телом навстречу. Соблазнительным шепотом оно подсказывало, что теперь-то эта неприступная цитадель опустит для него мост через ров, поднимет ворота и даст наконец добраться до цели, подталкивало действовать, не теряя не минуты, пока жертва не опомнилась. С тайным внутренним торжеством Джеффри медленно начал сползать спиной все ниже по колонне, глядя вверх, прямо в помутневшие глаза, с целью самой вульгарной, желанной, дикой и в то же время логичной. В своих мечтах он уже справился с ширинкой, преодолел все тканевые преграды и активно работал ртом, в жизни же… — Ты в порядке? — тоном серьезным, с ноткой волнения обломал его планы Амиров, настороженно опустившись рядом на корты. «Нет, не в порядке! — хотелось заорать ему прямо в беспокойную физиономию. — Что ты за человек такой?! Хватит надо мной издеваться! Я просто хотел сделать тебе приятно! Тебе и себе! Качественно отсосать! Взять в рот! Исполнить партию на кларнете! Блеснуть оральным мастерством! Просто сними штаны уже!.. Да что с тобой не так?!..» На остатках воли Джеффри сумел сохранить мину и удержался от тяжелого, обреченного вздоха, полного разочарования и бессилия. Проглотил жалобное «Просто выеби меня уже», собрал в кучку последние крохи надежды, что план еще не окончательно провален. Они почти у финиша, главное — не сдаться на последних метрах… — Ненавижу это все… — неловко выпрямившись, он попытался вывернуться расслабленными плечами из аккуратно придерживающих рук. — Что? — Тебя. Триумфальное ликование охватило его, когда у непокорного супостата наконец-то подснесло башню: тот снова приподнял его под бедра, вжал всем весом в стену и поцеловал, не как прежде, но агрессивно и собственнически. Джеффри резонно допускал, что тому наверняка после самодостаточной бизнес-леди и случайных прилипал в жизни не хватало текущей по нему куклы, по горло переполненной внутренними затяжными конфликтами, которую можно раз за разом по мелочи спасать и чувствовать себя героем. Быть может, секрет успеха заключался не только в необходимости его разогреть, но и в том, что в действительности ничего не требовалось специально выдумывать и играть — только правильно озвучить. Разверни его Амиров спиной к себе в этот момент, он бы с готовностью наклонился и разрешил собой воспользоваться без возражений, достаточно пьяный, чтобы выпутать из острых ощущений крепкую нить удовольствия… Если бы этот мерзавец вновь тактически не отступил, заслышав автомобиль — с ближним светом, их все еще нельзя было легко заметить, но звенящее напряжение между ними лопнуло мыльным пузырем. Вымотанный непрерывными осечками, Джеффри вырвался из его рук и поплыл вдоль канала, пританцовывая. Унывать он не собирался: в конце концов, дома его наверняка ожидала затосковавшая от одиночества Гюзель, эта обворожительная ревнивая тиранша с маленьким крепким задом, так и не спустившая ему небольшой левак… Несколько. Двадцатку минимум, но для опытной давалки вроде нее — сущая мелочь, разве нет? Чего стоил один ее кролик. Отчасти даже гордый собой, он рассекал ночной город с коварной ухмылкой и чувством выполненного долга — галочкой в одной из строк инструкции «не перекормить собой». Не одному же Амирову его обламывать?.. Тот догнал его спустя полминуты и молча пошел рядом с видом задумчивым, даже угрюмым, несмотря на смущенно приподнятые уголки губ. Они не миновали и пяти домов, когда его решительно потянули за локоть в противоположном направлении. Очевидно, к стоянке. Стоило ли надеяться, что фрукт таки дозрел и готов упасть с ветки прямо в его пламенные объятия? «Гребаный кокос, — злился Джеффри запоздало, чувствуя себя нерасторопной собачонкой на поводке. — Пока доковыряешь до мякоти, все пальцы обдерешь». Раздразненный и перевозбужденный, он едва мог спокойно усидеть в машине, благодарил себя за предусмотрительность — положение немного облегчала заныканная в клатче беленькая, которой он вопреки хорошим манерам благоразумно не стал делиться с водителем. Пойманный недовольный взгляд — плохой знак, но не высадил же? — Ну? — полез он под футболку к Амирову, едва оказавшись в его квартире и уже понимая, что тот снова морозится. — Так мы будем или нет?.. — Будем, но не под градусом. Одними губами выдохнув раздраженное «Да блядь», он пожурил себя за ложные надежды и неоправданный оптимизм. — Что, боишься осечки? — Да ты на ногах не стоишь, — Амиров с неприятной усмешкой придержал его за талию. — Отрубишься прямо в процессе. Для демонстрации того, что очень даже стоит, Джеффри изящно продефилировал в сторону кухни походкой уверенной и ровной… Если бы не пакет и барный стул, которые какой-то засранец оставил на его пути, скорректировав неожиданно траекторию. — Ты вообще не пьешь? — поинтересовался он обескураженно, когда на стол перед ним поставили крепкий чай с лимоном, резко пахнущий медом. — Без фанатизма. Был период в тридцать с небольшим, когда реально жестко бухал. Примерно год. Потом лег на реабилитацию, — голос его сделался тише и мягче, но оттого только сильнее гипнотизировал. — Давай, пей. Помоги своей печенке. — Я что, перегнул? — Ну как сказать… Я не то чтобы против. Меня раньше никто не пытался склеить, во всяком случае, таким лобовым штурмом. — И к чему вся эта забота? — чай оказался неожиданно приятным на вкус. — Зачем ты вообще меня сюда притащил, если не собираешься ебать? — Ну вот как-то запал на тебя, пэрсык, — признание вроде бы далось ему легко, почти мимолетом, но в глубине глаз и языке тела проскальзывали сигналы о загадочной внутренней борьбе. — Я там за тобой шел, шел и думал. Если образно… Ты зачем выбиваешь с ноги открытую дверь? Мы же не пытаемся друг друга объегорить… — Чего?.. — Обхитрить, — он протянул руку и погладил Джеффри по шее кончиками пальцев. — Открыто же. Проходи, тебе здесь рады. Джеффри плохо помнил, чем завершился тот насыщенный эмоциями день и как они отошли к сну. Постфактум он вынужденно признавал, что Амиров, наверное, заблуждался не во всем. Желанная развязка все-таки случилась между ними наутро: сквозь густую сладкую дрему в его рассветные мечтания пробрался запах — до того дурманящий, что естественные телесные реакции делались мучительными, провоцирующими на необдуманные, беспечные решения. Человек над ним явно успел умыться, и отдушка его лосьона в обход всех границ и страхов вынуждала сонно постанывать и подаваться навстречу губам и ладоням. Он ленился отвечать на поцелуи или открывать глаза, плавился под теплыми руками, гладящими и приятно массирующими в непредсказуемых местах, нашел в себе силы только блаженно потянуться и послушно развести бедра. Прошло более полутора лет с тех пор, как он позволял кому-то вести, но та деликатность, нежность и уверенная, умелая ласка спустя четверть часа заставила открыться, подаваться навстречу неторопливому ритму, вздрагивать от чрезмерного скольжения, запоздало удивляясь, почему нет никакой боли. Ведь прежде всегда была? Вначале острая, как неглубокие порезы, после жгучая, едкая, саднящая, давящая, распирающая, от которой невозможно дышать. По смазанному даже хуже — меньше шансов к сопротивлению, быстрее мучительное проникновение… А теперь только волны дрожи по всем конечностям, расслабленная нега и натяжение без тени дискомфорта — что-то фантастическое в его мире, противоестественное, нереалистичное, мираж из сказок про влюбленных, которые видят фейерверки и звезды на пике сближения. И странный доверчивый покой от тяжести чужого тела. Вопреки ожиданиям, после Амиров не оставил его, чтобы сбежать в душ, но все продолжал целовать, мять, трогать, гладить, почесывать, шептать сквозь неудержимую улыбку прямо в его проспиртованный рот, какой он «сладкий пэрсык», и никого слаще в мире не нет и не будет. Только приподнялся, чтобы завязать и бросить на пол резинку, устроился удобнее позади, прижал к себе и… Вырубился до полудня. Эта часть Джеффри понравилась не меньше. Просто лежать на чужой груди — уютно, тепло и спокойно, словно внешний мир вне границ их уединения перестал существовать. Без смущения и преград трогать, сминать, изучать текстуры пальцами, губами, носом, щекой, удовлетворять тактильный голод о того, кто выше, шире, сильнее, грубее, о кого можно тереться колючим подбородком без риска разбудить, на кого можно влезать верхом и ложиться без опасений на грудь, дышать в ушную раковину, покусывать, сжимать, тереться… Он не помнил, когда в последний раз испытывал такое упоение от контактов с чьим-то телом — не столь подтянутым, как он привык, придирчивый даже к случайным партнерам. Челюсть уже не так упруга, что не сразу заметишь под густой серебристой щетиной. Мышцы без особого рельефа, ни в какое сравнение не идут с красавчиком из Скайпа… И все же в них достаточно и силы, и выносливости, чтобы легко подхватить его на руки, покружить, усадить на талию, бережно опустить на постель… Амиров, похоже, принадлежал к тем людям, кто с ранних лет привык к своей силе, привилегированный самой природой внушительным ростом и крепким сложением, и даже не задумывается о такой мелочи, как упражнения или внешний вид. Подобной довлеющей своим покровительственным авторитетом фигуре можно было простить все несовершенства — либидо на них оказалось плевать. Подремав на нем с час, Джеффри с грацией отходящего от наркоза кота сполоснулся, чтобы избавиться от шлейфа вчерашних приключений, и побрел в сторону гостиной, движимый смесью голода и любопытства. Заглянул в холодильник и несколько шкафов, нашел и употребил чей-то припрятанный шоколадный батончик, насыпал себе хлопьев, скривился от запаха скисшего молока, устроился за стойкой… Когда из коридора послышался звук хлопающей двери и звон ключей, он разве что успел запоздало удивиться, как самому чуткому из его любовников удалось выйти из спальни незамеченным… Прежде чем в страхе замереть. — Амиров! — голос Карины он узнал сразу, низкий и красивый, но оттого не менее пугающий. — Кончай ныкаться, я видела твою машину! Один автограф, и оставлю тебя в покое! Это что?.. Он сжался от ужаса и панически заозирался в поисках чего-то, чтобы прикрыться, когда цокот каблуков стал приближаться. — О, привет, — она приспустила солнечные очки, появившись в дверном проеме, как всегда роскошная. Даже пылая от смущения, чувства давно изжившего себя и почти позабытого, он по достоинству оценил голубое платье под распахнутой белой рубашкой, подсвечивающей ее блестящее загорелое декольте с лаконичными золотыми акцентами. — Здравствуйте, — он попытался сесть боком и приподнял бедро, чтобы не светить самым непристойным. — А я думаю, какое симпатичное платьице на полу, неужели он опять по девицам? — она разглядывала его без всякого стеснения, со странной насмешливой доброжелательностью, как будто ожидала грядущего зрелища с не меньшим интересом, чем не так давно наблюдала за перформансом за барной стойкой. — Вы сегодня прямо королева из воздушного замка, — он нервно сглотнул, стараясь не пялиться слишком откровенно на ее вырез, аккуратно выполз из-за стойки и с многочисленными тихими «Извините, простите, очень неудобно, не обессудьте» в манере краба протиснулся мимо нее в спальню, прикрывая руками уязвимые места. Огорченный выводом, что ни одно свидание с этим человеком, увы, не пройдет гладко, Джеффри прогнал непрошеный стыд, справедливо посудив, что никак не мог предвидеть такое развитие событий, в котором она явится без предупреждения с собственными ключами и застанет его на, кажется, своей — бывшей ли? — кухне в шоке и неглиже. — Амиров, блядь! — чувствуя за собой право устроить тому разнос за компрометирующее положение и лишний стресс, он принялся лихорадочно искать возле кровати какую-нибудь одежду. — Что за хуйня?! А предупредить слабо? Я сижу на кухне с хуем наружу, жру, а тут дама!.. Кариночка, простите эту экспрессию, я впервые в жизни перед дамой в костюме Адама, не считая рождения… — Не переживай, — отмахнулась она, наблюдая со спины, как он с тихой руганью поспешно натягивает чьи-то штаны, судя по размеру, ее бессовестно дрыхнущего экс-супруга. — У меня взрослый сын, что я там не видела? Чтобы те не сваливались, Джеффри пришлось придерживать их рукой, и она не вынесла его жалкого вида — прошла в гардеробную и выдала ему чистые спортивные брюки, белые с красными лампасами, обтянувшие зад, как девичьи лосины. — Рота, подъем! — он взобрался на бедра Амирова и принялся его трясти. — Ты что, жук-навозник?! Хватит делать вид, что ты сдох! Хотя, знаете, уважаемая Карина, если б меня застала с любовником жена, я бы тоже притворялся дохлым… — Не поможет, — она рассмеялась с видом публики в Колизее, готовой указать большим пальцем вниз с кровожадным криком «Добей». — У него биоритмы такие, что в шесть утра ты его легко разбудишь, а в одиннадцать без шансов. Жестом приказав ему отойти, она присела у изголовья, жестко встряхнула экс-супруга за плечо, дождалась недовольного мычания, вручила ему ручку, подождала, пока он распишется, не глядя, прежде чем снова отключиться. — Так можно на него кредитов набрать, — удивился Джеффри. — Только если он тебе доверяет, — она потрепала его по макушке и позвала на кухню. — Не бойся, золотце, я его давно не ревную. На самом деле я рада, что он нашел кого-то с характером. И мозгами. Не представляю, правда, что нашел в нем ты. Но любовь зла… Стой на своем, иначе на шею сядет. — Кариночка, дорогая, вы извините, что так, — ее доброта смущала не меньше собственного непотребного вида. — Я не знал, что вы придете. — Давай на «ты», — она мелодично рассмеялась. — Я и сама не знала, но твой ухажер забыл кое-что подписать, факсимиле не пройдет. Так… Можешь спокойно переставлять все в холодильнике, он дома не готовит. На вещи в гардеробе тоже не обращай внимания, они все мне малы или надоели. Бери, если что-то понравится, там есть неплохие. Я сюда без форс-мажоров не захожу, так что развлекайтесь спокойно. — Но мы еще даже не встречаемся. — Да? Значит, кто-то привирает. — Он только этим утром меня… — он осекся, неуверенный, что жалуется по адресу. — М-м? — она поставила на стойку три чашки крепкого ароматного кофе и пакет молока. — Оно скисло. — Но он этого еще не знает. Ну-у? — Соизволил поматросить, — сдался он. — Снизошел, так сказать. Оказал честь. Сделал одолжение. Допустил до тела. — Мы с Мири, кстати, твое фееричное шоу разобрали на цитаты, — развеселилась она от его праведного негодования. — Ты не думал пойти в стендап? Артурчик упоминал, что ты кавээнщик со стажем. — Я предпочитаю дрэг, там нет цензуры. — Про руки из жопы — чистая правда. И про сцену в точку… Может, если б у него был такой калибр, как у тебя, я б от него не ушла, — она оглянулась на вошедшего сонного Амирова, похожего на огромного взъерошенного филина. — Ты б ушла, даже если б у меня была шипастая палица, — прокряхтел тот, рассеянно почесывая голову, потянулся было за туркой, но заметил третью чашку и растекся по стойке. Джеффри невольно захотелось вжаться в угол подальше от них. Кроме того, что он не желал оказаться втянутым в семейные разборки, ему все еще критически сложно было сопоставлять такие понятия как женщины и секс. — Не пугайся, котик, это всего лишь перенос, — Карина с довольным видом понаблюдала, как ее бывший муж фыркает, пробуя сдобренный просрочкой кофе, и взяла со стола документы. — Он обвиняет меня в том, чего сам тайно жаждет. Амиров, разлепи оба глаза и покорми нормально ребенка, он у тебя хлопья в сухомятку жует. После ее ухода Джеффри еще долго не мог расслабиться, следя настороженно, как его медлительный, тяжело вздыхающий «ухажер», стойко и безмолвно встретив вызов судьбы, готовит ему произвольной формы блины. — Она точно не сердится? — уточнил он опасливо. — Точно, — тот зажмурился на секунду, наклонился над раковиной и плеснул водой себе в лицо, после чего слегка взбодрился и приобрел более осмысленный вид. — Все, ребенок, тебя приняли в семью. — А как же «пэрсык»? — недовольный предложенным статусом, Джеффри принялся стягивать штаны. — Я уже почти привык. Амиров не дал ему сесть. Притянул к себе в объятие, теплое, чуть влажное, умиротворяющее, и закрыл глаза на стянутый блин. Устроив голову на его плече, Джеффри жевал и нехотя признавал, что прижиматься вот так к тому, кто готовил для него завтрак — шаг необдуманный и с серьезными рисками, рисующий в воображении картину, подозрительно схожую с пресловутым «долго и счастливо» из посредственного идиллического кино. Исход, на который он никогда не рассчитывал и даже не надеялся, а самое близкое, что на своей памяти испытывал — вялые пререкания с Гюзель, когда он приставал к ней на кухне, а она огрызалась и пыталась отлупить его полотенцем. — Джем? Масло? — Амиров улыбнулся ему в висок, одной рукой раскладывая завтрак по тарелкам, другой так и не отпустив его талию. — Хочешь «Нутеллу»? — Я хочу, чтобы тот, кто вчера в трезвом уме… Добровольно, в лицо и не под пытками сказал, что запал на меня… Еще пару раз сделал из меня «персиковый» джем. — Сделаем, — тихий смех за ухом показался до дрожи щекотным. Вновь отгородившись от мира тяжелыми шторами, они вернулись в постель. Джеффри без конца убеждал себя мысленно, что некуда спешить, наоборот, следует отпустить поводья, наслаждаться прикосновениями, прочувствовать каждое, даже — тем более — если он не привык, что с ним обращаются так ласково, без попыток запрыгнуть с порога и или вставить с разбега. Он знакомился с новыми ощущениями, смаковал осязательные деликатесы, тянулся за пальцами, гладящими невесомо по лицу, шее, плечам, втирался носом в кожу у края щетины, подавался назад, к обжигающим спину ладоням, давящим с идеальным усилием… Сенсорная насыщенность вводила в странное, сверхчувствительное состояние транса или полудремы, словно он опьянел без алкоголя, все эмоции сгладились, как глубокие течения, и в то же время огранились до абсолюта. Он слушал глубокое ровное дыхание или слова о чем-то неважном, приложив ухо к груди, как к огромной диковинной раковине, впитывал всем телом вибрации дурманящего тембра, пока кожа пропитывалась парализующим волю запахом, одновременно взбудораженный и разморенный до сонливой неги. Смотрел подолгу в радужки напротив, где из черной воронки в центре по опаленной зелени расходились золотые и красноватые лучи, трогал подушечками пальцев борозды на сухих губах, водил ногтями по колючей бороде цвета развороченной земли, присыпанной пеплом, вдыхал