Of All The Love Stories

Продрогшие голуби, извечные надзиратели Апраксина двора, жались к стенам над оконными карнизами, теснились, нахохлившись, на кромках старых крыш и водосточных желобах так плотно, что издали напоминали потревоженную ветром облетающую листву. Сизые кроны шевелились, вздыхали и распадались на сотни крыльев — несколько птиц срывались вниз, и остальные, помедлив, планировали следом, группами или по одной, словно подчиняясь неслышному приказу… И вдруг все взмывали высоко в небо, чтобы несколько раз обогнуть тупиковую улицу и снова осесть, увенчивая здания неровными коронами. Рахиль в нерешительности наблюдала за ними из-под жестяного навеса, проросшего в стену кованой виноградной лозой, пока нарастающий ливень затягивал переулок серебристой занавесью. Чья-та низкая, почти цокольная парадная дышала ей в спину мокрым кирпичом, жидкостью для розжига, сладкой свежей выпечкой и чем-то прокисшим с рынка. Она старалась плотнее запахнуть полы куртки, пряча в них бумажный сверток со свежей пахлавой, и посмеивалась, что надо было обзавестись красной кепкой, знай она заранее, что «бабушка» Ахмад отправит ее в волчье логово с гостинцем. Следовало ускориться, но дождь все барабанил по козырьку, отрезая ее от намеченного пути — с взбитой непогодами шапкой кудрей она и так чувствовала себя слишком заметной, и показываться перед незнакомыми людьми, от которых зависело столь многое, в облике жалкой вымокшей вороны отчаянно не хотелось. Искомое здание из потемневшего от времени кирпича, украшенное мутными арочными окнами и высокой трубой, смотрелось бы уместнее на промышленной окраине Лондона или на антикварной открытке. Чужеродное для петербургских закоулков, оно не походило на автомастерскую — скорее на старинную пожарную часть или заброшенную фабрику, где когда-то собирали велосипеды или граммофоны, а теперь позабыли вовсе о былом ее предназначении. Ни вывесок, ни указателей; если бы не подсказка Ахмада о граффити — бордовой композиции, распадающейся на абстрактные пятна слева от двери под потускневшей лампой, — Рахиль прошла бы мимо, вовсе не заметив этого места. Она остановилась на секунду, выдохнула нервно и робко постучала, однако ответа не последовало. Дверь на пробу оказалась не заперта, она толкнула ее осторожно и на секунду замерла в темноте. Внутри было тихо и гулко, будто в сюрреалистичном сне с искаженными пугающими пространствами: длинный коридор-галерея арками уходил далеко вглубь, по бокам зияли небольшие открытые отсеки мастерских, где на столах тускло поблескивали в проступающем полумраке инструменты. Посередине тянулись металлические рельсы, исчезающие в глубине здания, в конце этого туннеля горел слабый свет и слышалась музыка — глухая, будто пробивающаяся сквозь толщу воды. Осмотревшись внимательнее, Рахиль догадалась, что то ли вошла не с той стороны, то ли Ахмад сознательно отправил ее черным ходом: она увидела тыл здания, тогда как вывески и ворота для машин, очевидно, должны были располагаться на фасадной части, с заездом с улицы. Она неосознанно старалась ступать тише, направившись на звук, обошла приподнятый на подъемнике черный «Порше 911», пробралась мимо высоких гаражных дверей с матовыми стеклами, оглядела с уважением ухоженный «Мерседес» восьмидесятых или девяностых годов, будто только добавивший кинематографичной атмосферы развернувшейся перед ее глазами картине… Обнаружила за ним слегка подбитую новую «Корсу», комически случайную и чужую в этой эклектике эпох. Вернулась полюбоваться глянцевым родстером, удивляясь отстраненно, отчего не заперта дверь позади, кто угодно ведь может зайти с улицы и натворить дел... Угнать — не угнал бы, но сковырнуть шильдик, например? Чем ближе она подходила, тем острее цеплялась за почти утраченные воспоминания знакомая смесь запахов — сварка, солидол, масло, нагретый металл, — и вместе с ней нарастала музыка, что-то тянущееся, с арабскими интонациями, будто голосом исполнитель выводил в воздухе сложнейшую вязь узоров. Не иначе как сам искомый Алик подпевал ему во все легкие, явно уверенный, что никто его не слышит, и потому не стеснялся разойтись. Голосом он обладал сильным и приятным, с легкой небрежностью к точности — слуха хватало ровно настолько, чтобы это не мешало, но даже придавало исполнению живости. Он не всегда попадал в ноты, выдумывал слова и не улавливал четвертей, но выводил вокализы с каким-то упрямым удовольствием, будто спорил с профессионалом и все равно выигрывал. Возился он в небольшой, утопленной в пол мастерской, куда вела винтовая лестница с коваными перилами, почти декоративными, как в старых коммуналках с торчащими прямо из лепнины пугающими пучками проводов, где былая изысканность давно не совпадала с новым назначением. Внизу рядами ютились металлические столы, инструменты, резкий запах химии и краски мешался с теплой пылью гаража, само пространство со стороны выглядело как логистический хаос, но наверняка имело свою внутреннюю логику, как будто хозяин этого беспорядка властвовал над ним и знал точное расположение каждой детали. Рахиль остановилась на небольшом металлическом балкончике у начала лестницы, засмотревшись на рельефные плечи и спину под светлой тканью чуть влажной от работы облегающей футболки с длинными рукавами. Куртка лежала рядом на столе, в то время как Алик слегка пританцовывал в темно-красном, расстегнутом наполовину комбинезоне, будто не считал нужным защищаться от холода, пока был занят делом. Замечтавшись, она разглядывала его достаточно долго, чтобы он наконец почувствовал на себе взгляд — или заметил боковым зрением возвышающуюся над лестницей черную тень. Вздрогнул, обернулся и поднял на нее глаза, сперва удивленные, но почти сразу наполнившиеся вспыхнувшей бенгальским огнем радостью — неозвученным приглашением в закрытое от посторонних, личное маленькое царство, наполненное структурированным беспорядком, заводной музыкой и праздничными фейерверками сварки. — Алик?.. — она уточнила на всякий случай. — Ас-саляму алейкум, я от Ахмада. Вернее, он сказал, что здесь можно… Он легко взбежал по лестнице, на ходу обтирая ладонь о тряпку, как будто узнал ее сразу — с прошлой встречи в шаверме, «У Рафика», когда она поперхнулась и закашлялась в ответ на его улыбку. — Я ни от чего не отвлекаю?.. — Нет-нет, конечно! — он протянул руку для пожатия. — Салам и добро пожаловать, раз от Ахмада — поможем чем сможем… — А ты один тут? — Так воскресенье, все гуляют, — он оглянулся в сторону машин. — У меня просто вон, «Поршак» без очереди попросился. Пушка машина, что за аппарат!.. — Красавец… — Если б у меня такая была, я б ее под окнами поставил и шторы вообще не закрывал никогда. А салон какой, вообще тема!.. Кожа, кайф. Потом спущу, покажу, — он говорил быстро, тепло и живо, не оставляя пауз для неловкости. — Как сам, как жизнь, как доехал? — Нормально, спасибо, — она на секунду задержала взгляд на уходящих в темноту рельсах, пытаясь вспомнить, зачем вообще сюда пришла. — Я пешком, на самом деле… — Поломался? Эвакуатор нужен? — Нет. По другому вопросу, — она сделала вид, что пишет на ладони. — А… Пойдем, — более ничего не уточняя, он приобнял ее за плечи и мягко провел вглубь мастерской, к незаметной двери за подъемником. Небольшой кабинет оказался чем-то вроде универсального убежища, вместившего в себя самые разные сферы быта, работы и досуга. У длинной стены стоял старый кожаный диван, зачем-то укрытый пушистым ковром, с низким, но крепким столом из деревянного массива, напротив висела плазма, под ней ютились на широкой тумбе игровая консоль и потертая дарбука, дальний угол занял аккуратный, по-домашнему уютный островок: чай, кофе, сахар, бабушкины швейные коробки с печеньем, стеклянная банка с конфетами, батарея кружек на доске с крюками, прибитой чуть выше, над некоторыми стикеры с именами. С противоположной стороны от входа, у окна из стеклянных кирпичей, проходила граница другой функциональной зоны с заваленным бумагами столом, шкафами и полками, набитыми всевозможными папками и документами, где на порядок не намекало ничто, и одно неосторожное движение могло обрушить всю конструкцию разом. Рахиль поймала себя на мысли, что именно так и должно выглядеть почти идеальное место, где легко спрятать что-то не совсем законное, надежно утопленное под грудой макулатуры. Алик усадил ее на диван, предложил выбрать напиток, плеснул воды в кофемашину, завозился с чашками, не переставая напевать и пританцовывать под доносящуюся из-за двери задорную песню, и вскоре комнату заполнил запах крепкого кофе. Он высыпал печенье в вазу, вскрыв сразу несколько упаковок, вывалил поверх конфет и поставил угощение перед ней на стол, заставив смутиться и вспомнить наконец о несчастном свертке с пахлавой. — У тебя как, с делами все нормально? — спросил он осторожно, присев рядом. — Да, — она уставилась на свое отражение в черной жидкости, согревая ладони о самую китчевую кружку из его коллекции. — Я законопослушный человек. — Поссорился с кем-то? — Можно и так сказать. — Бизнес, долги? — С братом, — она порывисто вздохнула, мельком поймав его вопросительный взгляд. — Будет искать через знакомых в органах. — Угрожал? — Нет, он… Сразу действует. На пару бесконечных секунд в комнате повисла тишина. Рахиль взглянула на него с усталой полуулыбкой, наклонив голову в сомнении, не приняла ли ошибочно его дружелюбие и гостеприимство за личный интерес. Почему-то по пути на Мойку она рассчитывала, что этот человек, с большой вероятностью разделяющий ее природу, войдет в положение и предложит какое-нибудь решение, о котором она ввиду ограниченности опыта не догадывалась. — Жениться не думал? — Алик задал вроде бы резонный в контексте ситуации, но давно набивший оскомину вопрос. — Я пойду, наверное, — подавив нарастающую злость, она аккуратно поставила кружку и попыталась подняться. — Все в порядке, прости за беспокойство. — Да подожди ты, — он взял ее за руки и усадил обратно. — Я к тому, что это проще, чем всю жизнь так… — Мне тридцать один, если бы это было проще или хотя бы возможно, я бы уже давно… — Сколько?!.. — он округлил глаза изумленно. — Ва, что делается… Ты яблоки молодости нашел? Сам вырастил? Приношу глубокие извинения! Я думал, ты мой ровесник или младше, такое лицо нежное… — Надо сделать так, чтобы он не выследил по бумагам, — Рахиль проигнорировала комплимент, не готовая выслушивать наставления от первого встречного. — Сделаем, — он сжал ее колено обнадеживающе. — Полностью исчезнуть сейчас трудно. Чудес не бывает, сам понимаешь… — Я не преступник. Ничего не крал, никого не обидел. Хотя ты, наверно, много раз это слышал… — Достаточно, чтобы видеть, когда заливают. — Мне просто нужна регистрация. И работа. Я ничего не… — Да знаю, — мягко перебил Алик. — За тебя поручился Ахмад, а он редко за кого просит. На след пока не вышли? — Нет. — Если твой брат серьезный человек, это вопрос времени. — Я нигде бумаги не свечу. — Это хорошо, — подсев чуть ближе, он погладил ее по спине. — Спокойно, родной. Все устроим. — Новые?.. — она недоверчиво покосилась на его кисть, все еще лежащую на ее колене. — Нет, зачем? Просто попросим хороших людей чуточку подправить то, что есть, — он поднялся и прошел к шкафу, откуда достал блокнот и ручку. — Имя? — Настоящее или?.. — Начнем с настоящего. Один краткий допрос спустя Рахиль почувствовала себя выпотрошенной, как пациент на вскрытии, и вместе с тем несколько ободренной, но также озаботилась иной стороной вопроса: — Сколько я тебе должен? — она постаралась никак не показать мимикой или голосом, что шанс наконец выйти из статуса нелегала в собственной стране, скорее всего, лишит ее возможности заплатить за жилье в следующем месяце. — Потом, — он отмахнулся, опустив глаза в неожиданном стеснении. — Я еще ничего не сделал. Нахмурившись, она констатировала, что так будет даже сложнее определить, какие суммы отложить и как вообще в ее условиях управиться с иссякающим с пугающей быстротой бюджетом. В конце концов, она временно могла аккуратно вернуться к частному преподаванию, если составить объявление с особой осторожностью и личное высылать только по запросу… Когда Алик отказался от денег в третий раз, она начала подозревать в нем особого характера симпатию, от которой испытывала смешанные чувства. С одной стороны, встреться они в иных обстоятельствах, она бы ответила взаимностью незамедлительно, он действительно как мужчина был во всех отношениях привлекательным. С другой… Слишком близкие к губам улыбки, поглаживания по пояснице, прикосновения к предплечью и бедрам — все это рождало легкий дискомфорт вероятным ожиданием какого-то действия заместо оплаты. Почти оскорбительным. Она поспешно засобиралась, всерьез опасаясь, что, если беседа продолжится в том же духе, она неминуемо оскорбит его сама каким-нибудь саркастичным комментарием вроде прейскуранта на интим-услуги, в рамках которого он ей еще останется должен. Он плелся за ней до самых ворот в легкой растерянности, продолжая непрерывно улыбаться и уговаривать задержаться немного, раз уж такой ливень на дворе, затем предложил подвезти куда нужно, искренне изумившись отказу, а после вдруг окликнул, выбежал под дождь и догнал на выезде, ухватив за плечо. — Эй! Я это!.. Что хотел… — напряженное лицо намекало, что причину он изо всех сил старательно выискивал на ходу. — Ты сказал, работа нужна. Раз у тебя «С» категория, значит, хорошо водишь, да?.. Ты зайди сейчас к Ахмаду, там у него таксисты зависают, как раз обед. Я тебе пока все сделаю красиво, пройдет время, ты пока спроси у них. Там тоже свои, оформить могут по-тихому. Никуда дальше не пойдет. Она все-таки не удержала ответной улыбки, но не из-за обещанных перспектив, а почти неосознанно, на долгие секунды залюбовавшись им на холодном дневном свету. Крупные капли превращали аккуратные, убранные набок густые волосы в жесткие блестящие иглы, огибали дорожками подбритые виски, впалые щеки и угловатые скулы, повисали на бровях, густых, как насурьмленных, ресницах и короткой ухоженной бородке, капали с аккуратного носа с небольшой горбинкой, с непрерывно растянутых в приязни полных губ, не прячущих на зависть ровные, образцового оттенка зубы — прямо в ворот когда-то белой футболки, в завораживающе глубокую ямку между ключиц. Светлая ткань вымокла и хвастливо обтянула каждый мускул на плечах, руках и груди, и он очевидно об этом догадывался, слегка гарцуя. Стоял не полубоком, плечом к плечу, как друг или брат, что обыкновенно делали другие, «традиционные», но напротив, на расстоянии каких-то десяти сантиметров, пристойном только для близкой родни или добрых приятелей-стариков. Смотрел в глаза, прямо, почти не моргая, без страха, даже с вызовом, без слов стараясь продемонстрировать, что достоин ее внимания больше, чем кто угодно в этом чужом, насквозь вымокшем городе, готов загородить собой от преследователей, взять под крыло, не глядя, что молод… Сколько ему? Двадцать? Двадцать два? Испугавшись своих мыслей, она нахмурилась и только кивнула с благодарностью — в конце концов, Рома тоже поначалу на волне новизны, оптимизма и эйфории казался тем, кто выделял ее, принимал в аутентичном виде, относился иначе… А затем вдруг протолкнул на ее место подругу, отряхнувшись от Рахиль, как от пыли. — Ты приходи, если что, — Алик спохватился, когда она сделала шаг назад. — Если какие проблемы с машиной, все сделаем по высшему разряду. — Спасибо, — она не стала уточнять, что с ее материальным положении о машинах еще долго не зайдет речь. — Я зайду. Лаконичное обещание заставило темные глаза напротив заискриться от воодушевления. Она оглянулась по сторонам опасливо, чуть попятившись, но непрекращающийся ливень обеспечил им уединение в и без того укрытом глухими стенами проезде. Кивнув, она волевым усилием развернулась и устремилась в обратный путь, невольно охваченная сладкими, до сих пор обжигающими изнутри, тяготящими воспоминаниями о случайных встречах при свете дня с ее трогательным, растерянным Исмаилом. Алик напоминал его внешне, но казался чуть проще, приземленнее — открытый и неадекватно для своего положения жизнелюбивый, он не обладал той молчаливой, гордой статью, очаровывающей скромностью, бесстрашно-покровительственным взглядом и наивной до боли и умиления душой, почти детской по чистоте и бескорыстности. И все же они нередко так же топтались, не решаясь разойтись при случайной встрече, улыбались друг другу едва заметно в смущении от тайной радости, здоровались и прощались короткими кивками — верх дозволенной близости. — Ух, какая мокрая кура! — захлопотал Ахмад, возмущенно понаблюдав с чередой недовольных жестов, как она перед входом сняла и выжала легкую осеннюю куртку. — Болеть хочешь опять? Я тебя Лизе сдам, она горчичников наставит, микстуры этой гадостной в глотку зальет, и ты больше никогда у меня болеть не захочешь, йа-Алла… Зонты для слабаков, да? Настоящие мужчины помирают с честью, от температуры сорок пять… А чего не босиком, чтоб до конца страдать? Ты б еще в Неву нырнул, вдруг пойдешь, как Иса, да?.. Плыви сюда… Продолжая поносить ее по-арабски, он снял с себя пиджак — коричневый, судя по подкладке, от «Луи Виттон», — и накинул ей на плечи. — Да мне не холодно, — она попыталась вернуть его, но Ахмад заартачился упрямо: — Бери, ахи, ты человек безответственный, сам не купишь, не смотри на все эти значки, это жена в комиссионке нашла и перешила, но он мне на животе не сходится, и не сойдется, я покушать люблю… — Спасибо, родной, — она закуталась поплотнее в шерстяную ткань, признавая мысленно, как приятно плечам и спине от чужого тепла. — Я с тобой век не расплачусь. — Ума прибавишь и тем расплатишься, — отмахнулся он скромно. — А чего ты не отдыхаешь в выходной? — Лиза к подруге уехала на шашлыки, а там такая болтушка, у меня от нее потом в голове как башня от церкви, бум-м, дзин-нь… Ну, рассказывай? Сколько взял? Только не ври старому Ахмаду… — Нисколько, — послушалась Рахиль. — Сказал, после сочтемся. — Серьезно? — черные брови взлетели недоверчиво. — Ему ж самому перед боссом отвечать, что у него за интерес? Ты ему что сказал? В бизнес инвестировать обещал? На сестре женить? — Ничего, — она пожала плечами, разделяя его удивление. — Только что ты его посоветовал, и все. Ахмад прищурился подозрительно, помолчал, затем глубоко вздохнул в демонстративной тоске и вскинул руки как перед отчаянной молитвой. — Может, я выгляжу настолько плохо, — Рахиль засмеялась смущенно в попытке увести внимание, хотя чуяла, что он в курсе, в чем может крыться настоящая причина. — И он это от жалости. — Да вот как раз не плохо ты выглядишь, — он огладил бороду скептически. — Ты с ним осторожно, лишнего не болтай, не улыбайся много ему… Она невольно расплылась в широкой улыбке и опустила глаза. — Уф-ф, шайтан с тобой! — он резко замахал на нее. — Стоит, скалится, волчара позорный… У-у, молодежь… Эти ваши нравы… Иди сюда, дай накормлю, может, мозги от голода засохли. Этот Алик-шакалик… Как шакал, в курятник залез, всех курей перепортил… — Ну так их же все равно на гриль… — Покукарекай мне еще, — смерив ее строгим взглядом, он принялся сердито кидать овощи на распахнутый хлеб. — Хочешь про петухов шутить, иди к своим, где телефоны ремонтируют, и там шути… И про вертел тоже. Мерзавца два… Посмеиваясь над тем, как он ругается себе под нос и все равно накладывает ей побольше мяса, она присела за столик от легкого головокружения, вызванного внезапным осознанием — он все понял, может, уже давно, или сразу знал, если Лиза была откровенней, чем следовало. И не прогонял. Не брезговал делить пищу, дарить одежду, принимать у себя, а если и злился, то скорее показательно, чем от сердца. Ворчал по-отечески, но в глазах не мелькало осуждения — только опасение, что оба дурные и вполне способны по дурости себе и друг другу навредить. — Увижу, что хулиганите поблизости, вот такую ветку возьму, — он развел руками, поставив перед ней обед. — И всыплю обоим, чтоб искры из глаз! — Ты так говоришь, как будто я твой сын и сказал тебе, что собираюсь поступать в художку, — прожевав, заметила она весело. — От художников польза есть какая-то, — сурово возразил он, затем наклонился и зашептал взволнованно: — Скажи, он же это тебе не за?.. — Нет! — она замотала головой испуганно. — Зачем ты так?.. — Ну и что, мне теперь тебя как дочь охранять? — талантом кричать шепотом он обладал выдающимся. — Вот дурной, а?! Нет бы подальше кого… Ой, Аллах не щадит бедного старика, что я ему сделал?.. — Ахмад, — позвала она позже, натягивая подсохшую куртку в надежде успеть дойти до острова, пока небеса не разродятся новым водопадом. — А мне можно к тебе снова приходить? — А кто тебе свежую лафу завернет? — всплеснул тот руками эмоционально. — Тот мерзавец на углу? У которого на вертеле одни жилы… Ну что ты смотришь, грустный такой? Если этот шакалик тебя обидит, сразу ко мне, понял? Попытка укрыться на полпути к Васильевскому в «Перекрестке» результата не принесла, и в своей комнате ей пришлось торопливо переодеться, подскакивая от холода, а после выжимать над раковиной в ванной не только куртку, но всю одежду, включая белье. Тем не менее, эйфорическое опьянение неожиданным принятием не отпускало Рахиль до самой ночи, повергая в слезливо-мечтательные размышления о высоком и низменном, общепринятом и маргинальном, восхваляемом и порицаемом… Ахмад в ее восприятии и прежде был своего рода уникумом — живучим видом адаптирующегося к переменам арабского философа, который давно понял, что мир безнадежно сошел с ума, и ничему более не удивлялся, принимая чужую инаковость как неизбежное разнообразие щедрого на сюрпризы бытия. Рахиль же его открытое для нее сердце ненадолго сшибло с ног, как первый в истории и оставляющий глубокий отпечаток в душе опыт открытого признания без неминуемого остракизма. Не говоря об обещании вступиться в случае обиды, как за дитя. Она бездумно глядела на дождь, укутавшись в одеяло в своем эркерном кресле, пыталась читать с экрана ноутбука Достоевского по примеру загадочной Эстер, образ которой все никак не шел из