отголоски дыма, разгоряченной, чуть вспотевшей кожи, свежего ветра, полевых цветов и чистой родниковой воды. Дыхание пахло крепким кофе и черникой с сахаром, и если закрыть глаза, на секунду можно было даже представить, что не было последних… Двадцати лет? — В прошлый раз, когда ты ночевал у меня, помнишь? — позже, когда солнце стало крениться к западу, где-то далеко, эхом, на заднем плане спокойного голоса зазвенело напряженно струна, вселяющая тревогу. — Мы не закончили разговор. Я хотел спросить… Тогда, в коридоре… Ты помнишь, что конкретно в моих действиях тебя испугало? Джеффри не понял вопроса. Его ничего не испугало, он захотел в душ, слегка увлекся водными процедурами, а после его бессовестно втянули в совершенно ненужную дискуссию о том, чего не следовало ворошить. — Что вызвало дискомфорт? — перефразировал Амиров, видя его замешательство. Плечи сковало неприятное ощущение родом из детства, будто его неожиданно уличил в чем-то неправильном отец, спрашивает мягко, и он не способен ни соврать, ни утаить, и все, что остается — беспомощно стыдиться и опускать глаза. Он напомнил себе, что ему давно не десять, при хорошем раскладе уже целая треть всей жизни позади, хотя до сотни он и не надеялся дотянуть. Что, кажется, с ним рядом впервые за очень долгое время тот, кому почему-то не все равно, и хотя бы из благодарности стоит попытаться ответить… Адекватно. — Мне стало… — он начал и осекся, не готовый озвучить позорное «страшно». «Страшно, потому что ты напомнил мне кое-кого», — ничего бы не объяснило. Амиров терпеливо ждал. — Я просто понял, что не справлюсь с тобой, если ты… Будешь давить, — смысл отразился размыто, но близко к истине. — Я не хотел чувствовать себя как... Ты вел себя как мачо, который планировал меня нагнуть прямо там. Я понимаю, это звучит так, как будто я сам не понимаю, чего хочу. Но я правда не понимаю, как ответить, потому что честным было бы сказать, что я не люблю быть… Внизу. То есть… Это не совсем так. Я не хотел, чтобы меня валяли, как резиновую куклу. Подозреваю, что наверх ты бы меня тоже не пустил, а долго в позе шестьдесят девять мы не протянем, потому что мы старые и… Он почувствовал, что мысль ускользает, и растерянно выдохнул, спрятав лицо между подушек. — Эх, пэрсык, — Амиров засмеялся спустя секунду. — Спасибо, что сказал. Давай дам тебе обратный фидбек. Ты при знакомстве производишь впечатление куклы, которая ждет, что ее будут валять. Я рад, что… Как бы так выразиться точнее… Сразу почуял под этой бравадой… Свое. — Что значит — «свое»? Он долго не отвечал, но смотрел со странной печалью в глазах, глубокой и пронзительной, какую непросто было распознать за улыбкой. Стало по-настоящему страшно от того, что нутро отзывалось на это «свое», как позабытая под дождем, преданная, обессилевшая собачонка на голос жестокого хозяина, которого еще и считала мертвым. Едва не потонув в невеселых мыслях, он упустил часть реплики: — …поэтому прежде чем заходить на территорию друг друга, давай попробуем выяснить, где прикопаны мины и что может нам помешать. — Это ужасная метафора, — он бесконтрольно рассмеялся без намека на веселье. — В нашем контексте… Такое, знаешь, надругательство над ошметками самоопределения. — Ты прав, — Амиров погладил его по волосам будто в утешение. — Прости. Давай вернемся к нашей теме. Ты не любишь быть снизу в плане передачи контроля или не любишь анал в принимающей позиции? — Мне не нравится боль. Ее и без любви достаточно. — Тебе было больно со мной? — Нет, — это он помнил прекрасно. — Тебе понравилось? — Очень. Было… Странно. Неожиданно, удивительно, неправильно, как опыт, переворачивающий вверх ногами все представления о близости, рождающий внутри липкую, плохо переносимую горечь и неохватный масштабами гнев от слишком поздней констатации, что можно было прожить… Сколько? Уже семнадцать лет?.. Иначе. Если не счастливее, то хотя бы с меньшим количеством бессмысленных слез. Острая зависть сдавливала горло от понимания, что кто-то — и таковых немало — действительно сразу попадает в заботливые, любящие… Да хер с ней, с любовью. Просто в осторожные руки, пристегнутые к человеколюбивой голове, и ему никогда не бывает плохо, во время или после. От злости хотелось заплакать, уткнувшись в грудь этому Додику, похожему на гибрид стога сена и линяющего по весне волкодава — не от скорби, но от признательности за несвоевременный и болезненный урок. Он упрямо сжал зубы до горящих желваков и чудом сохранил лицо недвижимым, быстро смаргивая с ресниц все постыдное. В крепкой хватке бережного объятия становилось все жарче, мучительно горячо, но дискомфорт этот был ничем по сравнению с необъяснимым облегчением и удушающей благодарностью. Ранним вечером Амирову приспичило приобщиться к гастрономической культуре Китая, и он снова усадил гостя за стойку-островок в качестве почетного зрителя своих кулинарных упражнений. С ингредиентами он управлялся с легкостью опытного бармена, порой открыто красуясь, подкидывая посуду и с радостью ожидая реакции, на которую Джеффри не скупился. — Карина сказала, ты дома не готовишь, — заметил он, следя за рукой, помешивающей на сковороде куски накрахмаленной курицы в рыжем соусе с убойным ароматом перченых цитрусов. — Я живу один, готовить себе не особо интересно, — Амиров подул на один и поднес над раскрытой ладонью, предлагая попробовать. — Другое дело, когда дети приезжают или гости, тогда это уже такое развлечение. Знаешь, что она еще сказала? Перед тем, как насовсем уйти. Что мужик в сорок в плане секса — это уже... Такое себе. Как вчерашний суп в холодильнике. А женщина в сорок, если она удовлетворена жизнью в целом — это как пирог прямо из духовки. В плане отношения к процессу… Что мои одолжения ей — это даже не секс, а попытка самоутвердиться и в процессе не уснуть. Я не стал спорить, чтобы ее не обижать, но меня это задело. Сказал ей, мол, между прочим, борщ на второй день только вкуснее… Его просто надо правильно разогреть. — Ты говорил, она завела подругу, — напомнил Джеффри, утирая слезы от остроты приправ. — Ага, — он поразмыслил немного и зачем-то добавил в соус крахмала. — Я думал, это так, поиграться. А она взяла и ушла к ней жить. Потому что я, конечно, боевой товарищ, вместе через огонь и воду и все такое, но вот всякая соплежуйская романтика ее со мной уже не пронимает. С ней, говорит, обниматься по вечерам приятно, а со мной не очень. Видишь ли, я дышу как-то не так. Не, мы в хороших отношениях расстались. Я ей сказал, все равно звони по любому поводу, приеду, помогу всем, чем смогу. Расстроился. Побухивал, но так, умеренно. Купил Харлей, как порядочный сорокалетний мужик. Завел любовницу. Потом еще одну любовницу. Потом любовника, чисто так, попробовать. Втянулся, как видишь… Так что, считай, ты у меня второй, я тебе почти не поюзанным достался. — У-у, — Джеффри скептически прыснул от его замечания. — А женщины не считаются? Я думал, это мы традиционалисты. — Нет, почему? — тот помотал головой. — Я так-то вообще прогрессивный человек, у меня же дочь… Почти взрослая уже. Да и женщин у меня не так много в жизни было. До Карины с двумя только встречался. Ну и случайных штук десять. — Штук, — он хохотнул. — У меня ноль. Почти. Зато мужико-ов… Он надолго задумался, уставившись в потолок в попытке подсчитать. Тех, кого помнил хотя бы в лицо, не говоря об именах, накопилось за полсотни. — Ты не прав, я не «Уайт рашн», — скользкая тема подталкивала к провокациям, заодно давая шанс пощупать чужую голову изнутри на предмет затаившихся угроз. — Я «Б-52». Где «Б» — это… — Балагур, — рассмеялся Амиров без тени осуждения. — Беспечный молодой человек. Безобразник. — Блядский пэрсык. Надеюсь, твой первый тебя чему-то научил. — А ты за два раза не успел оценить? — Я был сонный, а ты с резинкой, я ничего не понял, так что придется повторить. — Только не говори, что со всей этой толпой кутил без резинки. — Увы, некоторые на ней настаивали, — Джеффри отвечал честно, хотя и догадывался, что за недоверчивым смехом кроется надежда, что он шутит. Амиров несколько насторожился после ужина, когда он с пылающим ртом предложил получить незабываемое впечатление в виде пикантного в самом буквальном смысле минета, и сделался откровенно подозрительным от попытки усадить его в кресло и усесться между его ног, чтобы устроить ответное шоу. Краткую лекцию о целесообразности использования презервативов во время оральных ласк Джеффри воспринял как кощунство, хулу и осквернение самой сути интимной близости. — То есть ты хочешь сказать, — методично отчитывал его Амиров, скрутив у себя на коленях, как разбушевавшегося кота. — Что ты без тени сомнения в этой красивой голове совал в нее пятьдесят анонимных елдаков, несмотря на свои кровящие десны, мелкие ранки на губах и слизистой… — Какие ранки? — Ты при мне дважды прикусил щеку и жаловался, что зимой губы трескаются. — Не пятьдесят, — он пыхтел, вяло пытаясь вытянуть из стального захвата хотя бы запястья. — Чуть меньше. — И никогда не сдавал анализы? — Меня ничего не беспокоит… — Это точно, — вздохнул тот. — И в зад давал за просто так? А, ну да, ты ж не залетишь… Но ты же не глупый? Это такая попытка себя наказать? Тяга к саморазрушению? Окольный путь к суициду? — Иди ты нахер со своей психологией, — огрызнулся Джеффри. — Я хочу чувствовать член, а не латекс. В противном случае я бы пошел в магазин и накупил себе резиновых хуев. — Ну что ж… — в новом вздохе послышался нервный оптимизм. — Будет тебе член. Одевайся, поехали. — Снимать мужиков? — оживился он. — Ты будешь смотреть и командовать? — Почти. Положа руку на сердце, Джеффри о своем здоровье не беспокоился, все простуды переносил на ногах и начинал нехотя суетиться, только когда ощущал серьезные недомогания. О существовании таких страшных диагнозов, как ВИЧ и СПИД, он знал, но почитал их пережитком девяностых, в остальном придерживался постулатов солипсизма, уверенный, что проблемы не существует, пока он о ней не думает. Внутри порой шевелился смутный страх, влажный и липкий, но он легко от него отмахивался, не находя особой ценности в собственной жизни. Одной из неотъемлемых черт его личности в любом из состояний была привычка игнорировать мелкий телесный дискомфорт и терпеть до последнего, с научным интересом наблюдать, как начинает гноиться очередная вовремя необработанная ранка или царапина, затем раз за разом расчесывать и раздирать ее, испытывая извращенное удовлетворение, как если бы без нее он не был целым. — Как говорит госпожа Гризелла, любишь на хуях кататься, люби и справочки носить, — бодро известил его Амиров, припарковавшись у какой-то претенциозной частной клиники. Джеффри не ответил, беспокойно разглаживая складки на коричневом свитере его экс-супруги. Он старался вести себя по обыкновению расслабленно и невозмутимо, тоскуя всей душой о клатче с вожделенной чекушкой, а лучше о добротной бутылке кокосовой «Финляндии», достаточно приятной на вкус, чтобы употребить в одно лицо, не поморщившись. Реальность ему определенно не нравилась. — А я тогда действительно поверил, что ты Мага, — вскинув брови, усмехался Амиров, разглядывая его права у стойки администрации. — Ого, тридцать два. — А сколько ты думал? — сердито покосился на него Джеффри. — Двадцать пять или шесть… — Теперь я для тебя слишком старый? — Нет, ты… — он оглядел его с неприятной тревогой в глазах. — Я думал, ты середины восемьдесятых. — И надеялся, что я прятался с женщинами и детьми? — не собираясь никого жалеть, зашипел Джеффри, подтянув его к себе за ворот. — А не палил по твоим боевым подругам? — Тише, пэрсык, — Амиров приобнял его, не ответив на выпад. — Не волнуйся. Все будет хорошо. Привычный к неповторимой атмосфере районных поликлиник, Джеффри чувствовал себя крайне неуютно среди улыбчивого, чуть ли не лебезящего персонала и подозревал, что срочный вечерний визит обошелся его конвоиру недешево. Принявшая их вскоре почтенного возраста особа вела себя с такой заботой и деликатностью, что ему захотелось провалиться сквозь землю от стыда и вины за грубое несоответствие любым стандартам нравственности. — Когда у вас в последний раз был незащищенный контакт? — ни в тоне, ни в глазах ее не было осуждения, но он все равно от волнения вспотел и вжимался в стул. — Не помню. — Вспоминай, — строго настаивал Амиров, без реверансов заявивший себя его партнером, что Джеффри изумило и немного обрадовало, словно кто-то разделил с ним ответственность за беспечный промискуитет. — Месяца два назад. — После были контакты? — Один с презервативом, я был сверху, если это важно. — Не важно. Она подробно рассказала про полный скрининг, явно стараясь не запугивать, выдала стопку направлений на все анализы, после чего тепло распрощалась с Амировым, обнаружив давнюю дружбу. — Почему тебе выписали антиретровирусный препарат? — Джеффри схватил его за локоть, когда они вышли. — Профилактика, если у партнера неизвестен статус, — терпеливо пояснил он. — Работает, только если секс был не раньше трех суток. Пьешь таблетки четыре недели, чтобы потом не пить всю жизнь. — Но ты использовал защиту. — Лучше перестраховаться. Пэрсик, — замедлившись, Амиров обнял его ладонями за голову и приблизил лицо, вынуждая смотреть в глаза. — Слушай меня. Все будет хорошо, ты понял? Мы все решим. Не ссы. Сейчас у нас обоих возьмут кровь на всякие гепатиты и прочую вирусню, немного мочи, мазок, это самое неприятное. Результаты через два-три дня… — Зачем тебе сдавать? — Считай, из солидарности. Чтобы ты тоже мне доверял. Я считаю, это обязаловка перед новым партнером, если ты порядочный человек. Не бойся, ладно? Все поправимо. Из последующих двух или трех суток — Джеффри затруднялся точно утверждать — он был трезв не больше часа. С удвоенным энтузиазмом приставал к Гюзель, для разнообразия только с расспросами, целовал ей руки, расшаркивался в просроченных благодарностях за то, что не давала ему без барьерной защиты, даже немного порыдал лицом в ее колени, явив собой противоречие во плоти. — Я боюсь за свою жизнь, я не хочу умира-ать… — заламывал он руки в нарочитой театральности. — Ты только что орал, что хочешь наконец сдохнуть, — она устало терла глаза, тщетно пытаясь его оттолкнуть. — Это называется дуали-изм, — он утирал пьяные слезы ее рукавом, оставляя на белой ткани черные полосы от карандаша для глаз. — То есть абмивалентно-ость… Написал несколько вариантов завещания, все выкинул и решил, что его вещи после смерти — чужие проблемы, ведь хладному телу на одинокой полке какого-нибудь мрачного морга будет уже плевать. Так увлекся тоскливой фантазией, что выел ведро мороженого, потихоньку вылив в литровую пачку с горя украденную из магазина полулитровую бутылку сливочного ликера, а когда истощенный тоской организм последовательно отреагировал болью в горле, решил, что это точно ВИЧ, и остался ему год, а то и меньше. К утру дня «икс» он наконец немного протрезвел и пришел к умиротворяющему выводу, что умирать — оно в общем-то и не страшно, а потому нет никакого смысла пытаться это отсрочить или предотвратить. На его недолгую долю и так уже выпало столько событий, что можно с чистой совестью закруглять этот цирк. Ведь с его удачливостью каждый из результатов непременно откажется позитивным, может быть, кроме герпеса, в качестве ироничной вишенки на многоэтажный торт его страданий. На душе аж до полудня воцарились хрупкий мир и зыбкий покой. Амиров сам повез его за результатами и честно сказал в пути, что пока не может доверять его ответственности в этом вопросе. Джеффри показательно артачился, но в душе был рад, что о своих летальных диагнозах узнает не в прискорбном одиночестве, но под крылом последней еще-чуть-чуть-и-любви. Кроме того, будет кому ловить его при обмороке. Слегка опустошенный после длительного нервного напряжения, он на автопилоте продолжал кривляться и хохмить, без промилле в крови втайне надеясь, что ему сообщат нечто ужасное и тем благословят с чистой совестью спрыгнуть с какой-нибудь скалы или крыши, как и завещали ревностные ретрограды-радикалы. — Итак, — Амиров вернулся в машину, держа в руках две стопки листов. — Давай так, ты смотришь мои, я твои, для прозрачности. Готов? Дать валерьянки? — Зачем? — клоунский запал его иссяк, стоило роковым бумажкам оказаться в руках. — Максимум я сдохну, что в этом такого? — Сначала придется обзвонить всех, кого ты мог осчастливить, — подмигнул тот с усмешкой. — Я повторю. Не бойся, все поправимо. Даже ВИЧ. — Я не боюсь, — Джеффри развернул лист. — Я устал бояться. Ого. Ты прямо слеза младенца. Хоть в космос лети. Весь драматический пафос момента испортил сам Амиров, пробегая глазами по списку инфекций и начиная все сильнее смеяться: — Ты самый невезучий везунчик, которого я видел! Ничего криминального, но всю мелочь по Питеру собрал. Чудо с букетом ромашек… — Что там? — Джеффри вырвал лист из его рук. — Чего?.. У меня сифак?! Я что, проститутка времен Первой мировой?.. — Тебе придется принять свою судьбу, — тот от хохота захлопал по приборной панели. — Свою судьбу и пенициллин… — Я как Франц Шуберт! Как Дилиус! — негодовал он. — Вах, какой образованный пэрсык! — Я в ряду Мопассана, Врубеля и Ницше!.. — Первый раз вижу, чтобы кто-то так радовался сифилису… — Как скоро я умру? У меня есть враги, я должен успеть всех переебать! — Лет за шестьдесят успеешь, наверное, — отдышавшись, заверил Амиров. — Но антибиотики будешь пить еще месяц. — А остальное?.. Гонорея разве не смертельна? — И она, и хламидии лечатся за неделю. Пойдем за рецептами. В тот момент Джеффри еще не ведал, что самое суровое испытание ожидает его впереди. Истинной трагедией для него стал отнюдь не букет ромашек, аркашек или степашек, а категорический запрет совмещать антибиотики с выпивкой, а также настойчивая рекомендация врача избегать любых интимных контактов, включая такую невинную мелочь, как французские поцелуи. Повторный тест на самый пугающий из вирусов по окончании медикаментозного лечения радости тем более не прибавлял. То несчастный до беспричинных слез, то разъяренный до неподконтрольной агрессии, Джеффри метался от депрессии к злой мании, старался не ругаться с раздражающими пассажирами, прятался от Гюзель, хандрил, мечтая плюнуть на все и надраться, подумывал о легких наркотиках и даже антидепрессантах, рассекал без цели пустынные ночные улицы, гонял по