головы, раздражалась от витиеватых словесных нагромождений, вспоминала о ее мягких губах и инфернальной улыбке, терла усталые от старой матрицы глаза, горячо сожалела, что не ринулась за ней в ночи и не спросила номера, согревалась неиссякаемым чаем с уже тремя пакетиками, куда периодически подливала кипятка… Благодарила ее за шанс так скоро и так безболезненно отпустить и развеять не оформившиеся чувства к Роме, его — за веру в ее способность к роли творца, в том или ином ключе, себя — за смелость отправить за сутки семнадцать писем с резюме после ряда бьющих по самооценке отказов. С Ромой — этим забавным, скрытным парнем, разбередившим ее эмоции, — чувственный союз изначально был невозможен; с Аликом ситуация складывалась радикально иначе, всем собой он отчаянно старался просигналить, что готов, желает, не страшится преград и не станет возражать, повтори она недавний подвиг Эстер, предварительно затолкав его в одну из темных ниш мастерской. Мысленный образ его широкой белозубой улыбки почему-то провоцировал у Рахиль ответную, сконфуженную и непроходящую — не то от глуповатого восторга, не то потому, что он и вправду показался ей замечательно сложенным и объективно красивым, как физический гибрид двух ее главных любовей, взявший от обоих самое лучшее. Разница в возрасте, может, вызвала бы некоторые сомнения, не будь и Исмаил младшее ее почти на десяток лет. — Ему около двадцати на вид, я вроде помню себя в этом возрасте, но все равно смешно, — делилась она с Соней, когда та заглянула к ней в ночи после смены для совместного позднего ужина. — Я как бы… Сейчас постфактум прокручиваю задом наперед весь наш разговор и прекрасно понимаю, о чем он думал. Лицо такое одухотворенное, знаешь… Как будто говорит — мне дадут, мне дадут, мне точно сегодня дадут… — И не дали? — ужаснулась та, ссыпая ей в тарелку побольше макарон. — Пришлось немного обломать на этот раз, — повинилась Рахиль смешливо. — Ой динамщица-а, нахалка жесткосердная-я, — хихикала подруга, тщетно пытаясь отыскать в социальных сетях обсуждаемую персону. — Ну тебе самой кавалер-то хоть приглянулся? Дала бы? — Вот так сразу — нет, конечно, — она фыркнула, стушевавшись при мысли о ласковой Эстер. — Я обычно долго к людям привыкаю. — Ну вот сколько у тебя проходит от первой свиданочки до горизонтальных танцулек? Средне по палате. — Не знаю даже. У меня было всего два… Как это сказать… Бойфренда в жизни, с первым… Если формально, то почти четыре года. Со вторым около полугода. — Встречалась? — Нет, встречались четырнадцать и два. Я имею в виду, сколько ждали, чтобы… Ну… — Ты когда успела? — подвисла Соня, считая годы в уме. — Параллельно, что ли? В любом случае, фу-фу, скромница какая… Наши мужички такие сроки не выдерживают. — Так он не ваш, он наш. — То есть новостей о бурных ночах в ближайшие годик-другой не ждать? Или ты в обратной прогрессии пилишь? Делим полгода на восемь… Выходит ровно три недели! Что логично, согласись, ты уже девочка взрослая, часики тикают, нельзя в таком солидном возрасте мальчиков мурыжить, а то у кого-нибудь из вас простатит раньше срока в заднюю дверцу постучит такой, здравствуйте, вы не ждали, а я пришел, буду портить вам сношеньица… Так… Три недели, это двенадцатого ноября получается. Ножки побреешь, трусы покрасивше натянешь, я тебе принесу свечек вкусных. Только диваном не скрипите сильно, а то Василиса Михайловна еще вломится и надает веником по жопе обоим. — А зачем свечки? — расхохоталась Рахиль. — Держать? — А чтоб суженый не нюхал нашу плесень. Но могу и подержать, хотя с этим лучше к Ксюшеньке, — вздохнула она меланхолично. — Это она у нас, прелестница, чтоб ее за дредину, пытается догнать и обогнать Сорокина по части ебли задорной, лазоревой… Ты читала? — Нет, я боюсь. — И правильно, нервишки целее. Вон, Алишка зачла и вконец ебанулась… Слово за слово Рахиль рассказала ей об абсурдной, на первый взгляд, идее Алика с полулегальной работой в такси и поразилась деятельному интересу подруги, прежде последовательно настаивающей, что она обязана реализовать себя в музыке, иначе зачем было вообще приезжать в такой креативный город, как Питер? До сих пор Соня сама скрупулезно шерстила сеть в поисках интересных объявлений о прослушиваниях, всевозможных ансамблях, вакансиях композиторов или концертмейстеров, утверждала, что место уборщицы в Мариинке — не лучший старт, если Рахиль не желает удариться в скучнейшую классику… А теперь вдруг поддержала такую перипетию. — Ну гляди, яхонтовая моя, как Ксюшенька говорит… В школу ты не хочешь, хотя варики есть, к бюджетникам не хочешь, к цыганам тебя не возьмут, в переходе играть не хочешь, в рестик тоже… А в таксишке ты каждый день разных интересных типов встречаешь, — рассуждала она, жестикулируя в манере Литвиновой. — Знаешь, как прошаренные мадмуазельки делают? Идут в рестики подороже пить кофеек, чтоб их местные мужички при средствах подбирали и на яхты, на виллы, на курорты. Ты у меня дамочка видная и будешь еще хитрее. Не успеешь моргнуть, и ты концертмейстер в Михайловском… Схема такая: нарезаешь кругалики вокруг театров в вечера всяких там премьер, мы тебя заранее приоденем, причешем, будешь богинюшка вся из себя, авось понравится кто, и ты его под шумок прямо с парадной… — Украду? — Соблазнишь, как фам-фаталь. Ну или вот, — она достала смартфон и продемонстрировала экран. — Нашла сегодня козырное местечко, ни больше, ни меньше. В колонию-поселение требуется музыкальный педагог. Интересно, что они там делают… — Отлично, как раз выбор парней на любой вкус, — прыснула Рахиль нервно. — И все мыслят нестандартно. А в таксишке дадут машину? — оживилась Соня. — Ты тогда будешь не просто Рахиль, а праматерь Рахиль, серьезная леди на своих колесах, это тебе не хуем груши околачивать… Еще с неделю Рахиль тешила себя пустыми надеждами и с двойным усердием откликалась на все объявления, подходящие и не слишком, в другом конце города и даже в пригородах, подправила резюме, скрупулезно перечислила все свои регалии, образование, многолетний опыт… Ничто не продвигалось дальше телефонных бесед, и без рекомендаций и связей ей либо вежливо отказывали, либо вовсе не удосуживались ответить. День оплаты комнаты все близился, давя на плечи грузом отупляющей тревожности, и совет Алика постепенно переставал казаться таким уж обидным. Из таксопарка ей позвонили в тот же день, как она подсела за обедом к будущим коллегам, непринужденно с ними разговорившись. Стеснение, прежде привычное, в их интернациональной компании улетучилось почти мгновенно: она с легкой завистью глядела, с каким уважением и братским участием те относятся друг другу, слушают, не перебивая, вместе смеются и негодуют — будь то осевший ливанец, обаятельный таджик, интеллигентный киргиз, добряк-беларус с набитыми перстнями на пальцах, юморной афганец… Кроме разве что Назира, который никогда с ними не обедал и которого дружелюбный руководитель — уважаемого возраста черноглазый господин откуда-то из-под Умани, не задавший Рахиль ни одного неудобного вопроса, — отрядил провести для нового работника небольшой инструктаж, прокатив вместо смены по всем ключевым точкам в центре города. — Он все покажет. Где нормальные заправки, где девочки, свои заведения, аварийные места в дождь или гололед, — пояснил он терпеливо. — Спрашивай обо всем, не стесняйся, у него или потом по рации, ребята подскажут всегда. У нас в коллективе принцип взаимопомощи. Чем мы слаженнее, тем лучше и безопаснее для всех. Назир с первого взгляда показался ей немного жутким и дерганым, как диковатое существо неопределенного вида и пола. При свете потолочной лампы салона в вечерних сумерках он напоминал возрастную светскую львицу, не вылезающую из кабинета пластической хирургии — в первую очередь очевидно девическим лицом с явно вколотыми губами, подрезанным носом и слишком гладкой, будто отретушированной кожей без малейших признаков воспалений, раздражений или хотя бы выступившей к вечеру щетины. При том имел перманентно хмурое лицо и чуть агрессивный вид, а также упрямо не скидывал с кепки капюшона, из которого время от времени выбивался длинный русый хвост. Рахиль не была уверена, в какую категорию его причислить — к обыкновенным женственным гомосексуалам или к сменившим пол персонам… С какого на какой, сказать ей было еще сложнее, тем не менее, она в первые минуты совместной поездки ощутила такой прилив адреналинового восторга, что не находилась со словами, а после долго не могла придумать, как завести и углубить разговор. — Не представляю, почему меня так легко приняли, — она старалась не пялиться на него слишком откровенно. — Кадровый голод, — бросил он нехотя, не поворачивая к ней головы. — Пристегнись, или я тебя выкину. Голос, глухой и низкий, однозначно принадлежал мужчине, из чего она сделала робкое предложение, что они, как выразилась бы Эстер, одной породы. Подсмотрев в офисе имя и фамилию, она ожидала повстречать какого-нибудь добродушного казаха или узбека, но ясно звучащие и до дрожи родные интонации и характерные речевые конструкции раз за разом побуждали ее аккуратно прощупывать почву: — Ты так хорошо город знаешь… Здесь родился? — Нет, — он скривился на долю секунды. — В другом такси. Если человек просит девочек, везешь на Обводной, где мы сейчас проехали. Если мальчиков, на Моховую, понял? Если говорит, в стриптиз, то на Литейный или Ломоносова. Я покажу, запоминай. — Почему именно туда? — Тебе там сверху накинут, — он посмотрел на нее как на идиотку. — Это официально? — Ты совсем того?.. Из деревни, что ли? — Вообще я в Грозном жил, — она с любопытством проследила за реакцией, но Назир только сильнее нахмурился и замолк, а после заговаривал исключительно по делу. Около часа он катал ее по центру, показывал вывески и входы в заведения, объяснял объездные пути и рассказывал, с кем у таксопарка имеются негласные договора о взаимовыручке. Кто самый охочий до работы и с кем можно делиться заказами, а с кем не стоит, кого звать на разборки, куда звонить вместо неотложки, в каком отделении есть свои, где прощают незаконную парковку, а где могут эвакуировать с законной; где заросли кустами знаки, где машины бьются часто по не поддающимся логике причинам, где работают конкуренты, куда вообще лучше не соваться… Рахиль старательно запоминала, делая краткие пометки на выдранном из тетради листке под его неодобрительными косыми взглядами, и поджидала момент, когда он наконец расслабится в ее присутствии, чтобы попробовать незаметно сменить язык общения. Взяв на пробу заказ, они подхватили у многолюдного в поздний час бара пару подвыпивших парней и направились на север, к одному из общежитий Политеха. Поначалу все шло гладко, пока один из пассажиров в хмельном пылу не рискнул сверкнуть остроумием: — А ты типа че тут? — он просунул голову между передних сидений и уставился на Рахиль. — Жену учишь водить? — Назир, — спокойно позвала она с утрированным акцентом, заметив, как побелели костяшки на руле. — Вези их в лес. — Не, не надо, не надо, — засуетился провокатор. — Извините, мужики, давайте нас просто к подруге… — Он выпил малеха, не обессудьте, — промямлил второй, еле ворочая языком. Потянувшись назад, чтобы выбросить в окно оставшуюся после них на сиденье пачку чипсов, он раздраженно зашипел, затем обратился к Рахиль: — Если тебе попадется моя машина и ты ее засрешь, я тебя на ремни порежу, понял? — На чехол для кресла, — подала она идею полушепотом. — Что сказал? Повтори. — Почему ты такой сердитый, брат? — устав от беспочвенной агрессии, она махнула рукой и перешла на родной язык: — Что я тебе сделал? С минуту они ехали на юг молча, затем Назир заговорил по-русски, как ни в чем не бывало: — Пьяных не подбирай, салон заблюют. Если кто-то блеванет в моем, сам вылизывать будешь. — Хорошо, — она продолжала упрямо. — Погоди, а ты не из?.. — Так! — он перебил ее и резко затормозил у тротуара. — Заканчивай! Я тебе не брат, не лезь ко мне, э?! — Хорошо, — вжав голову в плечи, она пошла ва-банк, надеясь, что в крайнем случае он на нее накричит: — Тогда сестра?.. Старательно состроив максимально невинное и участливое лицо, она на всякий случай приготовилась блокировать удар, однако Назир только уставился на нее нечитаемым взглядом, пожевав губы. В опасливом напряжении не смея смотреть ему в глаза после прямого вопроса, она все еще силилась рассудить: это он считал ее не самое типичное самоощущения и потому испытывал неприязнь? Хотя видок у самого тот еще. Или он — все-таки «он», просто был женщиной в недавнем прошлом, оттого лицо казалось таким необычным? Что объяснило бы многое. Или он только собирается ею стать? Или уже считает себя таковой?.. — Я понимаю тебя, — начала она осторожно. — Я тоже... — Просто рот закрой, хорошо? — выдохнул он, будто в миг лишившись всех сил. — Тут вроде нельзя стоять, — она кивнула на знак, не решаясь дотронуться и не понимая, как поддержать того, кто низко опустил голову и смотрел невидяще на свои руки на коленях, ожесточенно сдирая с ногтей… вроде бы прозрачный лак. — Поехали, где можно? Хочешь, я поведу? Все так же без слов пустив ее за руль, он откинулся в кресле и прикрыл глаза, не проронив ни звука — ни когда она притормозила у ночного ларька, чтобы купить на практически последние деньги печенье и два кофе, ни когда мягко остановилась у пустынной, плохо освещенной части набережной и забрала у него свой бумажный стаканчик. — Если ты здесь для того, чтобы со мной покончить, вперед, мне уже все равно, — пробормотал он без эмоций, отчего она чуть не поперхнулась. — Что? Почему?.. Нет, я не… — только теперь сообразив, как бы сама реагировала на кого-то вроде себя, она медленно округлила глаза от вины и сочувствия. — Ой… Прости, пожалуйста, я не подумал… — Ты, похоже, самый тупой кавказец, который мне попадался, — Назир усмехнулся невесело. — Трудно поспорить, — согласилась она пристыженно. — Я просто… Ужасно рад тебя видеть. И все. Я думал, я один такой остался. Гордый представитель региона. — Какой — такой? — Тупой, очевидно… Ты решил, меня кто-то подослал? Прости, я правда не подумал. — Вряд ли подослали, ты какой-то слишком… Неосторожный. Наивный. Или хороший актер. Ни с одной из характеристик Рахиль бы не согласилась. Весь ее скромный артистизм, накопленный за годы выступлений, рассыпался под натиском упорного нежелания врать, чем всю жизнь вынуждало заниматься окружение, сугубо ввиду собственной безопасности, и отнимало тем весомую долю душевных сил. Осторожность с переездом в Петербург она возвела в абсолют; что касалось наивности — возможно, в словах Назира имелась толика правды. — Твои в бешенстве? — догадалась она, с показательной аккуратностью вскрывая зубами печенье. — Я от брата бегаю. Поэтому тут теперь живу. — Пять братьев, — хмыкнул он. — Три дяди, отец и дед. — Бито, — едва не уронив упаковку и похолодев от ужаса под строгим взглядом, она протянула ему угощение, затем заглушила мотор и погасила свет. — Надо было еды взять, только я чуточку бомж. — В гости не зову, — предупредил Назир резковато. — Не-не, крыша есть, — спохватилась Рахиль. — Просто временные неприятности, но я все потихоньку решаю. Ушел из кафе, потом слишком долго работу искал. Я вообще препод музыки, а таксую для души… Не ожидая, что заезженная шутка так рассмешит спутника, она не сразу поняла, что хохот, похожий на истерический, скорее связан с облегчением, нежели с ее не слишком удачной остротой. — Еды тебе купить? — голос смягчился, наполнившись несмелым участием. — Не надо, это было бы унизительно, — стушевалась она. — Я не знаю, зачем это сказал. Просто нельзя же ныть, это неприлично… А при тебе как будто… Не так стыдно. Несмотря на его минорное молчание, Рахиль все полнее охватывало упоение от того, что удушающее одиночество вдруг сделало неуверенный шаг назад, отдалившись немного — может, на время, но дышать стало чуть легче. — У меня парень был, — улыбнулась она новому знакомому в надежде, что обрывки прошлого помогут ему открыться. — Несколько. Два. Они все такие, знаешь, красавцы, сильные, один вообще мастер спорта. А я... Сама видишь. Всю жизнь с аккордеоном в обнимку и глаза в пол. Вот, не выдержал, в начале года уехал. Без плана, в неизвестность. — Кто-то знает? — Женщины. А твои? — Все. Дед сказал, что таким как я не надо жить. Остальные не возразили. — А женщины? — Что они могут? — он впервые посмотрел на нее прямо с нескрываемой горечью в риторическом вопросе. — Они всегда нас больше чем себя любят. Мужчины — нет. Мать мне все деньги дала, которые собирала. Уезжай, сказала, документы меняй. А им соврала, что я в Европу убежал. Не знаю... Я один здесь, нигде не хожу, в основном работаю или дома, но все равно… Всегда молитва наготове. — Не один уже, — Рахиль осторожно погладила его пальцами по костяшкам. — Что? — он переспросил недоверчиво. — Уже не один, говорю. Считай, с братом. То есть… Не совсем, — собравшись с духом, выдохнула она, протянув руку, чтобы начать заново: — Я Рахиль. На секунду мир окутала адреналиновая тишина. — Назира, — голос стал мягче, еще глуше и выше, пожатие оказалось деликатным, как у британской аристократки. — Если у тебя диктофон, то можешь... — Да нет у меня ничего, — Рахиль не отпустила его — ее, поправила она себя, — кисть, накрыв ладонью и поглаживая. — Как выразилась одна… Комета в моем небе… Я той же породы. — Мы ведь не собаки. — Да нет, просто… Ты же поняла меня, — она засмеялась легко, ликуя внутри, что ее, возможно, в скором будущем подруга позволяет держать себя за руку и не выглядит больше выпустившей когти, загнанной в угол кошкой. Снова неуверенно прикусив губу, Назира вдохнула порывисто, затем сняла капюшон, кинула кепку на колени, стянула резинку и запустила пальцы в волосы, растрепав их. Рахиль невольно залюбовалась заблестевшими на тусклом далеком свету золотистыми прядями, идеально прямыми, рассыпчатыми и гладкими, длиной чуть ниже плеч. — Уау, — она потянулась, жестом спрашивая разрешения прикоснуться, пропустила локоны по ладони и изумилась, как легко они скользнули по коже, тяжелые и будто немного влажные на ощупь. — Ого… Это что, какой-то жидкий шелк? — Ламинирование, — Назира улыбнулась смущенно, прикрыв рот пальцами. — Вкусно пахнут, — она опустила веки. — Как ванильная выпечка. — Голодная? — помолчав, спросила та сочувственно. — Заводись, поехали. — Куда? — Тут недалеко круглосуточное кафе. Проболтав всю оставшуюся ночь, наутро они расстались если не сестрами, то теплыми приятельницами в одной прохудившейся лодке — из тех, кто в компании друг друга волен говорить не думая, дышать вольно, расправив плечи и даря авансом доверие, своего рода роскошь, какую обладатель иной судьбы никогда не оценил бы. Назира жаловалась в полушутку, как ее достала работа в такси, особенно ночные смены, и как она радуется каждый раз, когда кто-нибудь из бабушек-соседок по парадной по сарафанному радио рекомендует ее как репетитора очередному паникующему троечнику. Поделилась, что до переезда в восьмом году работала в международной компании переводчиком, зарабатывала неплохо и даже смогла позволить себе ринопластику под предлогом исправления перегородки, так как один из братьев еще в отрочестве сломал ей нос, объяснив рукоприкладство попыткой научить ее «быть мужчиной». Слушая вовлеченно, с широко распахнутыми глазами и периодически кивая, Рахиль понимала ее усталость от незримого преследователя, от ежедневных опасений встретить кого-то знакомого или достаточно консервативного, кто бы не помедлил послать весточку ее родне — обречь на гибель исключительно по причине своих моральных допущений. Негодовала в уме от лицемерия, зная, что любой богослов подтвердил бы, только Аллах волен решать, кому жить, но не человек, и самосуд — не просто непростительный грех, атавизм и невежество, но самое истинное богохульство, ведь вершащий его приравнивает себя к Всевышнему. Когда-то изучившая вдоль и поперек немалое количество религиозной литературы в поисках ответов, Рахиль могла бы подкрепить это цитатами, но не прерывала, понимая, что Назира наконец-то получила возможность выговориться, выплеснуть накопленную боль на того, кто не обесценит и не осудит. Та говорила и говорила, смеясь, рассказывала, как пыталась сменить работу, по совету знакомой устроиться в престижный ночной клуб администратором, куда бы ее непременно взяли с образованием и языками, и не обычный, но такой, где никто точно не стал бы косо смотреть на нее. Этот вариант подсказала ей другая девушка с форума для транс-персон, наобещала высокую зарплату и даже скинула ее обезличенное резюме кому-то из руководства заведения, кто активно искал адекватного менеджера… Полная надежд, Назира зашла туда и сразу же вышла с мыслью, что перестанет уважать себя, если свяжется с подобной «грязью». На вопрос, в каком возрасте осознала, что отличается, она пожала плечами, ответив, что всегда чувствовала, что живет в неправильном теле и играет неправильную роль, как ошибка природы, трагическая путаница на конвейере творения. Лет с двенадцати постоянно размышляла о самоубийстве, пока не решилась признаться во всем матери и тете. Обе встревожились и закляли никому никогда об этом не говорить. Запуганная и беспокойная, она с тех пор мечтала однажды уехать куда-то далеко, где общество принимает инаковость, как в какой-нибудь Швеции, например, или помогает прийти к согласию с собой, как в Иране, включая все хирургические процедуры. Как попасть в Европу легально и не по фиктивному замужеству, она не понимала, на беженство не рассчитывала, так как до сих пор никогда не получала серьезного физического ущерба, а слова и угрозы не считала весомым доказательством. Годами тихо штурмовала зарубежные компании, но ни с одной не сложилось; окольными путями доставала гормоны, постепенно перестав верить, что однажды получится найти свое место где-то еще; наплевала на все риски и начала полноценный социальный переход, и хотя по документам все еще числилась Назиром, соседки знали ее как высокую, сильную, волевую, но тихую женщину с какими-то проблемами по эндокринной части. Она врала, что в