КАДу, совершал импульсивные покупки, о которых тут же забывал, но главное — попросту не понимал, чем себя занять. Члены бравого коллектива ВИА «Джигитки» почти не выступали в конце августа, каждый занятый своим: у Гюзель приключился очередной фееричный скандал на работе; Николь завела нового ухажера при деньгах, хотя вроде как не рассталась с предыдущим, и теперь прыгала со стула на стул, стараясь не напороться на пики и не поскользнуться на альтернативе; на Алису разом навалились премьеры двух спектаклей, поломка авто и кризис личности. И лишь Джеффри прозябал без толку под лозунгом «Потому что жизнь моя пуста!», организовывал себе дополнительные смены и порой образно изливал душу перепуганным пассажирам, если те начинали грузить его беседами. Спасение явилось в лице «Красавчика», которого он вторую неделю подло игнорировал, увлекшись Амировым. Совесть поскребывала в районе поясницы, подсказывая, что у него вроде как появился постоянный ебарь с неплохими перспективами, и некрасиво его благословенный навык безболезненной стыковки и ласковое «Пэрсик» менять на нечто неосязаемое и смердящее за версту старым манто и нафталином. Но на безрыбье… Возможность безвозмездно поплакаться в его виртуальный жилет стала для Джеффри сюрпризом: обычно настороженный и щепетильно пекущийся об анонимности, его прекрасный безголовый атлет проговорил с ним около четырех часов, выслушал, пожалел, утешил, поддержал, ободрил, рассказал кучу неожиданных подробностей из своей биографии, включая опыт избавления от вездесущих хламидий и борьбы с треклятым герпесом, а затем порадовал долгой, артистичной и эмоционально окрашенной дрочкой в великолепном зуме его новой камеры. В конце пообещал до конца курса антибиотиков постараться бывать в сети почаще и слать вдвое больше нюдсов и дикпиков, а также искренне порадовался и поздравил, когда услышал робкие упоминания о «новом парне», который настойчиво проявляет внимание и заботится о здоровье обоих. Амиров тем временем о нем не позабыл и даже стал подкатывать активнее, чем разгонял грозовые тучи над головой, пока не озвучил спорное по всем фронтам предложение «покатать недельку Карину, пока у нее отгул, а то им с Мири даже шампанского не выпить, бедняжкам». В качестве доверенного лица, телохранителя или шпиона, он не уточнил. Брошенное вскользь, что у мадам Амировой внеплановый отпуск случился по причине надвигающегося, если верить ее угрозам, нервного срыва, заставило Джеффри содрогнуться, но он клятвенно заверил, что это такой юмор, а бывшая спутница его жизни — кремень среди сотрудников и партнеров, но ангел во плоти в кругу семьи. Он временно занял место Карины в компании и пропал с радаров, тогда как она известила Джеффри, что намеревается с ним на пару всю неделю бесстыдно кутить, отмокать в спа, ставить честные оценки ресторанам, бесконтрольно шопиться и прожигать жизнь, как порядочная разведенная женщина. Возразить, что впишется в ее интригующие планы исключительно под градусом, причем высоким, он не осмелился и решил практиковать смирение, представляя, что в своей мирной и однообразной карьере таксиста принял самый долгий и интересный заказ. Резонов согласиться было несколько: кроме того, что временная нанимательница платила более чем щедро, Джеффри не желал упускать шанс покататься на мерсе S-класса, на котором не то что прежде не ездил — даже рядом не стоял. Возможно, лежал на капоте, поливая себя и Николь шампанским, но память четких картин не сохранила. Бордовый, блестящий и гладкий, как стекло, автомобиль Карины напоминал футуристический концепт и удивлял его ювелирной отзывчивостью, требуя аккуратности и внимания к мелочам, потому первое время Джеффри излишне осторожничал с габаритами и плавностью торможения, напоминая себе завистливо, что Карина собиралась распивать вино прямо в салоне. Посадка оказалась глубже, но кресло само подстроилось под спину, руль — тяжелее, точнее и приятнее на ощупь, чем все те пластиковые круги, к которым он привык. Впервые запустив двигатель, он нахмурился в недоумении, завелся ли тот, и если да, то почему работает почти бесшумно даже в тишине салона, такой плотной, будто заложило уши. Ни стука, ни скрипа, не считая кожи обивки, ни единого постороннего запаха… И подсветка как в самолете. Он сделал пару кругов по стоянке возле торгового центра, чтобы привыкнуть. На ходу разница ощущалась даже сильнее: от легкого нажатия газа машина плыла и без малейших рывков мягко ускорялась, как если бы все покрытия за ночь кто-то наконец отремонтировал. Его собственный железный конь, не старый и пока ухоженный, честно рассказывал о дороге, передавая все стыки, ямы и мелкие неровности, тогда как эта породистая красотка все сглаживала. Баранка не требовала подруливаний, коробка переключалась незаметно, движок никак о себе не напоминал, кнопки не люфтили — техника сама снимала с него часть нагрузки, делегируя только контроль и даря непривычное чувство, что он не водитель, а некая важная персона, которую не следует отвлекать мелочами. Карина предпочитала ездить на переднем пассажирском, что поначалу ощущалось как вторжение в личное пространство. К счастью, про вино она все-таки шутила и издеваться над ним подобным образом не планировала, а потребность в шофере объясняла открыто и без бравады: — Я не люблю водить, не могу расслабиться, даже музыку не могу слушать. У нас Мири главный лихач, крутит руль одним ногтем, но она с детства водит, а я в тридцать шесть сдала. Холеный вид, дорогие ткани без логотипов, шлейф приятного парфюма, копна каштановых волос, тоже блестящих, как стекло — весь ее представительский лоск пугал только до первой беседы. Довольно быстро Джеффри сообразил, что ей был нужен не водитель, а пассивная подружка без собственных интересов, с большими ушами и крепкой шеей, чтобы слушать и кивать. А также ассистент, немного психолог, носильщик в магазинах, спутник в ресторанах и личный стендап-комик. — Я в одном шаге от эскорта, — хмыкнул он нервно, развеселив обоих. А вот что мотивировало претендента в любовники выдать его в полудобровольное пользование бывшей жене, стало понятно, когда в первый же день она уволокла его на лазерную эпиляцию чувствительных зон, как фея-крестная с садистскими наклонностями, а затем протащила по магазинам мужской одежды, приговаривая, что «не платьями одними», и если он собирается и дальше спать с ее мужем — формально актуальным — и тем более показываться с ним на публике, то должен соответствовать. Он бы, наверное, расхохотался ей в лицо и посоветовал заняться для начала самим Додиком, хаосом на его голове и бесконечными мятыми футболками… Не заметь того утром на стоянке возле торгового центра, в котором располагался их офис — серьезного, сердитого и в шокирующе новом амплуа. Одет он был в хорошо посаженный деловой костюм, непокорные лохмы не иначе как чудом превратил в аккуратную прическу, а расслабленный язык тела сменил на строгую скупость движений, словно грудь его стянули корсетом. — Ты выглядишь неестественно! — Джеффри не удержался и окликнул его, опустив стекло. — Ты тоже! — махнул ему Амиров в беспомощном жесте, заодно наведя на мысль, что, кажется, до сих пор видел его только в платьях. Всю неделю он пребывал в экзистенциальной растерянности, предпочитая более экспрессивный термин «перманентный ахуй»: несмотря на показательно теплое отношение к нему Карины, он все еще слишком побаивался ее, чтобы протестовать. Она таскала его по салонам — и он покорно выслушивал косметологов, ни секунды не собираясь следовать их советам; водила по бутикам — он смиренно позволял покупать себе одежду, которую не собирался носить ввиду несовместимости таковой с его уровнем дохода, образом жизни и социальным статусом; уламывала и далее присоединиться на лазере — и он стоически кивал, да и не возражал, не единожды подолгу мучаясь с последствиями бритья; критиковала реставрацию его передних зубов, настаивая, что они выглядят неестественно, надо все переделать и поставить виниры — и на следующий день вела чуть ли не за руку к подруге в стоматологическую клинику со словами, что «оттюнингует» ему и рот, и прочие части, и вообще сделает из него куколку. Все больше Джеффри укреплялся в предположении, что она просто-напросто нашла в его лице огромную куклу, в каковые не доиграла в детстве, что в итоге и озвучил, добавив, что будет рад, если она однажды не начнет отрывать ему конечности и не отстрижет волосы. По достоинству оценив шутку, она сдала его в руки парикмахеру, от манерности которого он почувствовал себя брутальным самцом, громко харкающим на тротуар. К счастью, тот его почти не стриг, хотя изощренно пытал нескончаемыми резко пахнущими средствами, мочил и сушил, после чего кудри его тоже стеклянно заблестели. — Теперь я похож на гея, — выдал он скептически, глядя в зеркало. — Не вижу противоречия, — расхохоталась Карина. — Если что, это любовник моего мужа. — Любовник на паузе, — он добавил трагически. Пятничным утром вновь встретив Амирова, которому она привезла какую-то сверхважную папку, Джеффри даже позлорадствовал от того, каким несчастным и вымотанным тот выглядел, провожая его тоскливым взглядом, полным невысказанных «пэрсыков». Обиду он ощутил с опозданием только в середине недели, в уме сравнив себя с машиной, которую покатали на лихом тест-драйве, а затем благополучно отправили в сервис перекрашивать, перетягивать сиденья, менять колеса, электронику, тормоза, ходовую… Что было бы логично после сделки купли-продажи неодушевленного предмета с удобным функционалом, но в отношении человека, даже его сорта?.. Он не сказал бы этого в лицо Карине, но смутно улавливал в ее речах неосознанное деление «простолюдинов» на разные категории с плавающей в зависимости от их полезности иерархией. Вот младший обслуживающий персонал, милашки, если соблюдают субординацию, приличному человеку им следует благоволить, как воспитанным щенкам. Вот старший, уже на правах знающей свое дело дисциплинированной овчарки. Вот рабочие мужики, кухарки-домохозяйки, старики-невидимки… Силовики — мальчики на побегушках рангом повыше. Творческая элита — смешные ребята с пустым гонором, тоже своего рода служивые. Интеллектуальная элита — полезные индивиды, хотя еще более забавные. Политический круг — те, кого уже можно считать за людей, но не всех, только тех, у кого есть реальная власть или перспектива таковой. Вот клоуны, ошибочно претендующие на звание творческой элиты. Вот студенты — фонд для эскорта. А вот и тела на продажу, есть подороже и подешевле, есть элитные и из комиссионки, или бесплатные возле помойки, жаль утилизировать, если еще работают. По-настоящему вдумчивые господа предпочитают после покупки сажать таких по фигуре. — Кариночка, родная, — нарочитая фамильярность сделалась его маленькой местью за неочевидное пренебрежение ему подобными. — Я на всякий случай уточняю, что твой Додик мне не платит за отсосы, окей? Я волонтер без контракта. — Но если попытается, ты не отказывайся, — поделилась она житейской мудростью. — Ты тратишь на него свои ресурсы. Время, в первую очередь. — Не поверишь, дорогая, но за мое время он платит натурой. У меня никогда и ни с кем не было такого фееричного секса. Собственно, я с ним из-за этого и спутался. Как говорится, one girl’s trash is another boy’s treasure… Что так неистово смешило ее в его незатейливой угрюмой откровенности, он все никак не улавливал, но стал смутно догадываться в пятницу. На обед они поехали на работу к Мири, чтобы разделить с ней трапезу в приятной остерии неподалеку. Та вышла из похожего на бесцветный калейдоскоп делового центра под руку с Гюзель, которая также соизволила присоединиться к их компании. Становилось очевидным, откуда они все друг друга знают и почему так тепло общаются: Джеффри просветили, что две эти знойные брюнетки — когда-то однокурсницы, а в настоящем совладелицы бюро. Иными словами, Амиров являлся не совсем бывшим мужем Карины, которая, в свою очередь, была сожительницей Мири, тогда как сама Мири — давней коллегой Гюзель. Джеффри уговаривал себя не начинать подозревать сидящую с ним за столом троицу вальяжных див в сватовском заговоре. Он больше молчал, скрестив руки на груди, и с черной завистью наблюдал, как они подливают друг другу вина. Безалкогольный вариант он счел явлением еще более бессмысленным, чем минет в презервативе, потому мрачно потягивал терпкий виноградный сок. — Он теперь похож на потомка итальянской мафии в эстетике преппи, — хвалила свою партнершу Мири, оценив подобранный ею образ. — Как будто папочка пропихнул его в какой-нибудь вуз из Лиги Плюща. — Скорее на советского студента консерватории, — возражал он придирчиво. — У которого во дворе отберут скрипочку и отпиздят ею за короткие штанишки. — Барышни, прекращайте эти эксперименты над людьми, — вступалась за него Гюзель. — Нет ни единого шанса, что этот человек снизойдет до утюга, а я ему стирать и гладить не собираюсь. — Есть же прачечные, — удивилась Мири. — А он доедет? — скривилась та. — Перед вами сама лень в человеческой форме. Ему надо дарить то, что не мнется и желательно не пачкается, чтоб он мог в этом угашенный валяться возле клуба в пять утра, а потом встать, отряхнуться и поехать на работу. — Я хочу платьишко, — Джеффри капризно поскреб недобритую щеку. — Цвета пэрсыка. Такое тоненькое, летящее, чтоб не стесняло движений и богатства не потели. Как у Наташи Ростовой, только на лямках и короче. — Я такое видела на днях! — оживилась Карина. — Поехали мерить. За полную хаотичной и непредсказуемой беготни неделю он устал быть ее «подружкой» так люто, будто все это время клал брусчатку. И только в середине ночи с пятницы на субботу в уединении своей комнаты вдруг понял, что эта гонка с придирчивым и деятельным штурманом на самом деле стала для него не «тюнингом» или шпионским детективом, а банальным шансом не сорваться. Побороть соблазны смыть в канализацию все таблетки, сделать из анализов кораблики и пустить их в свободное плавание по Грибаналу, надеть все самое провокационное и внести себя, как царица, в бесценную Петушатню в разгар танцевального аншлага. Настрелять сигарет, развести неограниченное количество случайных встречных на коктейли или лучше сразу водку, может быть, на отсос или даже больше, пошла к черту эта эпидемиология… Сбежать, сверкая берцами, от гнусной реальности, где инстинктивный страх мешался со встроенной в подкорку ненавистью к себе и грызущим изнутри чувством вины перед его маленькой хрупкой Гюзель, которую он столько раз силой ставил на колени без всякого предохранения… Хоть это и бред. Ну кто вообще сосет через латекс?! Зачем? Для чего? Доколе?.. Возможно, это не он терпел спонтанные причуды мадам Амировой, а она — его кислую мину, грубый юмор и беспросветно паршивое настроение, позволяя занять разум чем-то иным, новым, требующим концентрации, не дающим скатиться в жаркие объятия зеленого змия. Он сидел по-турецки на тахте в своем новом бежево-розовом, почти сливающимся с кожей мини-платьице под сериал в пышных исторических декорациях, который начал смотреть с последнего сезона, гладил себя по бокам, радуясь приятной ткани, и тихо изумлялся тому, что на каждом из кругов ада ему неизменно протягивают руку, не позволяя скатиться еще ниже. Он, разумеется, пытается ее оттолкнуть, вывернуть запястье, вцепиться зубами в свой проложенный маршрут, как верно заметил Додик, саморазрушения… И все равно в этом огромном промозглом городе то там, то тут загораются теплые фонари. Гаснут, снова вспыхивают, теряются в тумане и находятся. В середине следующей недели Карина позвонила ему без предупреждения и попросила о помощи, заверив, что случай исключительный и выходящий за рамки ее приоритетов, принципов и убеждений. Задача стояла нехитрая: подхватить в пункте «А» и доставить без происшествий в пункт «Б» двух ее отпрысков подросткового возраста, по утверждению матери, спокойных и воспитанных. Почему этим не мог заняться кто-то более подходящий вроде родственника или такси подороже, она не пояснила. Так он познакомился с потомками своей новой пассии. Наоми, очаровательная в своем амплуа слегка избалованной рэп-принцессы в спортивном плюше и белоснежных кроссовках, удивительно походила на отца, но с теми же чертами почему-то получилась красивой: курносая, круглолицая, крепко сбитая, с ровным бронзовым загаром и толстой каштановой косой. Она бодро запрыгнула к нему на переднее сидение, оценивающе оглядела его с ног до головы и прищурилась одобрительно: — А папуля сделал level up. — В смысле? — Джеффри постарался не смотреть на сверкающий пирсинг в ее пупке. — Раньше у него был парень попроще, — она жестами предложила ему жвачку, затем орешки. — Красивый, но пипец скучный. А ты такой на чилле и с ебанцой. — А леди не рано матюкаться? — прыснул он, узнавая в ней отцовские повадки. — Все жалобы к производителю. — А что за парень? — Тоже следишь за бывшими? — она вытащила из заднего кармана телефон и продемонстрировала ему фото студента-звуковика из бара Амирова, кажется, Карена. — Вылизанный такой, как бастард семейки Кардашьян, только худой. Весь из себя правильный, спорт, ЗОЖ, веган, круэлти фри. Постоянно выкидывал мои помады из папиной машины, пока я его не спалила с хот-догом на концерте. — А почему они расстались? — Джеффри тайно порадовался, что нашел информатора. — Не знаю, — она пожала плечами без интереса. — Наверно, задолбал. Или из-за тебя. Я не против, ты мне больше нравишься. Заболтавшись с ней, он почти не обратил внимания, что на заднем сиденье возник еще один тинейджер — высокий, подстриженный под единицу паренек с напряженным лицом и с компактным военным рюкзаком на коленях. Он не поздоровался, не представился, не поднял глаз и даже не снял массивные наушники. — Он не будет с тобой говорить, — предупредила Наоми, когда Джеффри оглянулся на него. — Только если ты спросишь про пластинку, которые он сейчас два часа выбирал, но лучше не спрашивай. Он довез обоих до Петергофа и высадил у трехэтажного частного дома с похожим на тюремный забором, передав из рук в руки недобро на него поглядевшей бабушке. Отчитался Карине, выслушал ее благодарности, посидел в раздумьях и решил не ехать домой, но прогуляться до пляжа возле парка Александрия, где когда-то бродил в канун Нового года с названой сестрой. Улыбался ее сказкам про верескового духа, делился самым