юности занималась баскетболом, отчаянно старалась быть полезной, компенсируя одиночество и изоляцию, помогала всем нуждающимся, сделала все, чтобы каждой бабушке в доме было выгодно с ней дружить, и все же с мужчинами старалась свести контакты к минимуму. — Мне с ними тотально не везет, — борясь со смущением, делилась она опытом. — Я почти никогда от них ровной реакции не получаю. Либо страх и негатив, либо какой-то нездоровый фетиш, либо уговоры заняться проституцией. Ты не представляешь, как часто я такое слышала… Все эти обещания богатства, дорогих вещей, поездок. Я бы не смогла. Меня моя сумка из «Зары» устраивает. Я не осуждаю тех, кто… Хотя, наверное, осуждаю. Но это их дело. На губы вот год откладывала… Как-то в зеркало смотрю и думаю, мне через каких-то пару лет тридцать, уже все эти носогубки, гусиные лапки есть, от молодости мало осталось, я ничего уже не успею. И семьи, скорее всего, у меня никакой не будет. Могу же я хоть немного побыть… То есть почувствовать себя красивой? Самое тяжелое было найти мастера и написать ей. С пластикой носа легче, потому что там была проблема с дыханием, не надо было никому объяснять, зачем мне это все… — А ты разве не можешь сменить документы здесь? — осторожно поинтересовалась Рахиль. — Вроде бы это допускается, если официальный диагноз… — Теоретически могу, — она хмыкнула безрадостно. — У меня есть заключение психиатра. У нас в целом адекватные законы в этом плане, загвоздка в другом. Как только я приду в паспортный стол, данные автоматически обновятся в базе по месту прописки на родине, а там родственники в полиции… Это как мишень на грудь повесить. — Я считаю, ты очень красивая, — постаралась приободрить ее Рахиль. — Волосы как у королевы. — Только мужиковатая, — улыбнулась она благодарно. — Это не так. Я когда тебя увидел, решил, что ты девушка, которая переоделась в парня. Может, чтобы не приставали. И я сам к тебе влечения не чувствую, только симпатию, так что все у тебя хорошо. Назира хохотнула и отвернулась, затем сама потянулась за ее рукой и осторожно сжала пальцы: — Может, я тебе просто не нравлюсь. — Мне все нравится, кто не гетеро. В смысле, парни. Я никогда не выбирал по внешности. То есть… Я вообще не выбирал, я просто ждал, когда меня выберут. — Все-таки «ждал»? — Понимаешь, Рахиль… Это не совсем как у тебя. Немного запутанно… Это больше моя анима. Та часть меня, которая все хорошее в жизни помнит. Творческая, любопытная, открытая к людям, которой интересно и нравится жить. Речь не про пол или самоопределение, я себе отчет отдаю, что я мужчина, и вряд ли захочу это изменить. Это просто физиологический факт, он мне не помогает и не мешает. Хотя скорее мешает. Если бы я был женщиной, я бы просто дома сидел и детей нянчил, которых от любимого мужчины сам бы и родил. Но вот я здесь… В общем, Рахиль — это та запретная, светлая база личности, которую всегда в тень запихивали. Все остальное — это темные надстройки, которые я как бы… Сознательно отверг. Ла. — Похоже на защиту, — Назира погладила ее по руке утешающе. — Может быть, — она не стала отрицать. — Мне так легче спокойствие сохранять. Это такой фундамент, на котором я хочу строить свое будущее. А так… Очень много злости внутри, на себя и на мир. По разным причинам. Давай лучше о чем-то хорошем? Какое у тебя было последнее свидание? — У тебя точно нет диктофона?.. Рахиль чуть не хлопнула себя по лбу, снова с опозданием сообразив, что потенциальный недоброжелатель именно так бы и поступил — выпытывал имена и контакты. — Извини, — смущенно засмеялась она. — Это из серии «у кого что болит». Меня недавно уволили из кафе, я говорила… Суббота, последняя смена, я одна была, и зашел парень прямо перед закрытием. Немножко подбуханный, но четко говорил. И у нас с ним… В общем, я была злая и уставшая, сказала ему про Рахиль, а он сказал, что он тогда Эстер. Я думала, он пошутил. Но потом у нас случилось… Я не знаю, как. Слишком быстро. Это было что-то невероятное. Может, мне просто все это время прикосновений не хватало, у меня никого с зимы не было. А он даже номера не оставил. Не знаю, как его теперь искать. — Если не искать, он навсегда останется хорошим воспоминанием, — заметила Назира. — Он вроде был иностранец и все равно скоро уехал бы, — вздохнула Рахиль со светлой грустью. — Ну так что? Без имен и деталей. Что-то приятное… — Даже не знаю, что ответить, у меня нет такого опыта. — Секса на первом свидании? — И такого тем более. — Стой… Ты же не хочешь сказать, что никогда не была на свидании? Назира улыбнулась коротко, стушевавшись, и опустила взгляд. — А секс?.. — Рахиль опешила, когда та помотала головой. — Но почему?.. То есть… Как это возможно? Ты никогда не влюблялась? — Влюблялась, конечно. Несколько раз и очень сильно, но это никогда взаимно не могло быть, ты же понимаешь. — И никогда не была с кем-то… близка? — У меня не могло быть отношений на родине, а здесь… Я ходила на свидания с разными людьми, но поняла, что это не для меня. Все хотят сразу как с женой, а я не собираюсь ложиться с кем попало. Только с тем, кого полюблю. В идеале в браке, но в моем случае это маловероятно. — Ты и хиджаб носишь? — хмыкнула она нервно, силясь уложить информацию в голове. — Да, — Назира поправила капюшон на плечах, оглянувшись. — Я из религиозной семьи, где скромность — это добродетель. Просто ты сказала… Здесь темно, и я подумала, ты как сестра. — Погоди, то есть… За всю жизнь ты ни разу даже не поцеловала никого? Как мужчину, — от возмущения Рахиль развернулась к ней всем корпусом. — А зачем тебе такие шикарные губы?.. — Ты милая, — она рассмеялась искренне. — И не хотела? — Конечно, хотела. У меня со здоровьем все в порядке. В остальном. Просто… Это неправильно. Для меня. Я никого не осуждаю и не учу, как правильно. Просто я так воспитана. Мне нечего перед собой стыдиться. Кроме мыслей. — Но тогда почему… Глубоко задумавшись, Рахиль ощутила, как ее нутро медленно и неотвратимо начинает заполняться гневом, будто судно с пробоиной — ледяной морской водой. Он смешивался с обидной, злой насмешкой над противоречиями, жгучим возмущением от чужой гордыни и эгоизма. Она впилась ногтями в ладони, чтобы удержать себя в руках и не ударить по рулю казенного автомобиля. — Ты в порядке? — забеспокоилась Назира. — Нет, — она ответила резче, чем хотела. — Ты греха не совершала. — Только в мыслях. — Мысли любые могут быть, нас за действия судят. Но с точки зрения и аятов, и адатов, и чего угодно тебя не за что наказывать. Если ты с мужчинами не встречалась, открыто себя женщиной не называла, тело не изменяла… Я не понимаю… Часть ее, та самая, светлая и способная на любовь, искренне восхищалась сидящим рядом человеком, его внутренней силой и верностью самому себе; другая, вытесненная и пылающая от задушенной ярости, саркастически комментировала, что ее собственная в меру консервативная семья — благословение в сравнении с теми, кто объявил охоту на эту девушку. — Разреши мне твоим адвокатом выступить, — пару раз глубоко вдохнув, она заговорила ровнее. — Это немного смешно, даже какой-то сюр, потому что по твоим моральным меркам я потерянный для общества грешник… Хотя даже с такими как я шариатский суд и закон должны разбираться, а не… Ну да ладно, какой нахрен суд, я в том же вырос. У меня просто отец светский был, врач, образованный человек… Но давай представим, что я шайтан, собственной персоной, к твоему деду явился, чтобы объяснить, почему тебе не место в моем окружении… — Он бы не стал тебя слушать. — Я знаю, я это для нас с тобой, просто хочу разобраться. Смотри… С точки зрения исламского права ты греха не совершила, наоборот, ты очень скромный образ жизни ведешь, ни в какие связи не вступаешь, то есть ты верующий и праведный человек. Более того… Тебе огромное испытание выпало и ты как бы… Успешно всю жизнь этот джихад с собственной душой ведешь. Только Аллах знает, почему кто-то с таким испытанием рождается, и будет сам его судить, когда время придет. Но! Если твой дед себя правоверным мусульманином считает… Да даже если просто прикрывается этим… По факту его призыв с точки зрения шариата — это грех и есть. Желание смерти скромному, верующему человеку, который ни прелюбодеяния, ни убийства, ни кражи не совершал — это прямое посягательство на то, что Аллах априори священным объявил, понимаешь? Выходит, он на себя роль бога берет. И себе его исключительные права присваивает. — Я понимаю, — она утомленно обняла себя за плечи. — Это не вопрос религии. Меня удивляет, что ты не понимаешь. Семья стоит выше жизни одного, так всегда было. — Да, но только в том случае, если бы ты хоть где-то накосячила. Я могу понять тех, кто зол на меня, им есть за что злиться… — Они не злы на нас, мы просто дефекты в системе, которые надо устранить. Мешаем жениться и выдавать дочерей и сестер замуж. Здесь нет религии, только порядки. — Мой экс говорил не искать в этом всем логики, — вздохнув, припомнила Рахиль с ироничной ухмылкой. — Что мы все изначально язычники. Но… Назира, я это не к тому, чтобы переменить чье-то мнение, это невозможно, я в курсе. Но это твоя правда. Пророк прямо запретил убивать таких как ты, кто без греха. Есть достоверный хадис, я найду, если хочешь. Он прямо защищает тебя, и тот, кто пойдет против него, пойдет против Аллаха. Звучит, как парадокс… Что меня это эшафот, для тебя — защита. Но я атеист, мне все равно. — Верни мне Рахиль, пожалуйста. — Атеистка, — поправилась она, умерив пыл. — Так вот… У шайтана свита похожа на тот клуб, откуда ты сбежала. Там непрерывный грех, и мы тебя туда не приглашаем, ты бы нам всю атмосферу своим снобизмом испортила. — Ничего, я переживу, — она громко рассмеялась, хотя глаза ее показались Рахиль влажными. — Меня утешает, что и другие люди есть. Тетя тайно к одному уважаемому в городе имаму пошла… Он ей сказал, все сделай, чтобы не дать мужчинам грех убийства совершить. По его словам, есть те, кто сплетен больше боится, чем гнева Всевышнего, но это высшая степень невежества, и Коран такое строго порицает. Эти его слова до сих пор мне силы жить дают. Хотя на людях он то говорил, что должен был. — Кому должен? — Себе, чтобы под коллективную агрессию не попасть, — процедила раздраженно Назира, затем помолчала в передернулась. — У тебя в семье таких случаев не было? — Таких — нет, — она задумалась ненадолго. — Мы в основном все светские, и многие по миру разъехались. То есть… Только один случай был, еще при Союзе, но я могу его понять и поддержать. Это отец сделал, когда я еще не родился… Но как взрослый я бы ему помог. — В чем грех был? — Тот человек его жену обидел. Но это действие в ответ на действие. Все соседи знали, но никто не выдал. — Тот человек — часть семьи? Если нет, это не убийство чести, а обычная кровная месть. — Трудно сказать. Что-то среднее. Но я знаю, что отец это тяжело переживал. Я его очень добрым и честным помню. — Хорошо бы, чтоб наши ровесники стали тем поколением, кто этот кровавый обычай прекратит. — Наверное… Мы все меньше принадлежим тому миру. — Обнимашки? — внезапные материнские интонации в голосе Назиры сработали как удар под дых. — Эй, это я должен тебя утешать, — почувствовав жжение в глазах, Рахиль уткнулась лбом ей в ключицу. — Должна… У нас не разговор, а какая-то гендер-парти… — Точно, — засмеялась та. — Поехали за тортом? Быстро смекнув, что она практически незнакома с Петербургом как водитель, да и не имеет опыта долгой езды по городу-миллионнику, особенно в напряженные часы, Назира сперва посоветовала ей на первое время выходить только в поздние смены и кататься спокойно по ночам, изучать удобные маршруты, затем поразмыслила и предложила выделить выходной, чтобы помочь ей адаптироваться к новым дорожным реалиям. В назначенный день они встретились после утренних пробок на почти пустой парковке возле торгового центра. Рахиль чуть опоздала и припустила рысцой, издалека узнав стройную фигуру в светло-зеленой куртке, узких джинсах и сиреневой косынке — та переступала с ноги на ногу с двумя высокими стаканчиками кофе возле старого, но довольно чистого для осени белого универсала марки «Ауди». — Великий мастер парковки, — она оглянулась презрительно на «Шевроле» в каких-то десяти сантиметрах от ее пассажирской двери. — Я на пять минут за кофе отошла. На огромной пустой стоянке. Сотни свободных мест. Нет, ему тут свое ведро оставить захотелось. Вплотную к единственному автомобилю. Причем криво. — Стадный инстинкт, — хмыкнула Рахиль, надеясь задобрить ее теплыми пышками. — Прямо как в туалете… Десять свободных писсуаров, но нет, кто-нибудь обязательно рядом встанет. Машина ее на первый взгляд доживала свой век, однако изнутри показалась на удивление уютной: руль оплетала белая накладка под дерево, на зеркале покачивалась серебристая, направленная пальцами вверх хамса, чехлы из овчины на передних сиденьях наводили на мысли об охотничьем домике с камином, даже бензиновую отдушку маскировал мягкий запах цитрусов и жасмина. — У тебя тут так чисто и по-домашнему, — восхитилась Рахиль, забравшись на пассажирское сидение, когда Назира отъехала от нарушителя чужих личных пространств. — В каком-то смысле это дом и есть, — та освободила для нее второй подстаканник, переложив оттуда расческу и бутылку воды. — У меня тут копии всех документов, еда, питье, все медикаменты, инструменты, одеяла, полушки… Если вдруг хочешь исчезнуть, можно пару дней в лесу пересидеть. — Ты так уже делала? — Я летом в восьмом так месяц прожила, пока комнату не нашла. Когда приехала, меня только на стройку взяли. Просто сиденья складываешь, сверху походные маты, потом плед и спишь нормально. Еще окна фольгой можно заклеить, чтоб на жаре не грелось, заодно ничего внутри не видно. — А мыться где? — На АЗС, как дальнобои, или на вокзале. Если бесплатно, то в озере. Э, краса-авец! — на выезде со стоянки Назира со смешком кивнула подбородком на черную «Ладу» далеко впереди. — Через три полосы. Через сплошную. Через трамвайные пути… Я твой ГАИ права покупал… Вывеску зеленую видишь? Там камера, а дальше радар… — Может, он сильно богатый. — Или на чужой. Ну что, ялла, в дорогу, собирать дураков? У меня есть примета: если в день хотя бы пять видов встречу, это к деньгам. Первый только что видели, называется «Утюг выключить забыл». Вопреки ожиданиям Рахиль, их день состоял отнюдь не из секретных маршрутов, профессиональных уловок или советов бывалого гонщика, но из передачи своеобразной житейской мудрости, в основе которой лежало умение распознавать опасность заранее, не теряясь в городском хаосе. В роли таковой часто оказывались отнюдь не другие автомобилисты. Назира старалась сопроводить эмоциональным якорем каждое из мест, где регулярно случалось одно и то же: курьеры вылетали на красный, туристы не глядя бросались под колеса, дети норовили проскочить с остановки в школу, светофор горел недостаточно долго для спешащих на рынок бабулек с баулами… — С опыта говорю, первое время люди будут страшно бесить. Разница между хорошим водилой и хорошим бомбилой в центре обычно не в умении водить, это ты и так умеешь. Тут важно, как хорошо ты умеешь чужую тупость предсказывать, — рассуждала она понуро, сверля взглядом дыру в багажнике дряхлого «Опеля». — Знакомься, «Джентльмен». Мы на главной. У него преимущество. Но он всех пропустить обязан. Вообще всех. Пешеходов. Велосипедистов. Голубей. Улитку… Автобус… — Может, посигналь? — Там дедушка, его еще удар хватит. Просто подождем, пока он всем добро причинит. На проезжей части Петербург жил по своим правилам, и задача перед Рахиль стояла не из простых — за считанные дни стать частью местной экосистемы. Она заранее мирилась с вероятными трудностями: что придется плутать в узких улицах центра, утыкаться во внезапные перекрытия, опаздывать на развод мостов, путаться в сложных перестроениях на набережной или на крупных проспектах, извиняться перед пассажирами, оправдываться перед начальством, колесить вхолостую… — Навигатор слушай, но если он тебя в пять вечера на Невский ведет, то лучше своей головой… О, посмотри, еще один экспонат, «Король разметки». На асфальте гигантская стрелка — направо. Знак сверху — направо. Дублирующий знак — направо. Он такой — хм, налево поеду. А потом шок у человека, чего это все в другую сторону по его полосе… Сейчас заедем, покажу, где ниже рынка чиниться. — У Алика? — улыбнулась Рахиль в догадке, припомнив обаятельного механика. — Какого Алика? — На Мойке. — Ты про Алила? — Назира повернулась к ней на секунду, вскинув брови. — Во-первых, у них объективно дорого, там чисто криминал, ремонт так, для виду. Во-вторых, как бы так сказать… Он довольно стремный тип. — Почему? — Он тебя не щупал? — Немного… — Интересно, а что тогда много? — А что в этом плохого?.. — Ничего, у человека прибор в огне, нужно потушить обо что-то влажное. Если тебе подходит, отлично, сделает скидку… А если решишь отказать, то прикрой спину. И зад. И вообще лучше потом туда не ходи. Вопреки здравому смыслу эта характеристика ее не спугнула, но даже добавила образу харизматичного парня некоторой пикантности. Само собой, кавалер с таким активным либидо кого-то скромного и богобоязненного, вроде Назиры, мог напугать и оттолкнуть своей неприкрытой симпатией и манерой общения. А может, с порога принял ее за парня и повел себя панибратски, без должного уважения. Однако сама Рахиль, вынужденно сдержанная, на протяжении всей жизни боролась с собственной неутомимой физиологией, и если у бедняги Алика «в огне» были только некоторые части, то в ее случае это притихшее пламя коптило весь организм. Позволь ей кто-то выбрать себе идеального партнера — в ее объятиях очутилось бы оголодавшее гиперсексуальное существо, импульсивное и безбашенное. В ближайшем окружении таких никогда не встречалось. Не считая последнего дня рождения. Она смущенно поспешила развеять огнетушителем самоцензуры пекущее томление в груди при мысли о том, что подтвержденные дважды — Ахмадом и Назирой — намерения взявшегося помочь ей юноши открывают бонусом такие приятные перспективы. То, с какой скоростью менялись приоритеты под воздействием возбуждения, заставляющего игнорировать любую опасность, всегда вызывало у нее легкую оторопь. У «БМВ» в крайнем правом ряду в пяти метрах впереди внезапно загорелся левый поворотник, выбив из ее спутницы усталый смешок. Она на всякий случай не стала приближаться, наблюдая, как переменчивый индивид без намека на осторожность начал уверенно перестраиваться через три полосы. — Он нас не видит, что ли? — удивилась Рахиль, однако эквилибрист снизошел до краткого сигнала аварийки. — О, увидел. — Привыкай, таких полгорода, — она оглянулась посмотреть, кто сидит в машине. — Как этого называем? — «Хомо эректус». «Бумер», но поворотник включил и даже в ту же сторону поехал, хотя еще не до конца в человека эволюционировал. — Но надежда есть. — Тут главное — не психовать, — делилась она с видом врача из бригады неотложки в утренний час. — Тебе постоянно такие будут попадаться. Всякие любители просто так по тормозу вдарить… Перед тобой спокойно едет, дорога впереди пустая, а он хоба! Резко встает. И все за ним встают. Причина? В ста метрах голубь. Который, конечно же, уже улетел. И кофе мой улетел… «Гринпис» хренов. Или эти нервные, которые уже везде опоздали. Самый раздражающий тип. Он спешит, ну очень спешит, и об этом должны все на дороге знать. Дышит в зад, подлезает слева, подлезает справа… Каждые три секунды перестраивается, моргает дальними, гудит… А потом мы через десять минут встречаемся на следующем светофоре. Стоим, друг на друга пялимся. — Как он называется? — «Обосранный». Есть другая крайность. Загорается зеленый, он первый стоит. Не едет. Проходит пять секунд. Десять. Пятнадцать. И тут с места в пол газует, а ты дальше стоишь, потому что красный. — А почему просто не посигналить? — Местный Вася посигналит, на него гаец косо посмотрит, и он дальше поедет. А у тебя по лицу видно, что документы не в порядке. Не рискуй, оно того не стоит. Если совсем достал, моргни дальним. Ты за этим на Мойку ходил? — он посмотрела строго. — Расплатись и «на чай» добавь, так не оставляй. — Мне он понравился, — призналась Рахиль. — Мой типаж. — Удачи, — в голосе послышались и сочувствие, и подозрение в умственной отсталости. — В жизни каждой женщины должна быть подруга, которой нравятся уроды. — Почему сразу уроды? — она сочла второе упоминание Алика хорошим поводом для расспросов. — Он тебе что-то сделал? — Нет, но намекал, что ментам сдаст. — За отказ?.. — Да. Он сам с ними водится. Аккуратнее там, его серьезные люди крышуют, он поэтому себя таким безнаказанным чувствует. — Мне показалось, он не злой… — Лучше не проверяй. Ты знаешь, мой совет для тебя сегодня… Не для всех новых, а именно для тебя. Ты, похоже, душа доверчивая, чувствительная, открытая. В чужие проблемы быстро вовлекаешься. Так вот, главный урок — не пытайся никого спасать. Я вижу, ты из тех, кто всех жалеть начинает, в долгие разговоры лезет, чужие истории близко к сердцу принимает… Люди будут в тебя эмоции сливать, но если каждого через себя пропускать, тебя на месяц хватит. Хотя если пару лет выдержишь, навык психолога себе так прокачаешь, что Фрейд в стороне прикурит, — она замедлилась и притормозила на стоянке для такси, жестом призывая поглядеть на ожидающих на автобусной остановке. — Видишь этого, в красной куртке, головой вертит? Такому обычно по душам поговорить надо. А эта, в асфальт смотрит, наоборот молчать будет. Вон тот, в черном, начнет про политику заливать. Эта в наушниках через пять минут разревется. — Назира, я же не ребенок, мне четвертый десяток пошел, — улыбнулась Рахиль понимающе. — Я стреляный воробей, справлюсь. — Да ну? — та сжала пальцами ее подбородок и притянула к себе. — А на вид ребенок. Ты что-то делал с лицом? — Только терял. — Значит, с генами повезло. — Да уж, — Рахиль скривилась. — Лучше б не везло. Ты ко мне слишком добра. — Давай краткий тест. Берем или не берем. Человек еле на ногах стоит и поет. Берем? — Нет. — Правильно. Потом будешь салон драить. Женщина с ребенком