болезненным, слушал о самом постыдном, а после они бежали домой, продрогшие до стучащих зубов, варили глинтвейн на маленькой кухне, строили форт из одеял, сидели в обнимку у батареи и засыпали, уткнувшись лицами друг в друга. Воспоминание затерлось, схороненное с прочими, тяжелыми или тревожными, детали ускользали, но остались эмоции — яркий луч в непроглядной темноте, как от фонаря маяка, вдруг зажженного над черным берегом в безлунную ночь. Тогда он полюбил Петергоф, издалека, как по переписке, ничего о нем не зная и не стремясь сблизиться. Так ни разу и не вернулся на живописный пляж, опасаясь печали об утраченной родной душе, но теперь улыбался подаренному ею теплу, до сих пор тлевшему угольком где-то глубоко в груди. Бойкая, разговорчивая Наоми, ее молчаливый застенчивый брат и их бессловесная слаженность ненароком напомнили ему о ней. В закатном угасании неба ему виделось нечто почти человеческое — накопленная усталость от жизни взаймы у себя самого; невыраженные сожаления об упущенном минувшим днем; тихое смирение с очередным пустым витком спиралевидного пути. Море вдали лежало неподвижно, зеркальное, лиловое, отражало мир, где многое могло случиться иначе. Волны деликатно подкатывались к берегу, касались его робко и тут же отступали, будто стыдясь, что нарушили его хрупкую безмятежность. Вечерний ветер подбадривал их как из-за плеча, побуждал к дерзости, запахами нес с собой воспоминания — о зимнем пляже, двух петляющих цепочках следов на хрустящем снегу, о двух тенорах, звучащих в унисон. Один звонкий и пронзительный, другой приглушенный и тихий — лидер и подтон, соло и аккомпанемент, задающий ритм. Пляж был пуст, только его следы и редкие камни темнели в надвигающихся из-за спины мягких сумерках. Казалось, это место оставалось непотревоженным целый век, и все вокруг — вода, небо, песок — сплавлялось в одно бесконечное безмолвное пространство. Мирный закат оставлял после себя неколебимое, как море в безветрие, ощущение, что все прекрасное всегда уходило чуть раньше, чем он успевал это осознать. В почти медитативное умиротворение острым слуховым уколом ворвался… Конечно же, Амиров, вынуждая вынырнуть из созерцательной дремы в зудящее раздражение и без особого толку гадать, десять косарей от него, о получении которых банк сообщил смской — это, мать его, что? Компенсация от Карины за потраченные время и бензин? За моральный ущерб? Чаевые? Запоздалое поздравление с?.. Яблочным Спасом? Джеффри знал о нем, так как пытался неделю назад представить этот праздник как предлог в споре с Гюзель, что от одной бутылки сидра хуже уже не будет. Он быстро набрал «Это за что?» и уставился в экран, напрочь позабыв о живописном пейзаже. Скорый ответ «Просто так, купи что-то, что тебя порадует» поставил его в тупик и разозлил еще пуще. Эта сумма была недостаточно большой, чтобы впечатлить, недостаточно маленькой, чтобы на нее не реагировать, и идеальной, чтобы унизить. Ничто не могло его порадовать в мире, где из стремлений осталось только мучительное желание надраться и быть качественно попользованным этим человеком. Но все, что у него было — стянутые у подруги сигареты и печальное понимание, что он скоро скончается от недотраха, как в какие-то четырнадцать или пятнадцать, перестанет контролировать собственное тело и снова столкнется с позором ночных поллюций. Амиров более не зазывал его домой, не похищал и почти не лапал, хотя и пригласил разделить ужин в воскресенье. На протяжении всего двухчасового «свидания» он без остановки плакался о том, как вымотала его утренняя пятидневка и невозможность спокойно поковырять в носу, не сорвав очередное бессмысленное совещание. Не реагировал на пристальный взгляд, демонстративно устремленный на его ширинку, на попытки прижаться к нему, погладить в интимных местах или «случайно» оголить бедро, обнимал почти по-отечески, а на отчаянную просьбу сделать массаж мял плечевой пояс с бодростью спортивного терапевта. Немного больно и очень приятно, но… не то. За следующую неделю у Джеффри сложилось впечатление, что Амиров перераспределил его в иную категорию своего окружения, по совету бывшей жены назначив третьим ребенком. Теперь еще и давал деньги «просто так», без цели и отчетности, как какому-то ущербному существу, не способному о себе позаботиться. Джеффри не собирался их возвращать, но и тратить не спешил, ясно чувствуя их смутную обремененность, будто обязан был пустить их на нечто полезное в рамках их отношений. Несколько ночей он напряженно размышлял, что мог бы приобрести на эти «чаевые» и не придумал ничего оригинальнее, чем заглянуть в секс-шоп. Выбрал три максимально непрактичных фаллоимитатора: двустороннюю перламутрово-синюю палку длиной в добрых полметра, которую собирался кинуть в багажник по примеру Алисы и использовать в качестве оружия в дорожных конфликтах, и два натуралистичных, слишком крупных для любых живых отверстий. Один «белый», с широким основанием и внушительными «бубенцами», о назначении которых он только догадывался, второй — «африканский», гиперболизирующий все стереотипы разом. В сумме вышло как раз без двенадцати рублей десять тысяч. Довольный собой, он приехал домой, выставил их в ряд на макияжном столике, сфотографировал на камеру смартфона… Подумал, разделся, нацепил самые провокационные кружевные трусы, водрузил рядом смазку и постарался сделать новый снимок так, чтобы в зеркале на фоне отражались его бедра в полупрофиль с характерным рельефом впереди. Ехидно посмеиваясь, собирался отправить Амирову, однако удрученно припомнил, что тот оставался верным кнопочному телефону. От мучительной обиды кинул обе фотографии в Скайп нафталиновому Красавчику, который и занял его на ближайшие несколько часов, на протяжении которых оба не только помогли друг другу избавиться от напряжения, но и как следует повеселились, предлагая бесчисленные способы, как применить инструменты не по назначению. Конечно же, Джеффри благоразумно ни один из них никуда не заталкивал, но изобретательно массировать сразу два щедро смазанных дополнительных элемента, прикрепив их на гладкую поверхность стула между бедер, было занятно и даже приятно — и не менее приятно наблюдать, как заводит это виртуального друга. Необыкновенно удовлетворенный, он мирно уснул, а когда пробудился в следующий полдень и увидел торчащие кверху, так и не отлепленные от стула трофеи, снова рассердился и решил довести дело до конца. Распахнул ноутбук, после недолгих поисков обнаружил сайт Карининой компании, в контактах среди директоров нашел рабочую почту Амирова и злодейски рассмеялся. Прикрепил к пустому письму второй снимок, заодно сфотографировал чек и сделал скрин сообщения о переводе, затем торжественно отправил и с чувством выполненного долга снова прилег вздремнуть, полагая, что миссия завершена. Телефон зазвонил спустя минут сорок, и из трубки с удивленно-недоверчивым смешком поинтересовались: — Пэрсик, это что за диверсия? — Чего?.. — со сна Джеффри соображал нерасторопно. — У моего зама чуть инфаркт не случился, — судя по тону, Амиров скорее веселился, чем негодовал. — Он думал, спамеры, потом решил, что мошенники, раз там платежная информация и личные данные. Переслал Карине… — Упс… — Не волнуйся, она счастлива. Переслала мне. Сказала, так мне и надо. И передать тебе, что отличное белье. — А как твоего зама зовут? — Джеффри хитро сощурился с легким злорадством. — Лаврентий, а это тут при чем?.. — Отлично, назову так самый маленький. Лаврентий Павлович… Заеберия. Это тоже твои замы, знаешь ли. Вместо ответа на линии раздался шелест, грохот и далекий громогласный смех, затем всхлип и долгий выдох: — У-ух, пирожок с тротилом. А остальные два? Тоже будут исторические лица? — Не совсем лица, конечно… Есть предложения? — Какой-нибудь диктатор? — Дик Тэйтор, — он порадовался собственной окупившейся дерзости. — Это будет средний. А большой… О… Ты же Давид? Назову его Голиаф. Хватит ржать, Амиров, я сюда не шутки шутить пришел. Итак… Лаврентий прав, я буду тебя шантажировать, и вот мои требования. Из-за тебя я не могу пить и кутить, мне скучно и плохо, так что развлекай меня. Если ты не будешь меня развлекать, я буду развлекаться сам, с Голиафом. На видео в хорошем разрешении. В следующем письме совету директоров… — Боже, пэрсик… — Я хочу свидание. Настоящее, как в самом плохом кино. — Есть конкретные запросы? — Ты говорил, у тебя есть Харлей. Конец августа выдался прохладным, но дороги большую часть времени оставались сухими — обстоятельства, идеальные для плотной амуниции и комфортного выезда. Кожаных брюк у Джеффри, как ни странно, не водилось, не считая непристойно облегающих самое ценное леггинсов, потому он счел погоду приемлемой для короткой фатиновой юбки— лучшей товарки его косухе и берцам. Амирова он заметил не сразу. Вышел во двор и сначала услышал глухой низкий рокот, затем увидел знакомый силуэт верхом на… Названия модели он не знал, да и прежде никогда не интересовался двухколесным транспортом, однако эта явно транслировала в мир дерзкое сообщение: «Смотрите на меня, я быстрый, статусный и очень дорогой, расступись, честной народ, царь едет». Первой в глаза бросалась необычная форма: низкий и чуть приплюснутый, мотоцикл вытянулся вперед, как родстер с длинным капотом. Удивляли своим видом и колеса. Переднее, тонкое и аккуратное, контрастировало с задним, огромным и непропорционально широким, как резина гоночного болида. — Он у тебя такой большой, — припустив в интонации театрального восхищения, Джеффри обошел его кругом почтительно, как разумное живое существо, способное лягнуть или укусить. На язык просились бесчисленные шутки о том, что развод явно задел чье-то самолюбие, что сквозь хром и глянец поблескивают элементы кризиса среднего возраста, но он стоически держал лицо. — Это прямо заявление, — он поймал брошенный Амировым второй шлем, чистый, без запаха, по всей видимости, новый. — Ух, какой я опасный и рисковый… — Прокатимся? — в небрежном тоне послышался флирт, затем тот чуть нахмурился. — Не хочешь сгонять, надеть штаны? — Я хочу все чувствовать. — Весь мелкие камни? Никогда в лобовуху не прилетало? Пять минут спустя, оглядев стянутые у Гюзель прозрачные, хотя и плотные колготки, Амиров вздохнул, но не стал настаивать и протянул ему перчатки. — Куртку хотя бы застегни, кукла рисковая, — он обернулся и похлопал по сиденью позади себя. — Не лучший байк для поездки вдвоем, хотя сидушку я тебе за выходные таки отыскал. — Что за байк? — Джеффри надел и отрегулировал шлем, приоткрыл визор, перекинул ногу и попытался устроиться поудобнее. — Кастом, — тот погладил его колено у своего бедра. — Лучше залезай и слезай как водитель, слева. Справа выхлоп, будет ожог, если прижмешь ногой. — А куда ноги?.. — он не сразу нашел пассажирские подножки, прикрепленные высоко, почти на уровне оси колеса, судя по состоянию, также новые. — Ква. Я прямо на своем месте. — Держись, — Амиров надел свой шлем и взялся за руль. Хвататься было не за что, кроме сидящего впереди. Джеффри на пробу сжал его талию, подсел ближе, обнял за грудь чуть крепче необходимого. Потерся бы носом о загривок, если бы мог, наслаждаясь богатством сенсорного опыта — жаром тела в его руках, резким, глубоким звуком двигателя, вибрацией прошедшим через все тело, приятным ветром, смывающим лишние мысли. Они двигались медленно, покидая центр по остаточным вечерним пробкам, и он чувствовал каждое движение корпуса Амирова — как тот едва заметно уходит в сторону, изгибается в контрнаклоне при маневрах на узких улицах центра. Физическим единением это напоминало их первый секс, жестокую затравку, которой его приманили и до сих пор держали на коротком поводке. Джеффри ничего не контролировал, только старался ловить чужой филигранный баланс и не мешать, таял и растекался по широкой спине от бьющего прямо в мозг аромата, смешанного с запахом кожи и отдушкой бензина, вжимался бедрами сильнее — отнюдь не для удобства. На рельсах и старом асфальте ощущения становились только острее. В очередном заторе перед долгим светофором с последующим выездом на трассу Амиров спустил ноги на землю, приподнял визор и повернулся к нему, желая убедиться, что все в порядке: — Ты как? — Пока на месте, — Джеффри последовал его примеру. — Если будет страшно, закрой глаза, держись крепче и отдайся ощущениям. — Я на коне с горы катился, что мне твой мотоцикл… — Ну тогда просто держись и, если что, постарайся блевать в сторону, а не на меня. — Этот совет написан опытом? — Блевотой! — завидев зеленый, он сам опустил оба визора и приготовился. Рывок, перебивающий дыхание, мягкий поворот, нарастающее рычащее ускорение — Джеффри поймал себя на почти детской мысли, что они будто летят над землей. Он понимал, что Амиров, скорее всего, не слышит его смех через шлем и шум ветра, но явно чувствует, как вздрагивает прижавшаяся к его лопаткам грудная клетка. Сосредоточенный на дороге, тот ехал гораздо аккуратнее, чем он ожидал, без намека на гарцевание, уверенно и спокойно, и в этом таилось нечто необыкновенно притягательное. Наверняка чувствовал, что делал Джеффри — гладил по груди ладонями, держась в основном за счет предплечий и бицепсов, пользовался редкой возможностью бесстыдно тереться сзади, куда его вряд ли так легко подпустят в иных обстоятельствах… Или тянулся кистью к бедрам — длины рук хватало, — чтобы проверить, так мучительно крепко стоит у одного из них или у обоих? На долгом ровном участке Амиров к его радости немного поиграл со скоростью, то ли флиртуя, то ли припугивая и требуя держать себя в узде. На новом повороте, длинном и крутом, он слегка накренился вместе с мотоциклом, и весь мир вдруг сместился вбок, но Джеффри уже не пытался повлиять на равновесие: полное доверие стало чем-то естественным. За городом рваный, как его короткий подол, облачный серо-желтый закат разлился широко, от края до края, над дорогой, над редкими машинами, над сполохами деревьев. Небо становилось все горячее, оранжево-розовым и бархатистым, сверкало золотом и медью в хроме деталей и глянце шлема, отражалось голубым и сиреневым в зеркалах. Ветер ластился беззастенчиво, лез под ворот, ощупывал бедра, упругий, еще теплый на границе лета и осени, густой, пахнущий металлом, остывающим асфальтом, пылью и влагой с моря. Из центра живота по позвоночнику вместе с мурашками прокралась робкая мысль, что он не хочет, чтобы это заканчивалось. Ни дорога, ни этот вечер, ни это странное состояние, в котором все кажется ярче и ближе. Объятия, тепло, вибрация, шум, гул, сложный аромат, пробивающийся сквозь шлем… Амиров остановился у обочины в живописном месте где-то за КАДом, возле безграничного, уходящего в горизонт поля, пурпурно-оранжевого в поздних лучах. Заглушил мотор, как будто оглушив, хотя рокот еще оставался в теле, под ребрами и в конечностях. Джеффри с необъяснимым сожалением поспешил вытянуть ноги, застонал, слез на землю и помахал коленями, разминая таз. — Ты как? — Амиров снял шлем, подарив разгадку извечному вопросу, почему на его голове все время такой хаос. — Как дунул, — Джеффри приподнял бедро, разглядывая следы на внутренней стороне и даже не пытаясь угадать, отчего они его так заводят. — Сидушка такая твердая, прямо как я сейчас… Он повесил шлем на руль, присел на корточки рядом со свободно развалившимся на своем железном коне Амировым и задрал голову. — Такой, знаешь, качественный непрямой массаж простаты. Ты когда-нибудь трахался в позе лягушки? Кого я спрашиваю… Немного подрастерял навык, но ты можешь помочь мне его восстановить. — Обязательно помогу, потерпи пару недель, — тот поднялся и указал ему на свое место. — Садись, посиди. — А погонять можно? — С голыми ногами? У меня нет наколенников, так что нельзя. — Можешь дать мне штаны и постоять в кустах. — Если я сниму штаны, две недели превратятся в четыре. Джеффри устроился на месте водителя, взялся за руль и удивился слишком низкой, на первый взгляд, как в обыкновенном седане, посадкой. Наклонился и заглянул под колено, с трепетом разглядывая еще горячий двигатель. — Такое ощущение, что эту штуку построили чисто вокруг движка, чтобы выебываться тем, какой он красивый, — пробормотал он, выпрямившись. — Абсолютная эстетика. Можно я подрочу? Я аккуратно. — На самом деле, мне еще не приходилось кого-то катать на нем, — проигнорировав вопрос, заметил Амиров, отвернувшись в странной и нетипичной робости. — Это как бы… — Как бы что? — подтолкнул его Джеффри, когда продолжения так и не последовало. — Не знаю. Слишком… Мое. Личное. Зона, куда посторонним вход воспрещен. Помнишь, как у Есенина про лиру? «Я не отдам ее в чужие руки. Ни матери, ни другу, ни жене». Был период в жизни, когда я постоянно был в таком ощущении, как… Спрятаться негде. Ты как в поле без укрытия, и сверху ковром хуярит проблема за проблемой, и им нет конца. Уедешь вот так на пару часов, посидишь, посмотришь на поле. Как другая, мирная реальность. Это только мое. — То есть не дашь погонять? — он выгнул спину, повиснув локтями на руле. — Посмотрим на твое поведение, — Амиров усмехнулся неуверенно, стоя к нему спиной. — Через две недели. За похожие на пытку полмесяца до новой череды анализов и отмены всех таблеток он успел организовать еще три полноценных «свидания». Все были принципиально разные, стабильно захватывающие и пьянящие гормональными взрывами… Все два, не считая следующего, запланированного как ночной пикник на том же пляже, где в первую встречу Джеффри утянул его в воду, а затем забрался на капот. Нервный и взвинченный из-за насильственной трезвости и, как следствие, непроглядного пессимизма, несмотря на сентябрьские плюс шестнадцать, он сел в машину Амирова в одной коралловой сатиновой ночнушке. Она плотно облегала ребра, потому Николь избавилась от нее в надежде на скорую пластику груди. Разрез до подвздошной кости не позволил надеть под это подобие платья даже самое откровенное белье, что Джеффри ничуть не смутило — перед выходом он даже полюбовался собой, благодаря Каринин лазер и одноразовую бритву, которой дважды порезал бедро. Наученный опытом кавалер знал, с кем имеет дело, и потому обстоятельно подготовился, кинув в багажник помимо покрывала и еды на вынос плед, а также теплый свитер, который сразу вручил ему с тоскливым «Пэрсик». — Хорошо, что комаров уже нет, — притормозив, он погладил Джеффри по колену, хмуро приподнял