трех лет. Берем? — Нет, там же оборудование нужно… — Кресло в багажнике, берем. Компания из пяти человек в обычный седан лезет. — Не берем. — Или одного в багажник. — Но там же кресло?.. — она обрадовалась, что смогла рассмешить спутницу. — Начинает торговаться до посадки. — Не берем? — Накидываем, потом до изначальной скидываем. От таких проблем больше, чем денег. За девушкой ночью кто-то бежит. — Берем и газуем. — И потом салон драим, если она под чем-то. Частая история. За мужчиной, один или стая. — Берем?.. — Сначала опасность для себя оцени. Если они далеко, берешь, если нет, проси кого-то по рации ментов вызвать, а сам уезжай. Хотя ты не уедешь, по глазам видно. — Почему? — Гордость впереди здравого смысла. Ничего, потом поумнеешь. На всякий случай предупреждаю, твое лицо и понты не помогут, скорее помешают. Либо бороду отращивай. За день на колесах Назира успела стать ей почти сестрой, старшей, несмотря на обратную разницу в возрасте, заботливой и внимательной. Наставляла всегда в первую очередь думать о своей безопасности, особенно ночью: не заезжать глубоко в неосвещенные дворы, никогда не рисковать ради мнимой выгоды, прислушиваться к реакциям тела и уезжать немедленно, если что-то показалось странным. Не стесняться спрашивать совета или просить помощи у коллектива — довольно сплоченного ввиду уязвимости каждого звена, выстроившего негласную сеть взаимной поддержки. Она не распылялась на долгие речи, сразу переходя к сути: когда прибыльнее выходить на смену, какие районы невыгодны, в какой час проще сделать паузу на кофе, чем впустую рассекать улицы. Рассказывала о ритме города и опасных часах, призывала после четырех в будни позабыть про карты и ориентироваться только на опыт; заверяла, что Рахиль сама скоро научится чувствовать, когда начинается вечерний коллапс, какие районы стоят всегда без исключения, какие только по пятницам, где лучше переждать десять минут, чтобы не застрять… — Сейчас самую стабильную в Питере пробку покажу, — она улыбнулась недобро, притормаживая у парадной богато украшенного фасада. — Практически анальную… Видишь, он во двор сворачивает? Как будто там проезд. А знак тупика видишь? Вон, еще один. А за ним вот эти двое поедут… И еще кто-нибудь. Минут пять, и можно будет выйти посмотреть, как штук десять машин возле мусорки застряли. Вон там у витрины в кафе садишься, и у тебя на весь обеденный перерыв комедия, как десять человек задом ползут, как муравьи. Потом еще десять. О, смотри… Вышел. Ругается. Развернуться ему негде… Чтоб развернуться, надо в ворота заехать, а они закрыты. Мой любимый, в кавычках, тип дурака, сам создает проблему, сам потом возмущается. — Называется?.. — «Верховный дурак». Рахиль хотела было спросить, почему она не обедает у Рафика вместе с коллегами, но сама укорила себя за глупый вопрос. Вскоре ее посетила дикая идея — организовать для Назиры такой же насыщенный день, нечто вроде экскурсии, но уже по ее Петербургу, парадному, творческому, сказочно-торжественному, какого та могла не знать из-за уединенного образа жизни. Заработать за неделю немного и поводить ее по музеям, маленьким кафе, магазинам и лавкам с историей, показать самые красивые здания, может, даже вместе посетить театр. Не оперу или балет, она вряд ли оценит, но почему бы не заглянуть на какой-нибудь злободневный спектакль? Но это позже, когда с финансами станет получше, а пока стоило хотя бы провести ее по улочкам, которые Рахиль полюбились сильнее прочих. Если не испугается, позвать в гости в коммуналку, чтобы познакомилась с творческими соседями, оценила Ванины граффити в коридоре, Сониных кошек, атмосферный эркер и старый синтезатор… Но сперва — пригласить на свидание, по-дружески, без романтики и предосудительных намерений, будто две подруги или брат с сестрой вышли развеяться и отдохнуть от дневной суеты. Назира чаще обращалась к ней в мужском роде, и это казалось справедливым: с виду любой принял бы ее за обыкновенного не слишком аккуратного молодого человека, из затянувшегося юношеского бунта отказывающегося стричься. Со стороны они смотрелись бы как ничем не примечательная пара. Назира поначалу никак не отреагировала на предложение, затем покосилась на нее как на сумасшедшую, замотала головой и подняла ладони, но смягчилась и обещала подумать после заверения, что это только «девчачьи посиделки». Неделю спустя, сторговавшись на рынке, Рахиль прибыла на встречу с небольшим букетом белых роз и сразу пояснила, что в жесте нет дурного посыла — только уважение и внимание, так как, по ее мнению, женщинам для хорошего настроения непременно надо дарить цветы. Поморгав некоторое время в недоумении, Назира осторожно прижала их к груди и вдохнула свежий аромат, после чего призналась с оттенком грусти: — Ты первый мужчина в истории… Биологический, который мне букет подарил. — Точно не последний, — заверила она с тайным триумфом внутри. — Белые как знак чистоты и восхищения. — Мы же просто погуляем, да? — уточнила та. — Я бы не хотела никуда заходить. У меня большой зонт, если что. Весь оставшийся день Рахиль ловила себя на том, что украдкой любуется ею, и не потому, что она выглядела как-то особенно нарядно — наоборот, казалась ненавязчиво-повседневной в светлом пальто, белых кедах со стразами, совершенно не подходящих для сырого ноябрьского Петербурга, с того же цвета сумкой и парой лаконичных золотых украшений. Высокая и не самая хрупкая, она сохраняла гордую осанку, не несла в себе ни капли нарочитости, ни одного заученного жеста, ни одной специально искаженной интонации; ей не нужно было примерять на себя маску, как делали артисты пародийных жанров на телевидении — она была собой. Прохожие скользили по ним взглядами и тут же забывали, никто и не думал оборачиваться и всматриваться. Окружающие, как и ожидалось, видели в них самую обычную пару: парня в безликой черной куртке и девушку в голубом платке. Ближе к вечеру они остановились на диком берегу Васильевского острова, почти на песке, багажником к воде, и сидели под его поднятой дверью как под навесом, укрывшись от мелкой мороси. Укутанные пледами, согревали руки о бумажные стаканчики, затем развернули Рафикову «шауарму», за которой Рахиль забежала сама. Счастливая оттого, что удалось заработать немного на сытную еду вместо сухой лапши, она хихикала над тем, как подруга пытается аккуратно кусать лепешку, не роняя содержимое на лежащую на коленях салфетку — ветер все порывался ее унести, но у Назиры в авто имелся запас гигиенических средств на любой случай. Не осилив и половины, она вспомнила, что в недрах багажника припрятала небольшую гирлянду на батарейках, которую так и не зажгла ни разу летом, опасаясь комаров. Слушая шум волн, гул ветра и тихий перестук дождя по металлу, они плотнее запахивали пледы и мирно молчали, провожали долгий насыщенный впечатлениями день, глядели на темнеющий горизонт над водой, мечтали каждая о своем, вздыхали украдкой и с улыбкой переглядывались, соприкасаясь плечами. Ноги гудели от пройденных километров, по ощущениям, не меньше двадцати, пальцы плохо сгибались от холода, горло саднило от ветра и непривычки так много болтать, но расставаться не хотелось. С момента встречи они успели обсудить полжизни, машины, кино, музыку, литературу, спорт, здоровье, амбиции, планы и грезы, реальные и несбыточные. Рахиль, конечно же, поделилась с недавней наставницей впечатлениями о своем первом самостоятельном опыте в такси. — Я как будто где-то посередине между барменом и психологом, — усмехалась она. — Или даже психиатром. Один из первых пассажиров, представь, взрослый мужик, сел и хохочет. Так истерически, аж слезы текут. Что-то в телефоне читает и потухает, я через пару минут тоже уже улыбаюсь сижу, хотя без понятия, с чего его так пробрало. Потом такой хипстер сел, в узких штанах, как колготки, не пойму, как в интересном месте не порвались. Гашишом несет, глаза красные… Попросил его в Макдональдс метров через пятьсот отвезти и всю сдачу с косаря на чай оставил. А на следующий день, как для баланса, с утра села девушка и покатать ее попросила, пока она не закончит рыдать. Очень странное ощущение. А потом мужик с новой плазмой попытался «забыть» заплатить. За неделю у нее накопилась целая галерея портретов. Чего стоила одна девчушка с шустрым хорьком в вороте куртки; всю дорогу она пыталась его утихомирить, гладила, перекладывала из стороны в сторону, подкупала лакомствами и уговаривала вести себя «цивилизованно», затем он внезапно утомился от собственной суеты и уснул. Под конец поездки она даже с улыбкой разрешила его погладить, зевающего и безвольно висящего в ее руке, как мокрый шнурок. Запомнился Рахиль и старичок с ветхим чемоданом — выглядел он так, будто пережил две Мировые войны и, судя по подвижной бодрости, собирался пережить третью. Он все рассказывал о городе: где раньше был кинотеатр, где собиралась молодежь, где располагалась танцевальная площадка, на которой он когда-то впервые поцеловал покойную супругу. Попрощавшись тепло у Репинки, напоследок он бросил задумчиво — «Поразительно, мой друг, адреса меняются, дома строятся, а город все тот же». К пятнице в коллекцию портретов вошли: веснушчатая девочка с батареей комнатных растений, каждое со своим именем, все причитавшая — «Осторожнее с Оксаной! Не ставьте сэра Пола на пол! Закройте окно, Амалия не любит сквозняки», — из-за чего Рахиль стало казаться, что за спиной у нее разместилась целая толпа пассажиров; молчаливый мажор, как она его прозвала в уме, в обычном грязноватом свитере и старых кроссовках, он направлялся в промышленный район, не проронил не слова, но на чай накинул больше, чем стоимость поездки; средних лет мужчина подшофе, севший после полуночи, спрашивал без конца: «Как думаете, почему человеку всегда всего мало?», «А если бы вы могли вернуться назад на день или год?..» или «А что вообще можно считать счастьем?» — и тут же сам начинал отвечать, оставив после себя впечатление пройденного экспресс-курса по демагогии. Волнительнее всего было везти к ресторану нарядную женщину лет сорока, держащую на коленях огромный свадебный торт, словно младенца. Дрожащим голосом она умоляла: «Только, пожалуйста, не тормозите резко… И не поворачивайте резко… И не разгоняйтесь резко», — на выходе перекрестилась, приложилась к запрятанной в крохотной сумочке фляжке и не стала забирать сдачу с пятисот рублей. Рахиль поблагодарила и бросила вслед: — Если этот торт пережил поездку, значит, и брак все переживет! — Ой ли! — захохотала она, но замолкла, едва не споткнувшись. Однако острее прочих запомнился ей последний пассажир самой первой смены — безликий человек неопределенного возраста в бесцветной одежде, неприметный и тихий. Он сел на заднее сидение и снял короткополую шляпу, оставаясь в тени, не рассказывал историй, не демонстрировал странностей, но прежде чем попрощаться возле Герцена, спросил, вероятно, заметив ее усталость: — Дебют? — В такси? — хмыкнула она. — Да. — Поздравляю. Теперь этот проклятый город будет и вам рассказывать свои секреты. В