подол, тяжело вздохнул, но не продолжил. Лежа плашмя на расстеленном на песке плотном покрывале в компании друг друга, двух тарелок с закусками — одной с сырами, мясом и фруктами, другой с морепродуктами — и бокалов с приторным и унылым виноградным соком, они глядели на постепенно загорающиеся звезды и перебрасывались редкими фразами. Молчание в промежутках казалось Джеффри одновременно дискомфортным и уютным, как будто он поссорился с давним партнером и оставался рядом вопреки, понимая, что любит его, несмотря на всю обоюдную дурь. — Что бы ты сделал, если бы у тебя была машина времени? — Амирова тянуло философствовать. — Затонировал, — фыркнул он, когда-то всерьез мечтавший услышать от кого-нибудь подобный вопрос. — А ты? — Посмотрел бы на землю миллионы лет назад, — тот ответил с задержкой, оставив впечатление, что порывался сказать совсем другое. Наверняка в его жизни также имелось о чем сожалеть, однако Джеффри не был уверен, что готов об этом слушать — тем более в состоянии, когда сам с большим трудом удерживал душевное равновесие. Звезды сияли ярко, хотя полоса неба над морем светилась по-дневному с легким оттенком остаточной бирюзы белых ночей, не отступающих до самой осени. — Кассиопея вышла, — он указал пальцем на знакомое созвездие, обрадовавшись ему, как старому другу. — Вон, смотри. Как перевернутая буква «М». — Где?.. — Вон! — Не вижу… А! — Амиров засмеялся с почти детской непосредственностью. — Я медведя и кривой бантик знаю. У него если от центральной линии вниз и влево смотреть, то там по вектору Сириус. Хотя Сириус легче первым найти. Где он?.. — Ты имеешь в виду созвездие Ориона? — Ну такой бантик. — Где три ярких звезды по центру? — он почувствовал странную легкость от темы, столь далекой от всего земного. — Его еще не видно, он ближе к зиме появится. — А… Ну да, мы же крутимся, — Амиров, конечно же, поспешил все испортить: — Ты в армии так научился? — Причем тут армия? — Ты вроде говорил, что служил во флоте. Может, вас там учили морской навигации. — Я был в автомобильной роте, какая нахрен навигация, — Джеффри прикрыл глаза, медленно выдыхая через нос, чтобы успокоиться. — Ты знаешь миф об Орионе? — Расскажи. — Он был охотником из свиты Артемиды, богини луны и охоты, что довольно логично, — он понадеялся перевести тему в менее удручающее русло. — Они подружились, и ее брат Аполлон решил, что их дружба угрожает ее обету безбрачия. Уплыл с ней на корабле глубоко в море, увидел у берега торчащую из воды башку Ориона, он там, видимо, купался. И говорит, сестра, докажи, что ты лучшая охотница, попади вон в ту точку. Она, конечно, попала, она же богиня. Приплыли, видят, труп со стрелой в башке дрейфует. Она расстроилась и поместила его на небо. — И назвала в его честь печенье, — тихо рассмеялся Амиров. — У арабов это созвездие называется Аль-Джаббар, — он улыбнулся без радости. — Он тоже вроде бы был охотником. А середина, где три звезды, Ан-Низам. Мама говорила всегда, что это нить жемчуга. — Ты знаешь арабский? — Я хотел понимать оригинал текста, по которому должен был жить. Понял заодно, что мало кто его читал даже в переводе. А вся эта система, Аль-Джаббар, его пояс и некоторые звезды вокруг, почему-то называется Аль-Джауза. Когда я был маленький, иногда лежал в траве ночью и придумывал всякие истории про него. Что он жил у волшебной реки, у меня это был Млечный Путь. А его пояс — это не жемчуг, а три кинжала. Над ним еще часто был видел Аль-Таур, бычок. Я никогда не понимал, с хера ли это бык. Он же похож на человека, ныряющего в воду. Кого-то, с кем охотник мог бы дружить, а не стрелять в него. У него как раз яркая звезда… кое-где. Альдебаран. Светится красным, если приблизить… — Это ты выяснил с тем другом? У которого телескоп. — Да, — Джеффри нахмурился. — А еще Аль-Джаббар — это источник двух метеоритных дождей. По сути это пыль и мусор, который остался от кометы Галлея. Но их красиво назвали Орионидами. Они идут весь октябрь, но пик обычно прямо на мой день рождения. Можно штук двадцать в час поймать, если внимательно смотреть. — Вы не общаетесь с тех пор? — Общались, — он ответил с задержкой, не сразу сообразив, кого тот имел в виду. — Месяца четыре назад. — И как? — Твоя жена говорит, у меня плохая реставрация. — А?.. — Он мне передние зубы выбил, — смирившись, что Амиров не успокоиться, пока не выведет его из себя окончательно, Джеффри понадеялся, что неудобные подробности его оттолкнут или хотя бы остудят неуместный интерес. — То есть не выбил кулаком, а так… Приложил об стол, но прямо челюстью о край. Не специально… То есть… Не важно. Потом сам повез в стоматологию. Карина на прошлой неделе сказала, у меня фаянсовая улыбка. Считает, что надо переделать. А я решил, если кто-то мне еще раз так скажет, я отвечу, что это чистая правда. Что я как-то блевал, не удержал равновесие и вьебался лицом в унитаз. Он разбился, куски застряли в деснах, и с тех пор я так и хожу. — Почему он так поступил? — Амиров протянул руку и погладил его по волосам, подкупая лаской. — Увидел в платье, — устало выдохнул Джеффри, прикрыв глаза и полуосознанно потянувшись к руке. — Для него это подрыв устоев… Рулон обоев… И для остального мира, наверное, тоже. Это и… Я. Сам. Как явление. — Это не так, — голос приблизился и зазвучал убаюкивающе мягко. — Наука уже признала такое вариантом нормы. Религия — это часть культуры, а культура постепенно подтянется. — Судя по христианству, веков через пять и не вся. Не говоря об инквизиции. — Да нет, прогресс и глобализация нас всех ускоренно чешут под одну гребенку, — Амиров лег на спину ближе, не переставая почесывать его голову. — В мире полно мест, где ты можешь жить открыто и быть кем хочешь. — Я уже никем не хочу быть. Я просто хочу… Выпить. И потрахаться. В идеале с тобой, но не критично. Дальше этого я не планирую. Уютная жизнь на нижней ступени пирамиды Маслоу. — Бедный Пэрсик, — он приподнял руку, приглашая лечь к себе под бок. — Все будет. Потерпи еще немного. Джеффри покосился на него недоверчиво, снова вздохнул и послушно подполз ближе, чтобы устроить голову на его плече, затем подтянул за собой плед. Он одновременно злился, тревожился и чувствовал себя ужасающе уязвимым, касаясь тем, о которых целенаправленно пытался позабыть, а теперь ощущал, как чужие руки почти против воли проникали в развороченное нутро — вроде бы бережно, но оттого не менее разрушительно. — Я на родине, даже если бы предпочитал женщин, все равно считался бы трусом или… Как это… Юродивым, — он наивно понадеялся, что частичная откровенность в формате эмоционально окрашенной исповеди утолит интерес оппонента и позволит сохранить шаткое равновесие в собственной голове. — Думал всегда сначала о том, чтобы выжить, а не о чести и... Кроме меня в семье было четыре женщины, я боялся за них. Ни с кем не спорил, чаще молчал. Не выделялся. Осторожничал. Малодушничал, наверное. Никогда не мог понять тех, кто готов умереть на улице от ножевого, просто из ослиного упрямства… — Осознание ценности жизни не имеет ничего общего с трусостью, — Амиров говорил медленно, как если бы тщательно подбирал слова. — Достоинство и чувство самосохранения — это не взаимоисключающие понятия. — И всегда бежал. — От чего? — вопрос прозвучал почти насмешливо. — От попыток… Использовать тебя в целях, которые не совпадали с твоими собственными планами на себя? Это же твоя жизнь. Твое право распоряжаться ею. Послушай, наша жизнь — не какой-то экзамен или проверка. Это просто жизнь. Довольно короткая, если ты пока не заметил. Те, кто говорят тебе про честь, долг, предназначение — они просто хотят, чтобы ты был удобным. Инструментом. Давят на чувство вины, стыдят, чтобы сделать максимально управляемым. А потом использовать на свое усмотрение. Джеффри приподнял голову и нахмурился, не понимая, он пытается убедить себя и говорит в первую очередь с собой или действительно не понимает разницы почвы, на которой они оба росли. — Ты говоришь как христианин, со своей, как это по-вашему, колокольни, — он прилагал усилия, чтобы случайно не обидеть, но эмоции расшатывали контроль над языком. — У нас все иначе. Статус мужчины не отделим от статуса бойца. Да кому я рассказываю... — Я не христианин, — тот снова начал гладить его, укладывая обратно. — Хотя да, рос в этой общей советской парадигме, что быть героем равно умереть в бою. Вернулся живым — калека, ковыляй потихонечку, а лучше сгинь. Погиб — герой. — Амиров, — Джеффри только теперь осознал, что не знает русских слов с корнем «амир». — Давид Аронович. — Откуда? — Из Томска. — Это же Сибирь, — он вывернул голову и встретил насмешливый прищур серых в полумраке глаз. — Я думал, «Амир» — это «правитель» на арабском. — И на иврите. Отец родом из Дербента, в Сибирь попал по распределению после учебы, как и мама. — То есть ты дагестанец?.. — Горский еврей по отцу, — того, кажется, рассмешило выражение его лица. — По маме обычный, отечественный, из черты оседлости. — А чем они отличаются? — Языком. Джуури из иранской группы, но алфавит еврейский. — Так это ты пэрсык, — Джеффри перевернулся на живот и уперся локтями в покрывало, сам не понимая, чему радуется. — Значит, мы подходим друг другу. — Сибирский пэрсык, — он рассмеялся от причудливого хаоса их корней. — Кошерный сибирский пэрсык из Дагестана, — ответил широкой улыбкой Амиров, погладив его по плечам. — Подожди, — он оглянулся на плату. — Тебе же тогда нельзя сыр с мясом? — Ага, — тот кивнул с искрами смеха в глазах. — А тебе алкоголь. И парней трахать нам обоим тоже нельзя. Взгляд его — долгий, прямой, проникающий до самого затылка, — Джеффри не выдержал и лег ему на грудь, чтобы не стыдиться опущенной головы от напоминания о своей дефектности. Минуту проведя в сковывающей тревоге, он поднялся на руках и сел, сделав вид, что заинтересован покрытой колючим тестом креветкой. — Возвращаясь к твоей трусости, — Амиров последовал его примеру и устроился рядом в той же позе. — Мне в этом году сорок пять будет, я все-таки уже что-то повидал в жизни… И если бы сейчас вернулся в свои двадцать, знаешь… Я бы на пушечный выстрел к военкомату не подошел. Я туда шел с таким героически-романтическим настроем, а обратно оба раза с пешками в пол-лица и кризисом личности. Потом здоровье по пизде и голову лечить до конца жизни. Да ну нахер. Лучше позаботиться о том, чтобы завтра твои старики, дети и женщины не умерли от голода или чего похуже. — Я всю жизнь прикрывался заботой о них, чтобы не делать то, чего боялся, — Джеффри повертел моллюска перед глазами и кинул обратно. — Или делать то, что хочу. — Но ты в итоге не дал им умереть? — Не дал, — он обнял себя за колени и спрятал в них лицо, не желая вспоминать, какой ценой. — Разве это не лучше, чем сгинуть на чужой войне? — вопрос резанул по ушам новым расколом, образовавшим между ними еще одну черную пропасть. — Но это была моя война, — он оглянулся, растерянно моргая. — Уверен? У тебя, как я заметил… Фундаментально другие ценности. Невидящим взглядом Джеффри уставился вдаль, не в силах объяснить — в этих обстоятельствах, в этой компании, в этом оранжевом платье, — что ребенку, потерявшему дом, почву под ногами и половину семьи, плевать на ценности. На исторические процессы, политические мотивы, какую-то там абстрактную справедливость, оправдания и рассуждения, кто начал первым, вторым или десятым. Он не знает ничего, кроме горя масштабом с черную дыру и вписанной в подкорку кровной мести, парадоксально невыполнимой без новой череды военных преступлений. Чьей крови мстить, если против тебя сброд из беспризорников?.. — Пэрсик, — начал было Амиров, подсев ближе и попытавшись обнять его за плечи. — Иди сюда. — Ты сказал, в тебе еврейская кровь. Я немного слышал про вашу историю и не понимаю… Как ты можешь говорить мне, что я имел право бездействовать? — Джеффри дернулся, скидывая с себя руку. — Ты смог бы позволить себе бездействовать? После всего, что с вами сделали? — Мы не в сороковых, — тот говорил тихо, словно старался успокоить испуганного ребенка. — Люди в наше время по-другому воспринимают свободу. Если сейчас кто-то попытается затолкать меня или тебя в вагон и отправить куда-то, не важно, в гетто или степь, мы будем сопротивляться. Я считаю, прошлый век преподал всем хороший урок. — Если солдат с автоматом будет заталкивать тебя в вагон, ты туда сядешь. Ты ничего не сделаешь вооруженным людям. — Тогда придется ждать возвращения фюрера, потому что наши сейчас не то что кого-то конвоировать, они себя собрать не в состоянии. Послушай… В какой-то момент жизни твой мозг дозревает и начинает видеть одну… Кошмарную… Адскую правду. Война — это бизнес. Вопрос ресурсов. Любая война, и твоя тоже. Копни глубже и найдешь концы, это несложно. Их бы не устраивали, если бы они не приносили деньги, каждая война — это сумасшедший, феноменальный доход. Просто не для всех, — он тяжело и прерывисто выдохнул. — Но меня тешит надежда, что за окном двадцать первый век. Мир стал глобален. Нас уже сложнее уломать идти и умирать за прошлое или кусок земли. За дедов в погонах, для которых ты — просто цифра и расход. Умирать или убивать. Все, что ты должен, как мужчина — сохранить тех, кто от тебя зависит. И себя для них. — Почему я не должен убивать за прошлое? — Джеффри с горечью мысленно усмехался тому, в каких же разных парадигмах они формировались и как завидует он беспечности этого везучего человека. — Потому что каждым убийством ты калечишь себя. — Это из твоей религии? — Из «Гарри Поттера», — Амиров все же притянул его к себе за талию. — Не читал? Я дочке купил, могу одолжить… Вот это лицо у тебя, бешеный пэрсик. Шучу, это с психотерапии. Но книга занятная. — Знаешь, что меня смешит? — чтобы избежать объятий, он откинулся назад, опершись на руки. — Ты сказал… «Я вижу, что ты пережил насилие». И думаешь, что знаешь, о чем говоришь. Насилие у нас пережил каждый, и оно исходило от таких как ты. Для нас оно не является чем-то особенным, это норма, в которой все росли. Не для нас как нации, а для нас — всех, кого против воли втянули. Это, так сказать, характерообразующая деталь. — И что тебя смешит? — То, что во мне живет… Моя личная интерпретация насилия. В которой я не со стороны жертвы, — он с тяжелым сердцем запрокинул голову, без труда найдя невысоко над восточным горизонтом три «жемчужины» охотничьего пояса. — То, что рождается от насилия, не может нести благо, я не согласен с христианами в самом принципе их веры. Я избегаю конфликтов не потому, что боюсь умереть. То есть боюсь, как и все, но это не тот страх, который влияет на выбор глобально. Но я, наверное, боюсь того, что захочу убить. — Захочешь убить кого попало или кого-то конкретного? Джеффри дернулся и повернулся к нему, не уверенный, дело в случайной догадке, проницательности, знании, схожем опыте или чем-то ином. — В моей голове… — он наклонился вперед, сжал виски пальцами и прикрыл глаза, пытаясь сформулировать то, о чем никогда никому не рассказывал. — Сознание или что там… Оно очень давно как будто раскололось на две части. И они постоянно в конфликте, если их не глушить. Как будто я какой-то шизофреник. Одна, главная… Она точно знает, что убивать — это неправильно. Противоестественно. Намного более противоестественно, чем подставить тебе зад. В мозге есть это базовое понимание, что так не должно быть, это необратимость, абсолют зла. Это не какая-то осознанная позиция, не пацифизм… Это просто страх. Абстрактный. Но есть та, другая. Я всегда ее чувствую. — Всегда… Или с какого-то момента? — подтолкнул его к рассуждению Амиров. Вопрос заставил Джеффри надолго замолчать, перекапывая нутро в поисках конца нити, пропитанной горючим непроходящего гнева. — Когда мне было пятнадцать, я застрелил одного парня, — он подхватил виноградину и повертел в пальцах перед глазами, борясь с соблазном ее раздавить. — Не точку на прицеле, а метров с четырех, глядя в глаза. Легко, даже не задумался, как в детской игре. То есть сейчас я понимаю, что это был парень, ребенок, считай, но тогда он для меня был врагом, бойцом, который идет с оружием меня убивать. Попал прямо в переносицу, я хорошо стреляю. И испугался тогда… Того, как сильно я этому радовался. Все меня хлопали по спине, как героя, хвалили за меткость. Мама даже обняла. Но я в тот момент очень четко понимал, что… Что-то не так. Я не жалел его и не мучился, просто часть меня хотела это повторить, застрелить кого-то еще или прирезать. Или свернуть шею, как птице… — Ты сворачивал шеи птицам? — Смотрел, как брат… Мы играли в охотников. И эту часть все принимали. Она была «правильной». А другая четко знала, что… Все это неправильно. И это знание внутри, оно с тех пор не меняется. Даже когда… Гибли близкие. Ей не хотелось убивать кого попало. Она просто хотела, чтобы… Просто чтобы все перестали стрелять. — Совесть? — аккуратно предположил Амиров, как будто стараясь не спугнуть. — Нет… Это не знание извне. В моем языке вообще нет такого понятия. Это отдельная часть меня со своей позицией. Не воспитание, не честь… Она как… Отпечаток всех тех, кто меня любил. Их суд. Я как-то увидел старуху... То есть мне тогда показалось, что это старуха, ей было лет сорок или пятьдесят. Она, знаешь, так медленно шаталась по улицам. Спускалась в остатки окопов и там копошилась, как падальщик. Все ее обходили, а мне было интересно, что она там ищет. Вряд ли у этих мертвых было что-то ценное. Я наблюдал сначала, потом придумал, как подойти. Взял кружку с водой. Да и мама говорила, что жаль ее. Синяя вся. Я тогда очень четко запомнил ее пальцы с такими черными ногтями с остатками розового лака, видел их очень близко, она ими кружку обнимала, когда пила. Я недолго там был, из-за вони ушел, но пока смотрел, как она сгоревший труп ковыряет, для себя решил, что так больше не хочу. Просто не хочу быть частью этого. Когда я на нее смотрел, та жестокая часть внутри молчала. А когда на таких как ты — другая молчала. Если бы я тебя убил, я бы радовался. — Тогда?.. Или сейчас? — Амиров не стал подталкивать его к ответу и продолжил сам: — «Такие как я» несли опасность для тебя и твоей семьи. Может, ты радовался не убийству, а тому, что устранил угрозу для родных. Ты хотел защитить их. И защищал себя. Я к тому, что ты не бежал куда-то сам, чтобы поиграть в войнушку, с желанием пострелять в «плохих» парней. Не искал славы или одобрения командиров. Ты просто оказался перед выбором, убить или умереть, лицом к лицу с врагом… — Я знаю, — Джеффри резко оборвал его. — Не надо меня утешать, у меня нет этой вашей… Совести. Я ни к кому с оружием не приходил, это ко мне пришли. Я просто не хочу больше ни у кого отнимать жизнь. Не хочу хотеть. Не знаю, как объяснить… — Я понимаю это чувство, — кивнул тот осторожно. — Оно как раз здоровое. — Что, многих положил? — Джеффри с размахом бросил виноградину в мелкие волны у берега, но та не долетела каких-то полметра, покатившись по мокрому песку. — Достаточно. — И кто был первый? — Тоже парень один, — Амиров поднял глаза на море. — Как ты сказал, ребенок. Лет шестнадцать на вид, может, меньше. Его подстрелили в живот. Это было в ущелье, никаких врачей на километры. Без шансов. У нас даже своих уже нечем было перевязать. Он лежал, то орал, то отключался, командир говорит — часов пять осталось максимум. При таком ранении желчь по всем внутренностям растекается, боль страшная. — Знаю. — Его пытались допрашивать, а толку? Такого хоть пытай, что ему? И так в аду. Я тогда зеленый был, нервы слабые, мало что видел. Не выдержал, отошел и пристрелил. И знаешь... Вот как сейчас помню, что чувствовал. Страх, да. Что убил. Окончил чье-то существование. Насовсем, бесповоротно. Облегчение, просто вселенское, что он больше не орет. И противно еще, аж до тошноты, от запаха и... Мне в тот момент это казалось оправданным. Но я его лица никогда не забуду. Ужас в глазах. До сих пор иногда снится. Полжизни потом сомневался, сожалел, думал — а вдруг выжил бы? Умом понимаю, что нет. Но, может, эти пару часов адской боли привели бы его к каким-то мыслям, с которыми он ушел бы в мире. Кто знает. — Я бы на его месте предпочел быть застреленным. — А я нет. Для человека естественно в любых обстоятельствах цепляться за жизнь. Если крыша не уехала. Он, кстати, на тебя немного похож был. Красивый такой. Тоже глаза грустные, как у теленка. Может, ты у меня — это такой шанс исправить неисправимое. — Как исправить? — Джеффри с силой потер лицо руками, в шаге от того, чтобы закричать или ударить. — Что ты можешь исправить? Брата мне вернешь? Я предупреждал тебя, Амиров, не говори со мной на эту тему. Нутро жгло и вскипало от все более ясного впечатления, что они упорно двигались в противоположных направлениях: Джеффри яростно старался отодрать его образ от страшного символа, вырвать из контекста исторической памяти, отскрести весь окаменевший грубый налет из грязи и запекшейся крови и разглядеть за ним человека… Тогда как Амиров, раз увидев в нем человека, силой заталкивал в трафарет искомого символа. Как функцию, инструмент или лекарство. Заплатку на дыру в собственной душе. Не в состоянии усидеть, он поднялся на ноги, прошел к воде, присел и опустил руки в холодные волны, чтобы успокоиться. Смотрел, как они пенятся вокруг ботинок и качают намокший подол, стараясь унести багровое за собой. Силился представить, как гнев стекает из сердца по венам через пальцы и растворяется в тихом массиве равнодушного залива. — Я хочу, чтобы ты держал это в уме, — вернувшись, он подхватил плед и принялся вытряхивать из него песок. — Я больше не часть того мира. Но я каждый день сознательно прикладываю усилия, чтобы вас всех не ненавидеть. Вставай, поехали. — Куда?.. — Амиров послушно поднялся на ноги и взялся ему помогать. — По домам. Все, твоя Шехерезада выдохлась. У Джеффри не осталось сил протестовать, когда его доставили не по адресу, но в уже знакомую похожую на заброшенный завод квартиру. Он долго сидел в полюбившейся скалистой ванной, прямо на лазурной мозаике, так и не сняв ночнушки, и смотрел на бегущие теплые струи. Сгребал в кучу в который раз разлетевшиеся осколки сознания и, как в сказке, составлял из них слова — «Пошел ты нахуй, Додик», «Смерть кяфирам», «Работа делает свободным», «Оставьте меня уже в покое», «О спирт — ты мир»… Все, чего он хотел — почувствовать себя героем тупого гедонистского ромкома, а не этих ненужных разговоров из какого-то паршивого психологического триллера. Его визави — бывший враг или несостоявшийся любовник, понимания больше не было — ничем не рисковал: в таком истощенном психически состоянии мятежный басурманский бес не угрожал его драгоценному здоровью и приверженности лечению от срамных недугов. Зато даже в углу душевой, мокрый и дезориентированный, послушно исполнял роль «шанса исправить неисправимое», что бы за этой формулировкой ни стояло. Даже если единственным сшивающим их в общую материю опытом оставалось убийство мальчишки. Возможно, Амирову также пришлось реконструировать личность из руин, заглянув в мир, где жестокость не выбивалась из обыденности и где пришлось примириться с фактом, что людей убивают и насилуют не монстры из детских страшилок, а такие же люди. С Джеффри ему не надо было объяснять это, как и упрощать себя до монстра или героя — он и так рос в мире его кошмаров, без права на юношескую наивность и без веры в абстрактную справедливость. В общих чертах он мог бы восстановить логику мышления Амирова. Бывший военный, привыкший оперировать категориями задач, угроз и результатов, для кого лишение жизни — всего лишь крайняя степень в цепи причин и следствий. Брошенный обратно в хрупкую мирную реальность с ее иллюзорным добром, солнцем, улыбками, детишками, нарядными девушками, любящими матерями, мудрыми стариками и осуждением, осуждением, снова осуждением, молчаливым, исподволь… Со своей легко перестроившейся психикой, надломленной и теперь в корне чуждой такой непрактичной глупости, как гуманизм. Он все пытался затолкать Джеффри в историю, где все четко, структурно и понятно, даже то, что понятным и тем более оправданным быть не может и не должно по своей природе. Втирал ему, что человек — продукт обстоятельств. Сопротивлялся мысли, что человек — то, что он несет в себе вне зависимости от обстоятельств. Багровый подол подрагивал краями от бегущей воды, облепив теплом бедра и правую голень, и Джеффри неприязненно отметил, что его ноги, недавно стройные и гладкие на зависть подругам, стали похожи на бамбуковые палки — тощие, с выпуклыми суставами, не прощающие коротких юбок. Он отстраненно порадовался, что скоро похолодает и вопрос решит сам себя. Пришел к выводу, что они с Амировым оба смотрят не друг на друга, а на то, с чем в себе не способны примириться; что один для другого — единственный, с кем можно не притворяться цельным. Для прочих он носил маски нормального, безопасного, либерального, просвещенного, современного, творческого, тонко чувствующего… Кого угодно, только бы скрыть глубокие трещины от фундамента до кровли. Амиров не делал вид, что их нет. Кинув на пол смятый красный ком, Джеффри вытерся небрежно, вышел из ванной нагим и залез к нему под бок, чувствуя себя оголодавшей и избитой бродячей собакой. Выдохнул от приятного, успокаивающего жара за спиной и понадеялся скоро уснуть, игнорируя руку на животе и аккуратные, бережные поглаживания. Они долго пролежали молча в темноте, пока он не осознал, что объятие Амирова слишком крепкое, даже чтобы просто вдохнуть. — Пусти, — он оттянул прижатую к коже кисть. — Больно. — Прости, — шепот согрел шею за ухом, слишком эмоциональный для извинения за легкий дискомфорт. — Пожалуйста, прости. — У кого ты просишь прощения в моем лице? — Джеффри все еще было тесно в его хватке. Тот не ответил, да и вряд ли смог бы выдать что-то осмысленное, не развязав новый словесный бой. Не было сомнений, что за этим «Прости» оставались неозвученными вещи более глубокие и зарубцевавшиеся, послания, вероятно, адресованные не кому-то конкретному, но чему-то гораздо большему из прошлого — непоправимому и не компенсируемому ничем. Утешили бы кого-то эти извинения? Если в его лице Амиров просил прощения у целого народа, волен ли был Джеффри также, в свою очередь, увидеть народ в его лице, хотя тот к нему даже не принадлежал?.. Пользовался привилегиями большинства и мог представлять его, будучи при этом евреем — наверняка помнящим свой исторический путь и тем не менее спокойно общавшимся с немцем Штефаном?.. Времени залечить раны у них было значительно больше, тогда как «по свежаку» для любого, взрослевшего бок о бок с Джеффри, улыбаться условным нацболам означало снова и снова немножечко переступать через себя и свои трагедии, что отнимало силы и усложняло жизнь. Выход виделся один — совершить над собой усилие, вынырнуть из-под тяжелого венца непростительных обид и отложить в сторону то, что нельзя забывать. И никогда не забывать, но не позволять прошлому отравлять воду в настоящем. Или Амиров просил за себя как индивида, вне корней, только за свои решения и действия? Волен ли он тогда отпустить ему грехи, как христианский пастор? Стать его индульгенцией? Потребовать покаяния перед каким-нибудь из всевышних и искупления за деяние? Как нарушившего пост в священный месяц?.. В первом случае он мог бы объяснить, что тот не по адресу, он не представляет ту нацию, перед которой желают покаяться. В нем крови горцев в лучшем случае четверть, от воспитания не осталось ни капли, а все без исключения связующие нити обрезаны. Станет ли тому легче? Едва ли. Достаточно ли в Джеффри сострадания, наглости и безответственности, чтобы выдержать эту самопровозглашенную, незаслуженную роль? Вполне. Вряд ли Амиров когда-то еще повторит подобное с кем-то другим. Истерзанная четверть, единственная, сохранившая остатки гордости, готова была отпустить ему эти грехи и даже милосердно простить. При условии, что ни один из них не забудет. Джеффри знал, что этот маленький, оскалившийся от безысходности народ, к которому принадлежал его покойный дед, коего он даже не застал — эти люди столь же великодушны, сколь и горды. Никто намеренно не ищет кровной вражды, никто не жаждет смертей, не хочет глядеть в глаза вдове или горюющей матери. Никто не прощает так великодушно, как горец, перед которым открыто признали неправоту и искренне, деятельно раскаялись. Или он снова судит по себе? Не судит, он никого так и не простил. Только старался забыть. — Да отпусти меня уже… Казалось, Амиров по своей стереотипной национальной натуре решил переложить на свои плечи ответственность за грехи всего человечества. Джеффри слишком дорожил им, чтобы бить в такой открытой и уязвимой позиции, но так и не изобрел, что ответить на это еле слышное «прости». Все, что пришло ему в голову — развернуться лицом и обнять в ответ. Или он все это время извинялся за то, что залез в душу? Сапогами по хрупким осколкам, не оставляя шансов отыскать подходящие и собраться заново?.. Только если в слова «Сдохни, тварь». В таком случае прощать его никто точно не собирался. Утром — в полдень, приемлемый для обоих ранний час, — гипнотизируя пересохшими воспаленными глазами чашку черного варева перед собой и туго соображая со сна, Джеффри слепо шарил по самым темным и потаенным закуткам своих эмоциональных подвалов и никак не мог нащупать там прежний бессильный гнев, режущий острыми краями при любой попытке разобрать его на части. Он встал, пошатываясь, подошел вплотную к Амирову, пританцовывающему над омлетом, и с чувством выдал: — Ненавижу тебя. — Что я опять сделал? — озадачился тот. — Ты замечал, что если сказать это в лицо, то ненависти остается как будто бы немного меньше? — Джеффри сонно прикрыл глаза и ткнулся лбом ему в ключицу. — Не к тебе конкретно, а вообще. — Да, ты так снимаешь напряжение, — Амиров развернул его к себе спиной и принялся разминать мышцы от поясницы к лопаткам. — Еще можно поорать друг на друга, поплакать, потрахаться… Это пока не предлагаю. Погонять на гоночной трассе, заняться каким-нибудь экстримом, например, прыгнуть с парашютом. — А ты не напрыгался? — Куда там! Каждый раз мысленно пишешь завещание, а потом опять… Он замолчал без движения, когда Джеффри повернул голову и поймал его взгляд. Среди всполохов тусклой зелени с золотыми нитями еще читалось остаточное чувство полуночной вины неясных масштабов и причин. Каким-то чудом оно действовало как не слишком эффективное, краткосрочное и неглубокое обезболивающие — или подпорка, перенявшая на себя часть неподъемного груза. Возможно, вывалить на кого-то причастного застарелую боль было занятием полезным. Если ее и стало меньше, то всего на глоток, но странное облегчение поселилось в душе от откровенности и встречного деликатного принятия, даже без понимания. Возможно, прозорливая Гюзель была права в том, что Джеффри подойдет только тот, кому знакомы обстоятельства его становления. — Можно на футбол или хоккей, — вполголоса продолжил Амиров, прощупывая почву. — Или просто на арену на коньках покататься. Умеешь на коньках? — Не знаю, не пробовал. — А давай устроим в конце недели папский день? — он оживился, возобновив массаж. — У нас была такая традиция с дочей, пока она была мелкая, сейчас ей не до того. Мы по праздникам или просто по воскресеньям сбегали от мамы с Гришей, он такое не любил никогда, и развлекались, как в последний раз. Тир, пейнтбол, кино, попкорн, сладка вата, картинг, лошади, батуты, аттракционы… Все, что в голову взбредет. Любые детские хотелки. — Ты пытался вырастить из нее сына? — Почему? Нет… То есть… На самом деле вот такой опыт — это то, о чем я действительно мечтал, когда у меня родился сын. Что мы будем вместе маяться дурью, гонять мяч, строить дом на дереве… Прыгнем с тарзанки, полетаем на дельтаплане. Одному это все во взрослом возрасте уже не так интересно. В какой-то момент переходишь ту грань, когда перестает хотеться что-то делать для себя, как будто своих эмоций уже недостаточно. Хочется делить новый опыт с кем-то еще, с детьми или с тем, кто дорог… Или хотя бы близок по духу. — Почему ты говоришь об этом как о чем-то несбывшемся? — удивился Джеффри, когда они сели завтракать. — У тебя же есть сын. — Видишь ли, — помолчав, Амиров коротко улыбнулся и вздохнул, бесцельно водя вилкой по куску омлета. — У Гришки в жизни есть одна главная страсть. Это западная рок-музыка строго с конца шестидесятых до середины восьмидесятых. — Как Scorpions, AC/DC?.. — Не совсем. Скорее всякие Rush, Genesis, Yes… Я пытался запомнить, но их сотни и они не на слуху. Коллекция пластинок во всю стену, — он широко обвел рукой пространство, с уважением изображая масштаб. — Он может провести часов пять в музыкальном магазине или на блохе, это его любимый вид досуга, так сказать. Не очень захватывающий для остальных, но… Он нашел себя, на самом деле. Создал портал в интернете, там все об этом, я захожу иногда полюбоваться, прямо как энциклопедия. Все четко, структура, статьи, разделы. Думал, он станет музыковедом или рокером, но он не хочет, ему просто нравится эта тема, причем лет с пяти, с тех пор как я ему дал диск Bee Gees. — Да, он даже у меня в машине сидел в наушниках все время. — Он всегда на улице в наушниках, ему так комфортнее. Так что наш с ним папский день — это его концерты и охота за старыми пластинками. Остальное его не увлекает. На футбол он со мной точно не пойдет. — Мы с отцом как-то ездили в город… Не помню, какой и зачем, — он прикрыл глаза и положил приборы, вцепившись изо всех сил в сверхценное, почти утраченное и случайно пойманное теперь воспоминание. — Брат уже был в школе, мы поехали вдвоем, искали что-то на рынке. И там недалеко установили аттракцион, всего один, маленький такой, метра три высотой, но яркий… Карусель с машинками и самолетами, едешь по кругу и если нажимаешь на рычаг, то поднимаешься. Я на нее смотрел как на чудо, и он меня посадил покататься в машинку, я был в таком восторге… Я не помню сами эмоции, мне было года четыре, может, пять. Но у меня в голове эта картинка и ощущение полета. Момент, когда он меня ведет туда за руку. Я не хотел слезать и просил еще. И так двенадцать раз. — Хочешь, повторим? — предложил негромко Амиров с таким выражением, словно любовался вместе с ним счастливыми кадрами из детства. — Нет, — у Джеффри никак не получалось перестать улыбаться. — Это слишком важное, чтобы перебивать. — А на футбол пойдем? — Я не очень люблю футбол. — А что любишь? — Театр. Джаз. Скорость. Намек его Амиров уловил без лишних пояснений и спустя неполную неделю, в прохладный, но сухой и безветренный день настойчиво попросил надеть на вечернюю прогулку штаны. Джеффри из одной лишь вредности собирался нацепить самую непристойную из юбок, но не нашел ни одной целой пары колготок. Его бы и это не остановило, если бы не осенние плюс четырнадцать, подтолкнувшие откопать в недрах развороченного шкафа кожаные, по крайней мере с виду, низко сидящие леггинсы. В качестве компенсации за неволю своих нежных частей под косуху он натянул короткий — для него, но не для Гюзель, которую обокрал — желтый топ, едва прикрывающий пупок. Амиров успел узнать его достаточно хорошо, чтобы предвидеть эту эскападу. Он по достоинству оценил прикид восхищенным свистом, затем с усталой усмешкой встал с Харлея, расстегнул куртку, снял тонкий свитер и вручил его Джеффри с непреклонным требованием надеть: — Поясницу продует. Ты сейчас ноги согнешь, и все водители за нами будут любоваться твоим задним декольте. — Мне не жалко, пусть люди порадуются, — он не стал сопротивляться, когда тот подошел со спины и заправил край свитера ему за пояс. — Или ты ревнуешь? Они двинулись прочь из города, но от КАДа отъехали недалеко: притормозили у стоящей вдоль опустевшей в поздний час широкой дороги заправочной станции, обогнули ее и остановились у круглосуточного кафе на стоянке с фурами. — Мы будем играть в дальнобоя и проститутку? — с ироничным кокетством поинтересовался Джеффри, спрыгнув со второго сидения. — Тогда мне опять придется раздеться. — Не совсем, — Амиров снял шлем, поднялся, поправил куртку и указал ему на мотоцикл. — Садись. Я пойду кофе выпью и сделаю пару звонков. Что? Или ты хочешь, чтобы я ходил вдоль трассы и клиентов высматривал? — Хочу, — он никак не мог поверить, что тот не шутит. — Тогда ты раздевайся. — Ты же сам просил у меня на нем погонять? — Серьезно? — Джеффри подошел ближе и несмело погладил руль. — Ты сейчас правда доверяешь мне свой байк?.. А вдруг я его поцарапаю или угоню? — Я тебе верю. Внутри в секунду поднялись два чистых, выкристаллизовавшихся чувства — восторг и страх, — а следом дикий азарт. Когда он устроился верхом на основном сиденье один, все показалось другим — ноги свободно стояли на земле, а сам мотоцикл вдруг стал тяжелым, настоящим, разгоряченным, шире и мощнее, чем он ожидал. Не было теплой надежной спины впереди, теперь весь контроль принадлежал только ему. Джеффри повернул ключ, нажал на старт, и двигатель ожил с низким, плотным, осязаемым звуком, его вибрация прошла через руки, в грудь, вниз по позвоночнику и от бедер вверх по прессу. — Сцепление где ловит? — он выдохнул с неосознанной задержкой, ярко ощущая, что между ног подобрался в ожидании старта действительно мощный зверь. — Чуть в середине. Плавно отпускай, — Амиров произнес это где-то рядом, но уже как будто чуть дальше, чем должен был. — Только без геройства! С первым, почти незаметным движением мотоцикл не поехал, а скорее сдвинулся, дразня и подсказывая любезно, что больше нельзя оставаться пассивным и просто ехать верхом, как на бывалой кобыле. Теперь его задача — вести в парном танце. Джеффри немного повилял по стоянке, примериваясь, сделал круг почета и двинул к выезду. Оказавшись на дороге, добавил газа и ощутил ускорение не через сиденье, как в машине, а через все тело разом, как если бы они изначально были единым целым. Сердце забилось быстрее от восторга, но уже без страха, ветер шумел все громче, и он вдруг остро прочувствовал с почти пугающей ясностью, что мотоцикл, казалось бы, тяжелый и довольно неповоротливый, уже на небольшой скорости откликается на любое движение. Даже самое минимальное и почти незаметное сразу же отзывалось в траектории. Аккуратно сбросив газ, он притормозил в небольшом кармане, чуть резче, чем собирался, но удержал равновесие. Осознал, что улыбается широко, как настоящий псих, без понимания, куда дальше, без цели, без плана и намеченного пути… Потому просто выехал на пустой участок дороги, где закат ложился прямо на асфальт длинной золотой полосой, и дал газ. Ветер обнял крепче, рев двигателя уплотнился, и вместе с концентрацией и эйфорией вспыхнул знакомый трепет — тот самый, ради которого он когда-то прыгал с высоты, нырял в ледяную воду, превышал все мыслимые скоростные ограничения… Джеффри неосознанно наклонился вперед и позволил рукам чуть расслабиться, отчего движения стали немного точнее; на повороте не сбросил газ сразу — только малость, почти играючи, — но мотоцикл послушно лег в небольшой наклон, удивительно устойчивый на широченном заднем колесе. Не слишком резко и не опасно, но достаточно быстро, чтобы в животе все сжалось от страха и удовольствия. Он тихо рассмеялся, проехал еще немного, остановился, заглушил двигатель и поднял визор, чтобы отдышаться от переполняющих эмоций. Один на пустой дороге под ослепительным закатным солнцем, он наслаждался тишиной, странной и завораживающей, любовался яркими лучами, прошившими по косой еще пышный лиственный перелесок, вдыхал прохладный пыльный ветерок, остужающий горячие влажные скулы. Сливался в безмолвной эйфории с последним летним теплом и пьянел от свободы — предельной вдали от всех миров, рамок и оков, зримых и невидимых. Может, Амиров был прав, в том и заключался истинный покой, так похожий на счастье? В возможности в любой момент сорваться в неизвестность и дышать в унисон с высокими травами и шелестящими кронами в ласковом вечернем золоте? Он не знал, сколько прошло времени, и позволил себе не проверять. Второй раз сел уверенно, почти по-хозяйски, словно гонял уже много лет. Руль лег в ладони правильно и уже не казался тугим и упрямым. Ключ, старт — и двигатель рванулся низко, хищно, с той самой вибрацией, от которой внутри все поджималось в истоме. Он чуть подкрутил газ, буквально на долю секунды, проверяя отклик. Мотоцикл ответил мгновенно, и в этой готовности таилось нечто вызывающее, почти эротическое. Сцепление, баланс… Ускорение пришло резко, его будто вытолкнули вперед изнутри, потянув за крестец. Ветер ударил в плечи, в грудь, в шлем, словно успел соскучиться, дорога потекла быстрее, спаивая линии, и вместе с тем в голове воцарилась блаженная тишина. Исчезли сомнения, тревоги, страхи, обиды, злость, раздражение, фоновая зудящая боль, ужас, одиночество, скорбь… Все уступило фокусу, контролю и тактильному единению со зверем между бедер — как будто ярость, задушенная, накопленная за всю жизнь, наконец-то отыскала выход. Джеффри инстинктивно пригнулся ниже, добавив скорости — не до безумия, но касаясь границы, за которой начинался настоящий риск, кровь вскипала, реакции обострялись, внимание делалось нечеловеческим. Завидев издалека тот самый поворот, он снова не стал тормозить — оценил траекторию, интуитивно считал угол и только затем, мягко сбросив газ, вошел в наклон. Вновь поймал короткую, жаркую вспышку гейзером плеснувшего адреналина на том остром рубеже, где все зависело только от него и не было более права на ошибку или даже небрежность. Подножка почти коснулась асфальта, чудом не скрипнула и не заискрила, и он сам удивился, как сумел пройти этот отрезок пути так чисто. На выходе, выпрямившись, снова дал газ под счастливый смех, резонирующий в шлеме, чувствуя себя единым целым с мощью под собой, вибрирующей, послушной, отзывчивый, но требовательной и не прощающей высокомерия. Ничего общего с авто, где скорость оставалась снаружи и прорывалась разве что ветром сквозь приоткрытые окна; теперь она рождалась внутри, в теле, в дыхании, в биении сердца. В самом намерении. Он не знал, сколько прошло времени, четверть часа или несколько часов, но, как оказалось, отсутствовал немногим более тридцати минут. Амиров появился впереди маленькой фигурой под яркой вывеской, Джеффри свернул к кафе, затормозил аккуратно и плавно остановился рядом с ним. Тишина вернулась, хотя внутри все по-прежнему шумело — кровь в ушах, дыхание, удары сердца — медленные, ровные, необычно сильные. — Ну как?— тот усмехнулся довольно, увидев его лицо, и подошел ближе. — Втянулся? — Это… — запнувшись, Джеффри вдохнул глубоко и полно, провел рукой по волосам, затем кончиками пальцев по баку с нескрываемым благоговением. — Как этот твой… Гарри Поттер на грифоне. — На гиппогрифе. — Без разницы. — Ну тогда слезай с «Юпитера», — Амиров подал ему руку, помогая пересесть выше. — Поехали ужинать. К среде после двух прохладных недель температура вдруг подскочила вверх на десять градусов, всего на день. К ночи обещали настоящую грозу, но ранний вечер выдался жарким и солнечным. Градусник на кухонном окне, выходящем в колодец, недоверчиво показывал аж плюс двадцать пять, и Джеффри, пробудившись в полдень после смены, уже хотел было созвать подруг на внеплановый кутеж на каком-нибудь пляже, но заметил краем глаза свои таблетки, коих осталось на неделю, и приуныл. По поручению Гюзели в восьмом часу выполз за продуктами, для разнообразия пешком, на обратном пути остановился на Мучном мосту полюбоваться скорым закатом в полуанфас — солнце еще не село, но уже устало опиралось на крыши, — там же получил сообщение: «Лето забыло выключить утюг. Надень спортивное». От спорта как идеи он был далек и из подходящей одежды имел только Каринины белые штаны с красными лампасами, да и те в последний раз видел у Амирова в корзине для белья. Недолго думая, он вытянул из утрамбованного ряда вешалок обрезанную по талию футболку и неизвестного происхождения ярко-красно юбку, доходящую аж до середины бедра. Она не сковывала движения, позволяя надеть под низ обыкновенные черные боксеры, слегка просвечивающие сквозь полупрозрачные слои ткани, чем лишала зрителя интриги, но для легкой активности должна была подойти. Нырнул поглубже в шкаф, чтобы достать позаброшенные борцовки, которые надевал в последний раз больше года назад, примерил и с возмущением обнаружил, что они стали велики. Удрученно оглядел в зеркале утратившие былую красу колени и в качестве компромисса натянул плотные шерстяные чулки — те их скрыли, заодно снова сделав обувь более-менее комфортной. С шапкой нечесаных после душа кудрей и с кожаной курткой в руках он напомнил себе легковесную рестлершу, кокетливо покрутился перед зеркалом, попрыгал на месте, ощутив неожиданный прилив энергии, осадил невидимого соперника связкой из джеба и кросса и сбежал во двор в предвкушении приятного сюрприза. Или повода подточить язык. — Ну… Приемлемо, — оглядел его старания Амиров, вручив шлем. — Только подошва скользкая. — А мы куда? — Джеффри уже привычно запрыгнул ему за спину. — Я нашел одно поле, там классный газон и дырка в заборе. Слово «поле» у него ассоциировалось с бескрайними пейзажами, высокой травой и колосьями зерновых, однако заявленное таковым пространство оказалось полноценным стадионом с выключенными в поздний час прожекторами и разметкой, вместо трибун окруженным высоким забором. Освещал его только тусклый фонарь у соседнего здания, достигая трети всей площади, однако этого вполне хватало, чтобы видеть раму ворот и силуэты друг друга. Мяч Амиров достал без труда, подтянувшись и запрыгнув на крышу небольшого вагончика-пристройки, после чего гордо продемонстрировал трофей, целый и крепкий даже после всех перепадов температур: — Гляди-ка, тут даже символ Чемпионата Европы. — Он как в стрингах, — хмыкнул Джеффри, оценив необычный узор. — Ну… Эта модель действительно называется «Танго», якобы в честь танца… Но мы-то понимаем, — он подмигнул, подкинул снаряд и прямо с места метким ударом зарядил им в девятку. — Ты раньше играл? — До универа, в полузащите. Без цели гоняться за мячом, пробивать друг другу пенальти и толкаться плечами на пустом темном стадионе оказалось неожиданно весело, вплоть до необъяснимой яркой эйфории. Джеффри никогда по-настоящему не любил бегать, ему нравились спринты, но не долгие изнурительные марафоны, да и футбол его даже в детстве не увлекал. По приглашению он иногда присоединялся к ребятам во дворе, но чаще завидовал их веселью, когда тащился мимо с тяжелым инструментом. Теперь же, в свои тридцать с небольшим, от этой нелепой беготни он чувствовал себя неадекватно счастливым. Выплевывал легкие, насквозь мокрый, скинул юбку от жары и бессовестно рассекал по полю в трусах, хитрил, орал, возмущался и хватал соперника за одежду, наплевав на все правила и приличия, но не готов был уступить. Осознавал вполне, что тот играет вполсилы, как овчарка с наглым, агрессивным щенком, и при желании снесет его одним поворотом корпуса. Что любезно позволяет забрать мяч или с ленивым «Упс… Не повезло» оборачивается на «случайно» пропущенный гол, стоя в воротах. Джеффри никогда бы не поверил, что с его ростом и скоростью он при желании не разгадал бы такую простую уловку, но восторга это не умаляло. Заслышав рык мотора неподалеку, они оба инстинктивно пригнулись и, не сговариваясь, притаились в темной части поля, где в итоге и развалились на траве, пытаясь отдышаться и немного остыть. На фоне тусклого светового пятна от фонаря впереди Джеффри заметил, как от прохладной земли под их телами исходит пар. — О, кстати, помнишь, ты просил пошлость? — дернулся вдруг Амиров, не прекращая широко улыбаться. — Я на днях услышал, как специально… Ты случайно не дом с привидениями? Потому что я буду кричать, когда войду в тебя… — Это нечестно, — Джеффри застонал, закрыв лицо руками, и перекатился на бок, спиной к нему. — Это был удар ниже пояса… Разогретый организм отозвался на провокацию мгновенной реакцией, от которой хотелось одновременно назойливо ныть, жалобно хныкать и изобличительно вопить, и сотворил невиданной мощи гормональный напалм, в любой момент готовый оглушить шальным залпом. Дни тянулись издевательски медленно, он считал их, как заключенный, мучился в равной степени как от одиночества, так и от этих встреч и пребывал в ужасе от собственной уязвимости. — С-сука, — вложив в сдавленное восклицание все накопленное напряжение, Джеффри без сил опрокинулся на спину и раскинул руки, почти попав кистью Амирову по лицу. — Кстати, «сука» — это такой традиционный шалаш, который ставят на праздник Суккот, он как раз в конце месяца, — известил его тот невозмутимо. — О, а пошли в поход с палаткой? — В крестовый поход на варягов… — он приподнял голову, сочувственно поглядел на собственное белье и изогнулся, уложив колени на бок. — Давай, пошли, — настаивал Амиров, будто не замечая проблемы. — Или давай слетаем в Карпаты на выходные. Или в Ялту. — Давай сразу в Тибет, чего мелочиться… — А хочешь на поезде? С копченой курицей и чаем в подстаканниках. Выкупим купе и… — заметив, что Джеффри не слушает, с обиженным шипением сжимая себя через белье, он замолчал на середине фразы. Шумно выдохнул, устроил руку на его груди, смяв ткань футболки… Затем вдруг в секунду растерял весь прежде незыблемый самоконтроль и толкнул, уложив на спину. Навалился сверху, согнул его ногу в колене, потянул за бедро на себя, огладил шею ладонью. Джеффри и без того было трудно дышать под его тяжестью, о которой он помнил из сладостной утренней полудремы и о которой так долго грезил. Ему отчаянно мешали слои ткани между ними, особенно жесткий деним таких чужеродных сейчас джинсов, он до дрожи хотел живой, горячей кожи, но Амиров крепко держал его за челюсть, не разрешая даже одного поцелуя. Локоть упирался в землю, руку невозможно было сдвинуть даже на сантиметр, как бы Джеффри ни старался, что на деле открывало существенную разницу в их физической подготовке и безумно его заводило. Прочитав мольбу в его глазах, Амиров приподнялся, пропустил руку между ними и стал гладить его через белье, аккуратно сжимая — все еще критически недостаточно, но уже лучше, чем ничего. Джеффри был уверен: еще минута — и он кончит даже так, как измученный слетевшим с катушек телом подросток. Он злился все сильнее, мысленно аргументируя, что — ладно, пусть, если этот ипохондрик так боится, что он больной, пусть не касается слизистых, никаких, но при чем тут руки, руки же не заразны?!.. Почему они просто не могут друг другу подрочить? Если он пообещает, поклянется никуда не лезть ртом? С изумлением он вдруг понял, что до сих пор, за все это эмоционально изматывающее время, по ощущениям похожее на год, он каким-то чудом ни разу не рассматривал вблизи и в деталях эрегированное достоинство собственного уже фактически любовника, что было крайне несправедливо и возмутительно. Едва не хныча и порыкивая от неравной борьбы, он попытался залезть тому под пояс и сражался за свое право так неистово, что в конце концов добился цели… Как и губ на своей шее, подбородке, ключицах. И мягких, сухих поцелуев. Ему позволили расстегнуть и пуговицу, и молнию, отвести ткань и взять желанное в ладонь, ощутить текстуру, тяжесть, упругую наполненность и нетерпеливое подергивание. Пропорциональный сложению, на ощупь и на вес он показался Джеффри довольно внушительным, крупнее, чем виделся через одежду, оставляя в недоумении, как Амиров умудрился этой штукой не поранить его и не причинить боли даже на мгновение, если другие со значительно меньшим калибром… Он легко отмахнулся от непрошеных сравнений, сосредоточился на отклике под ладонями и подушечками пальцев — сжимал, гладил, исследовал сразу обеими руками и мягко тянул к себе, ближе, не готовый отпустить ни на миг. Всего один взгляд вниз — и показалось, что он вот-вот взорвется от напряжения. Чем дальше, тем больше он отнимал у Амирова контроля, держа в руках рычаг управления: все меньше сопротивления, больше исполнительности — вот он послушно приподнимает бедра, сдвигается набок, позволяет приспустить белье еще ниже, высвободить все, что есть, жаться к нему всем телом, ласкать без остановки сухим по сухому, не считая липкого свежего пота и вязких капель, размазанных по ладони… Затем повинуется прямому приказу и седлает живот Джеффри, чтобы было удобнее воплотить маленькую тайную мечту, пунктик, причуду, сущую мелочь, теперь чуть ли не манию — то, о чем он просил не так давно у канала, капризно швыряясь лепестками. Чуть-чуть не хватило дальности, но он разулыбался, как победитель, не отнимая рук, выцеживая последнее, пока не станет слишком чувствительно или вовсе больно. Плевать, что руки измазаны, ничто теперь не мешало столкнуть с себя оглушенного Амирова и приспустить боксеры. Каких-то десять или меньше секунд — и все готово, теперь и низ живота до пупка раскрашен следами промежуточного триумфа. Вытереть ладони о траву или о чужую футболку?.. Судя по ее виду, с ней так поступали годами. Вокруг снова этот красивый пар от тел, словно они дымятся… Джеффри прикрыл глаза, выравнивая дыхание и наслаждаясь редким покоем в голове, утомленной ненадолго жаждой и приятной уходящей дрожью в расслабленном теле. Чувствовал, как Амиров пододвигается ближе, гладит по лицу, волосам и груди, водит пальцами по шее, ключицам и вороту, превращая собственные следы в замысловатые узоры, и все молчит, как после той нелегкой беседы на пляже. Странный эффект она произвела на расшатанные нервы: взбешенный и раздавленный поначалу, успокоившись, Джеффри стал чувствовать себя в его компании гораздо свободнее, как если бы они и вправду многое преодолели плечом к плечу, хоть и по разные стороны. — Почему ты сделал это сейчас? — он повернул голову в сторону Амирова, не открывая глаз и не переставая улыбаться. — Ты это начал… Спровоцировал… После всех твоих… Две недели, две недели… — Думаешь, ты сильнее страдаешь? — тот погладил его большим пальцем по щеке. — Я не думаю, я это знаю, — хмыкнул Джеффри, все еще часто дыша. — И почему… Почему ты согласился отпустить меня одного на своим байке? Хотя сказал… Посмотрим… Поведение… Две недели… — Потому что тебе очень сложно отказать. — Я не выпрашивал, я просто спросил один раз. — Знаю. — Скажи, почему. — Я сказал уже. — Скажи нормально. — Потому что ты самый сладкий пэрсик в этом чокнутом мире, — выдав это прямо в губы, Амиров коротко и легко поцеловал его. — Чокнутый, отбитый, отмороженный, слетевший с катушек пэрсик, — передразнил он. — Тот еще фрукт. — Скажи. — Ладно. Ты самое красивое, пышное, цветущее персиковое дерево, — тот лег на спину рядом, касаясь его плечом. — Которое проросло назло всем смертям… Из одной обугленной косточки. — Скажи, — Джеффри не собирался покупаться на такую пошлость. — Отстань. — В чем твоя проблема? — он приподнялся на локте от возмущения. — Месяц — слишком рано… — Ты меня трахал уже! — Ну так резинка, не те ощущения, не считается, — парировал Амиров со смехом. — Ты просто… — он не сумел найти слов, не в силах победить чужое упрямство. — Хуй на палке. — Слава богу, пока на двух, хотя были варианты, это да. — Скажи, — забравшись к нему под бок, попросил тихонько Джеффри. — Скажу, — тот прижал его к себе крепче. — Пэрсик, тренируй выдержку. Мы почти у цели. Они не виделись целых десять дней, так как следующую неделю Амиров провел у родителей в Томске, а на время отсутствия поделился с ним запасной связкой ключей и кодом от гаража. Джеффри дважды заезжал в его пустую квартиру, чтобы полить несколько подозрительно пахнущих растений и заодно погонять на Харлее, в уме нареченного «Грифоном», пока позволяла погода. Пересеклись они только через субботу на дне рождения Карины, куда Джеффри приехал с Гюзель — та собирала у себя в будуаре именинницу, а вместе с ней и Мири. Обе женщины стараниями опытной дрэг-дивы сделались похожи на императриц союзных государств: жгучая брюнетка в алом и благородная шатенка в синем в перекликающихся атласных фасонах, обе с завлекающими декольте, они легко сошли бы за сестер, а в компании Гюзель — за французский триколор. За шутку, что правильное количество водки сделает их трио более патриотическим, зазевавшийся Джеффри тоже был поймали в коридоре и накрашен, но с боем отстоял право явиться «на бал» в своем любимом шифоновом мини, уверившись в выборе, когда Гюзель скептически заметила, что с пяти метров он выглядит голым. Клуб, в который они направились, он не опознал, но еще раз порадовался своему наряду, представив, каково будет с непривычки имениннице с подругой в плотных корсажах в таком душном, перегретом телами, алкоголем и громкой музыкой помещении. Претенциозная атмосфера и кусачий ценник бара никак не объясняли, почему обстановка снова напоминала заброшенное промышленное предприятие с многометровыми потолками и высокими окнами из стеклянных кирпичей, еще и изрисованное граффити. Басы били в позвоночник, проникая в тело через пол, музыка неудачно мимикрировала под эмбиент, сливаясь нечеткими нотами в вязкий, раздражающий шум, но Джеффри это не мешало. В ночь, когда ему официально вернули право употреблять алкоголь, покинув поле зрение спутниц, он первым делом отправился к бару, а после отыскал их в приватном зале за стеклянной дверью, слегка гасящей басы, уже с «Маргаритой» в руке. Освещенный густо-фиолетовым и просторный, он был куда менее людным, имел небольшую сцену, где техники не спеша готовили аппаратуру, и длинный фуршетный стол. Заметив Джеффри, Гюзель подкинула в его клатч пачку сигарет и уплыла светящимся в ультрафиолете белоснежным призраком к звуковику, из чего он сделал вывод, что ее снова припахали вести мероприятие в роли тамады. Карина с Мири встречали прорвавшихся сквозь танцпол гостей, он же задавался вопросом, для чего его приволокли так рано и где этот бесячий Амиров, который три последних дня еженощно клялся, что обесчестит его в первые секунды встречи, независимо от обстоятельств. Не углядев его в зале, Джеффри вернулся в основной комплекс помещений, чтобы развлечь себя двумя шотами текилы, пока бармен обновляет его «Марго». Он стоял, опершись локтем на стойку, когда заметил боковым зрением проплывающий над толпой знакомый хаос из пыльных кудрей, хищно улыбнулся и поплыл следом, просачиваясь прямо сквозь эпицентр веселья, где его успели ущипнуть за ягодицу. Персона, о жарких объятиях которой он грезил весь минувший месяц, задыхаясь от невозможности повторить без скромности лучший интимный опыт в своей жизни… Явилась не одна. Может, бывшая супруга не предупредила своего Додика, что доставила на торжество его новую куклу, или они с Гюзель, посовещавшись, решили продемонстрировать Джеффри, что представляет собой его избранник… Но Гюзель же так ратовала за их союз? А может, Карине просто захотелось драмы, настоящего шоу, где нынешний ее бывшего выцарапывает глаза… В их случае — кидает через плечо бывшего ее бывшего. От сложности мысленной конструкции Джеффри едва не выронил бокал, рассеянно толкнув кого-то плечом. Он прислонился к стене в тени прожекторов и мирно наблюдал, как славный, милый, одетый в облегающую рубашку, безупречно красивый, как с обложки журнала, Карен обнимает за локоть сонное помятое пугало, кладет голову тому на плечо и заливисто хохочет, демонстрируя свою голивудскую улыбку. Он действительно на вид был идеальным — поймай Джеффри где-нибудь в уборной его заинтересованный взгляд, даже сейчас отымел бы с удовольствием и не задумавшись. Амиров смеялся вместе с ним в компании трех незнакомых женщин, слишком спокойно реагируя на прикосновения, как утверждала Наоми, «бывшего». Снова отлучившись к бару и сменив «Марго» на «Мэри», Джеффри поморщился от непривычного эффекта: алкоголь не размывал и не приглушал окружающий мир — напротив, сделал картину четче. Он прошелся вдоль стола, поймал и поцеловал в макушку заверещавшую что-то о своей прическе Гюзель, отхлебнул чье-то шампанское, гадая, отчего увалень Амиров ни разу не посмотрел в сторону своего «пэрсика», находящегося в поле его видимости. Помирился с кем-то получше? Его таки не предупредили? А может, Карина таким образом желает избавиться от смазливого парнишки? Спустив на него ручную разгневанную фурию… Джеффри прыснул в бокал от идеи создать игральные карты, где вместо мастей — нацменьшинства, а его соотечественники бьют всех, как козыри. Ради интереса он на пробу смахнул со стола бокал, и тот с разнесшимся по залу звоном разбился о каменный пол. На него обернулись несколько пар глаз, но все не те. Он даже не злился, истощенный долгим ожиданием, запретами, скукой, страхом неминуемой смерти от загадочного недуга и еще черт знает чем — на злость не хватило бы сил. Скорее, наблюдал с живым интересом за драмой, в которую невольно оказался втянут, размышляя, что же все-таки происходит. Позавчера днем он проглотил последнюю таблетку в блистере, сегодня утром получил результаты второго теста: он был чист, трезв и готов ломать ножки кроватей. Они с этим двухметровым перекати-полем должны были теперь заниматься друг другом и пугать соседей скрипами и воплями, а не флиртовать и обниматься с условными «экс». Самое время уединиться в уборной и пожаловаться на жизнь Красавчику. Рассказать о постигшем романтическом фиаско — а это было именно фиаско, Джеффри не собирался вступать в пустые споры за чей-то через раз встающий член, у него таких в переписках скопилась очередь. И тем более не собирался рушить гармоничный союз извалявшегося в луже алабая и холеной левретки… Хотя охотно согласился бы побыть любым ингредиентом бутерброда из трех ингредиентов. Его привилегированный друг, увы, в сети отсутствовал, но Джеффри все равно послал ему непристойное селфи в зеркале, уловив момент, когда оказался в туалете один. Печально спустив напряжение в унитаз, он поразмыслил и стянул бежевые кружевные трусы, скомкал их в ладони и вышел с невинным видом, намереваясь сунуть их Амирову в задний карман в качестве прощальной шутки перед тем, как свалить в Петушатню и найти там истинного ценителя персиков. Он понимал, что на того даже не за что по-хорошему обижаться, ведь они не были официальной парой, ни один ничего подобного другому не предлагал. Просто встречались иногда, как два чужих друг другу взрослых человека, проводили время вместе с расчетом однажды нормально потрахаться. Терпение не резиновое, все бывает. Или теперь, когда стало можно, уже не надо? Неинтересно? Манит только запретное? Надо было еще побрыкаться, повспоминать былые подвиги и цинковые пирожки с мясной начинкой? По-настоящему задеть за живое? Хотя… Ему же четко сказали «нет» на том футбольном поле. Отсутствие ответа — тоже ответ. Он потянулся в клатч за сигаретами, нашел в примятой пачке только дешевую пластиковую зажигалку, почти пустую, разглядел среди гостей Гюзель, помахал ей и жестом позвал на перекур, но она помотала головой, указала на сцену и провела по горлу большим пальцем. Амиров с Кареном так и не разлепились в два отдельных существа, как принцесса и пожеванный драконом рыцарь в измятых доспехах, доблестно вырвавшийся из пасти кровожадного чудовища. Подойти к герою незамеченным не оставалось шансов, а провоцировать на чужом празднике разборки не хотелось. Он не соглашался на такое смотреть, не заслуживал подобного отношения, не давал Амирову поводов для ревности, потому считал себя вправе завершить недо-роман в одностороннем порядке. Жаль было только вывернутого наизнанку нутра, до сих пор кровящего от измельченного кварца с залива, но ошибку он усвоил. Взгляд уцепился за знакомую куртку на спинке одного из стульев, и план с трусами обрел новую жизнь. Джеффри аккуратно обогнул зал, стараясь оставаться в тени, и запустил руку в карман, чтобы оставить там свое «Адье», нащупал ключ от машины и замер в приступе внезапного вдохновения. Гюзель посмотрела на него, но не задержала взгляда, видимо, решив, что он продолжает поиски сигарет. Для легенды незаметно выудив из клатча ее же пустую пачку и показательно обрадовавшись, он направился к выходу. «Шайтан с ним, с этим Додиком, — успокоил он себя. — У пэрсика сегодня будет секс, феерический и незабываемый, с ним или без него». Влажная прохлада уходящего сентября окутала его приятной свежестью после духоты клуба. Ночь стояла тихая и безмятежная, сквозь кучевые облака подглядывал молодой месяц, а от заполнившего легкие кислорода мысли прояснились, хоть Джеффри слегка пошатывало. Он без труда отыскал на стоянке скучающую без наездника черную лошадку, приветливо подмигнувшую ему фарами, провел рукой по ее крыше и хмыкнул: — А ты в курсе, что твой хозяин — кобелина? Замок щелкнул в усталом согласии. Он устроился за рулем, отрегулировал сиденье, огладил ладонью кожу… Вспомнил наконец, что не потерял собственную куртку, но оставил в машине у Гюзель. — Но пошла эта падла, да? — промурчал он, потягиваясь. — Мы с тобой тоже не хуем деланные. Мягкий свет приборной панели игриво мерцал, намекая, что не прочь повеселиться, и Джеффри не заставил себя ждать: провел медленно, почти неприлично, обеими руками по рулю и завел двигатель. «Икс пятая» ожила с ленивым урчанием, будто не завелась, а с трудом проснулась, точно как ее владелец. Он аккуратно выехал со двора и чинно остановился перед выездом, готовый пропустить неизвестно кого на совершенно пустой улице. Стоило оказаться на трассе и стрелка скорости поползла вверх, тогда как градус напряжения — вниз; затаившийся гнев отступал, оставался далеко позади, под колесами, на черной ленте асфальта, блестящей от влаги, в которой рекой отражался свет фар. Джеффри перебирал радиостанции, пока не наткнулся на набивший за лето оскомину трек «Burn It Down», которому принялся во весь голос подпевать, выкрутив громкость на максимум. Разметка мелькала как ритм, короткие штрихи складывались в пульс песни, он барабанил пальцами по рулю и по бедру в такт, пританцовывал плечами и дергал коленом. Скорость постепенно стирала границы объектов за окнами, деревья вдоль обочин смыкались в темные мазки, как если бы кто-то вдребезги пьяный вел по веку дрожащей подводкой. Фонари редких населенных пунктов вытягивались в золотые линии, таяли в зеркалах, подсвечивали софитами салон, и он снова смеялся, пел, чувствовал необыкновенную легкость… Все, что было так до безумия важно в последний месяц, осталось в душном зале — голос, запах, руки, липкое желание, страх, уязвимость… Затертые, болезненные воспоминания. Тупую боль в груди как отрезало, все стало просто и правильно, на его пути снова никто не мешался, не перемалывал мозги в фарш, не трогал, не заставлял хотеть того, что всегда в итоге разрушает. Он чувствовал себя свободным, вдыхал без ограничений и глубоко. Никаких объяснений. Никаких разговоров. Только дорога и скорость, его единственные честные собеседники в мире, не дающие ни времени сомневаться, ни пауз для черных мыслей — только непрерывное движение вперед и понимание: если остановишься, прошлое догонит и добьет. Он вжал педаль газа сильнее, завидев желтый вдалеке и прекрасно зная, что не проскочит. Дорога раскрывалась в лобовом стекле, как темный коридор или туннель, в конце которого не было света, не было ничего, кроме нового поворота, еще одного отрезка, еще одной секунды вырванной зубами свободы… Приглушенная сирена сзади резанула воздух, в зеркалах засверкали мигалки, и Джеффри разочарованно застонал. Он не собирался скрываться от погони, но и тормозить не хотел, потому снова ускорился. Наверняка на пустом выезде это выглядело довольно дерзко, но он любил провоцировать. Машина ДПС рванула следом, слух уловил крякающее «Водитель черного «BMW», остановитесь у обочины!», констатирующее удручающую скоротечность свободы и всех прочих радостей в жизни. И все же удача порой была к нему благосклонна, и вечер еще мог продолжиться очень даже приятно в компании какого-нибудь молодого симпатичного офицера?.. Заинтригованный, Джеффри резко сбросил скорость, повел вправо и аккуратно, как ему показалось, припарковался у обочины. Минуту спустя ему в окно постучало чудо — юноша ангельской наружности, высокий, стройный, голубоглазый, как дар небес за все перенесенные страдания, его личная райская гурия… Одной вполне хватило бы, остальных…Семьдесят одну не надо, ну или надо, но позже. Он опустил стекло и устроил локоть на двери, расплывшись в довольной, томной улыбке. — Лейтена-ант, — разглядев погоны, он вздохнул мечтательно. — Какой вы красивый. Вам так идет форма. Гурия молча оглядела его, оглянулась со странным смешком, представилась и потребовала документы. — Вы за мной так долго ехали, потому что хотели спросить номерок? — обрадовался он. — Да, водительского удостоверения, — парень ему попался понятливый. — Вы проехали на запрещающий сигнал светофора, превысили установленную скорость и не выполнили требование об остановке. Так что будьте благоразумны и предъявите документы. — Может, это я так флиртовал… — Документы, — повторил лейтенант, уже без улыбки. — Удостоверение, регистрацию, полис. — Вы не подумайте, — Джеффри рассеянно полез в клатч, чтобы отодрать обложку от телефона. — Я очень опытный водитель. Просто сегодня бес попутал… Попутал меня с какой-то смазливой сучкой… И я решил немного развеяться… Культурно отдохнуть… Реализовать творческий потенциал… — На красный? И под сто пятьдесят на выезде? — Это была художественная импровизация. Упс… Почувствовав дискомфортный позыв в желудке и следом пищеводе, он едва успел протянуть права, открыть дверь и предусмотрительно поднять руки, прежде чем наклонился и исторг изрядную часть выпитого под ноги отскочившему полицейскому. — Неловко получилось, — отдышавшись, он различил в рвоте не до конца переваренные черные куски печенья «Орео» — все, что употребил за день. — Я отпущу вас, печенеги, но помните наш уговор… — Отпустить не получится, — возразил офицер. — Сможете выйти из машины? — Я все смогу… — Джеффри ухватился руками за дверь, чтобы выпрямиться. — Например, упасть… Прямо в ваши жаркие объятия… Но вы же меня поймаете?.. — Уже поймали. Вы в состоянии алкогольного опьянения. — Неужели?.. Ай, жопа к сиденью прилипла… И не только она… — Руки держим так, чтобы я их видел. От медицинского освидетельствования отказываетесь? — А если соглашусь, вы поедете со мной? — он постарался переступить лужу, но не удержал равновесие и вынужденно улегся спиной на заднюю дверь. — Обязательно. Напарник лейтенанта, осматривающий машину, тихо фыркнул, глядя, как тот тщетно пытается развернуть нарушителя лицом к автомобилю. — Руки за спину, — процедил он сквозь зубы, пытаясь защелкнуть наручники. — У-у, как горячо, — Джеффри снова разулыбался, почувствовав задом тепло его бедер. — Люблю игры с подчинением… Я обещаю быть послушным мальчиком, офицер. А вы их потом снимете? А то у меня еще планы… — Ваши планы — протокол, освидетельствование, возможно, суд. — Вы меня прямо арестовываете? — спросил он с почти детским удивлением. — Как опасного злодея? — Задерживаем. — Я совсем не опасный, о нет, я как… Минет с резинкой. Даже беляш с вокзала опасней, он убил больше людей. Осторожнее с этим шифоном, офицер, он из Франции… А знаете, что еще из Франции?.. Минет… Поцелуи… И гильотина. Звучит, как трагедия в трех актах… — Чисто, — к ним подошел второй полицейский. — Документы в порядке, но не на него. — Вызывай эвакуатор. Чья машина? — обратился первый к Джеффри, стараясь направить его в сторону патрульного автомобиля. — О-очень близкого друга… — Фамилия друга? — Амиров. Вы не подумайте, я не угонщик, я все оплатил натурой. Не интересует бартер?.. — запнувшись о собственный расшнурованный ботинок, он злонамеренно даже не попытался удержать равновесие и повалился на лейтенанта, вынужденного его ловить. — У меня есть справки… Что я вылечил сифак… — Вы еще штраф за занятие проституцией хотите?— парень как будто с трудом сдерживал смех. — То, что я блядь, не значит, что я проститутка, — Джеффри уставился на него снизу вверх с земли, улегшись на спину, головой между его ботинок. — Или балерина… Вы не смотрите, что я такой нарядный. Как говорят великие, наличие бурки не освобождает от штукатурки… Тот снова попытался его поднять, но согнулся от смеха, уперевшись руками в колени, затем подозвал напарника. Вдвоем они поставили Джеффри на ноги, аккуратно подвели к патрульной машине, усадили на заднее сиденье, придержав голову, и даже пристегнули ремнем. Дверь захлопнулась, и от пропитавших салон запахов бензина и ароматизатора-елочки он снова почувствовал рвотный позыв. Подъехавший вскоре мигающий огнями эвакуатор ситуацию только усугубил. — Водички можно? — скривился он, когда патрульные уселись спереди. — Только не блевать в машине, — напарник симпатичного лейтенанта подержал для него бутылку с остатками минералки. — Вот вас называют мусора, — Джеффри откинулся на сиденье, стараясь устроить руки поудобнее. — А для меня вы не мусор, офицер. Для меня вы муза. Музор, хе-хе… — Это уже тянет на штраф, — фыркнул тот. В отделении, дыхнувшем в лицо хлорным ветерком, где больше не было выбора ни в чем, кроме согласия или отказа надеть вонючие казенные штаны, его охватило ощущение, что он наконец очутился там, где может нормально отдохнуть. Мирно прилечь на холодной металлической скамейке и уснуть без снов, погрузиться в холодный покой, без тревог, потерь и никогда не уходящей тоски. Только один звонок… Нет, не Гюзель. Чтобы услышать еще разок тот пробирающий до спинного мозга голос и с чистой совестью сдохнуть уже наконец. Сколько можно зря тратить кислород?