ответ Назира поделилась случаем с пассажиркой, растрогавшей ее до глубины души: девочка лет семнадцати, едва не плачущая, запрыгнула в машину с пустой переноской, стала умолять лететь как на крыльях на другой конец города и все звонила кому-то каждые несколько минут, натыкаясь на автоответчик и все больше паникуя. Оказалось, ее потерявшегося кота этапировали в приют и грозились усыпить как старого и больного, каковым любящая хозяйка его не считала, потому так спешила на выручку. — Абсолютно черный, весь лоснится, шерсть блестит, на морде царское презрение… Вот такой, — Назира показала объем кошачьих боков так, будто обхватила ладонями баскетбольный мяч. — Я не понимаю, как он мог так далеко уйти. — Укатился, как колобок, — смеясь, предположила Рахиль на русском, вообразив массивное животное. — Укотился, — поддержала она с улыбкой, сместив ударение. — Самокот… К выходным почувствовав себя свободнее в компании новой подруги, Назира рискнула и с неуверенной полуулыбкой пригласила ее в гости — с таким выражением глаз, будто заранее извинялась за скромность обстановки. Она снимала по устной договоренности однушку в пятиэтажной хрущевке на северной окраине города со всеми характерными атрибутами вроде пугающе темной, замызганной парадной, неисправного кодового замка на двери, старых облезлых оконных рам, выбитых почтовых ящиков, неустранимого кошачьего амбре… Однако стоило переступить порог ее маленького убежища — и за ним открывался иной мир, окутывал ненавязчивым запахом ванилина, цветочных духов и чего-то аппетитного с кухни, изумлял чистотой и опрятностью, подкупал уютом, сокрытым в мелочах, о которых Рахиль никогда бы даже не задумалась. Ряд флаконов с недорогими духами, выставленных радугой под зеркалом, металлическое деревце с развешанными на нем крупными серьгами и браслетами, несколько фотографий с нежно-розовым закатом в белых рамках, мятного оттенка пушистый коврик, на который следовало ступать, сняв обувь… — Тут были советские обои, — пряча взгляд в волнении, рассказывала она, ставя перед гостьей новые тапочки. — Хозяйка мне их переклеить разрешила, на однотонные, моющиеся. Забрав у Рахиль тортик и пышный букет розовых хризантем, она предложила ей вымыть руки, подала благоухающее порошком полотенце, затем разрешила осмотреть комнату и пригласила в кухню. Оба помещения, как и санузел, она со всем тщанием вывела в одно и то же приглушенное сочетание цветов, пастельно-зеленый и светло-розовый на белой основе, отчего ветреным и холодным ноябрем возникало обманчивое ощущение, что вот-вот нагрянет весеннее тепло и зацветет сирень во дворах. Штук семь живых растений без единого сухого листа, покрывало крупной вязки на постели, декоративные подушки, одна в форме лохматого сердца, занавески, плафон, фотографии природы на стенах, вазы с сухоцветами, даже книги на полках — все подчинялось одной гамме, создавая впечатление перенесенного в реальность кукольного домика. Нашлась и кукла-блондинка в салатовом платье, сидящая на одной из полок, подле «Одиссеи» в изумрудно-золотистом переплете. — Гештальт закрыла, — Назира слегка стушевалась, заметив ее интерес к игрушке. — Всю жизнь такую хотела. Рахиль искренне поражалась, как много внимания и средств она выделила на оформление своего жилища, невольно сравнивала со своей комнатой в коммуналке, куда почти все декоративные элементы привнесла Соня, тогда как самой ей даже в голову не пришло бы повесить картинку или поставить на заваленный неясно чем стол вазу с цветами. И тем более — специально приобрести набор ножей в розовой подставке. Присев на ветхий деревянный стул с привязанной к спинке бежевой подушкой, она разглядывала маленькую кухню — полотенца и прихватки в тон штор, белоснежный тюль, вязаную салфетку на столе с вазой по центру, внутри — сухоцветы, похожие на пушистые заснеженные ветки, названия которых она не знала. Изящные чашки с ароматным ягодным чаем, блюдца с золоченой каймой, хрустальная сахарница, серебряные чайные ложки… — На «блохе» взяла, — похвасталась Назира, вернувшись из жилой комнаты в закрытом домашнем платье и с распущенными волосами под короткой косынкой. — Я всегда там смотрю, у кого покупаю. Если человек светлый, а это по глазам видно, то можно брать, такие вещи только счастье приносят. — Ты давно здесь живешь? — Второй год, — она поставила на огонь кастрюлю и открыла морозильник. — Соседка налепила канорэ, будешь? С индейкой. Это такие большие пельмени. Мы с ней иногда чай пьем, очень добрая женщина. Рахиль с сомнением оглядела выставленные на стол более чем обильные угощения, от пирога до пестрых нарезок, но отвечать на вопрос не стала, сообразив, что он риторический. — Ты такая хозяюшка, — умилилась она. — Здесь просто невероятная обстановка, я как к маме в гости пришел. Только ты не ругаешь и про невесту не спрашиваешь. — Спасибо, — она присела рядом, засмеявшись приязненно. — Я домоседка, так что решила, что раз тут большую часть времени провожу, надо себе приятную картину наладить. Очень много сил в это вложила, но хозяйка — душевный человек, для нее не жаль. Каждый раз как заходит, ахает, чистоту нахваливает и дочкой зовет. Я тут со всеми бабушками дружу. У многих никого нету. У одной сын сидит пожизненно, у другой дочь уехала куда-то и на связь не выходит, я ее нашла в соцсетях, чтобы та знала, что жива-здорова. У третьей оба ребенка погибли… Я их слушаю иногда и думаю… Это ведь и мое будущее. Ой… Она спохватилась и захлопотала над кипящей водой, ложкой аккуратно опуская в нее пельмени поштучно, затем вернулась за стол и взяла чашку. — Я, конечно, мечтаю, что однажды все будет, и большая дружная семья, и куча детей, и с каждым такие отношения построить, чтобы он, как повзрослеет, от меня не бежал, а наоборот, в родительский дом с радостью стремился. Но если правде в глаза смотреть, какие мои шансы? Какая семья такую невестку примет?.. А обманывать не хочется. — Вдовец, например? — предположила Рахиль, не разделяя ее страхов. — Которому заботы и любви не хватает. Или разведенный человек современных взглядов. Ты ведь, наверное, на ровесников смотришь или чуть постарше? — Конечно… — У большинства после тридцати уже есть дети и опыт отношений за плечами. У тебя даже уникальная привилегия есть. В отличие от большинства женщин, ты себе и мужа, и детей можешь выбирать. — Что ты такое говоришь, — рассмеялась она, махнув на нее ладонью. — Серьезно, Назира, мне кажется, у тебя высокие шансы на семью, — подобралась Рахиль, вполне веря в собственные умозаключения. — У тебя ключевой фактор для этого есть, знаешь какой? Очень четкая роль, которую ты себе определила, она все упрощает. Сразу мужчине понимание дает, как с тобой отношения строить, чего ждать, какой семья будет. Это очень подкупает, когда все можешь заранее примерно представить и спрогнозировать. Особенно когда от вечной неопределенности устал. Среди наших ровесников не так много женщин, которые хотят дома сидеть. Я бы и сам был счастлив жениться на тебе, если бы ты не… Как бы… Она постеснялась заговорить о хирургии за столом, сочтя подобную тему слишком интимной, попыталась пояснить мысль жестом, но только запутала собеседницу, затем собралась с духом и выдала тихо: — Не стала в итоге в свою природу вмешиваться. Радикально. Я думаю, таких немало. Кто традиционный фасад предпочитает, но в личной жизни… более гибкий. Кто бы тебя такой любил, какой ты создана была. Не ответив, та поднялась, чтобы проверить содержимое кастрюли, затем снова присела, помолчав некоторое время. — У нас недавно напряженная беседа на форуме была, в общем разделе, — помимо нескрываемой благодарности за поддержку в голосе ее звучала неприкрытая печаль. — Там Никки, одна моя приятельница, спорила с… обычной женщиной о том, насколько безопасно для одинокой матери, у которой новый партнер, его наедине со своими детьми оставлять. Все сошлись, что небезопасно. А потом думать стали, что, если этот партнер — транс-женщина? Без операций еще, как я. Безопасно ли с ней детям, например, в раздевалке? В туалетах? Все, у кого дети есть, сказали, что не рисковали бы. И я вроде бы понимаю их… Это же святое, самые беззащитные существа, ими нельзя рисковать. Но так больно было это читать… Как будто я какой-то преступник, зверь, нелюдь, извращенец. Заранее. В конце только Никки одна в обороне осталась, как воин в поле. А я сама думаю… Будь у меня ребенок, как бы я поступила? С одной стороны, я знаю себя, что я честный человек и дурных мыслей не имею. То есть… Имею, но не о детях, а… Скорее, наоборот, о ком-то старше. С другой, что среди всех групп немало психически неустойчивых и покалеченных. И среди нас тоже. Кроме того, я прекрасно помню, как мыслят мужчины. О чем они между собой наедине говорят. Как гормоны работают… Какими бывают некоторые из них. Если мне трудно вообразить ход мысли извращенца или монстра, это не значит, что их не существует. И если есть шанс, что один из сотни — монстр, как я могу самым дорогим рисковать? — А как ты можешь знать, что незнакомая женщина — не садистка? — парировала Рахиль. — Даже если одна из тысячи. Я в школе работал, поверь, такие существуют. — Очень страшный мир нас окружает, — помолчав, подытожила Назира. — А ты совсем не боишься одинокой старости? Ответом стали гонки из стремительных мыслей и вопросов, противоречащих друг другу. Какие гарантии, что они доживут до старости? Или что дети не улетят на край света, как большинство ее двоюродных? Уходить все равно предстоит в одиночестве, это внутреннее состояние, оно никуда не денется, будь ты на смертном одре в толпе родственников или с одной медсестрой. Не логичнее ли уже сейчас поступать так, как интуитивно поступает сама Назира? Создавать вокруг крепнущий костяк социальных связей с равными себе — близкими не по крови, но по разуму, характеру, ценностям. — А чем она от одинокой молодости или зрелости отличается? — она пожала плечами, стараясь формулировать аккуратнее. — Проще надежных друзей завести и вместе стареть. Потом друг к другу на похороны ходить и сплетничать. — А семья?.. — Меня Алик спросил, почему я не женюсь. Я ему не ответил, но подумал… Я считаю, это нечестно — от страха жениться и детей рожать. По отношению и к семье, и к себе. В моем случае, не твоем. Тебе просто нужен достойный мужчина. — Где его взять? — всплеснула она руками, вновь поднявшись к кастрюле. — А какой твой типаж? — ободрилась Рахиль, наблюдая, как она достает золоченые тарелки. — В каких ты влюбляешься? — В турецких актеров. Но в жизни не так важно, добрый и надежный пусть будет, внешность тогда роли не играет. — Не верю. Ну представь, что у тебя задача идеального мужа описать. — Даже не знаю… Высокий и шире меня. Чтобы я рядом с ним себя лошадью не чувствовала. — Еще подумай, — она засмеялась, подмигнув. — Потому что я тоже добрый, надежный, высокий и шире тебя. — Верующий и ориентированный на семью, — пригвоздила Назира, заставляя признать поражение. Запланировав на послеобеденный час кино с мороженым, они забрались с ноутбуком в гору подушек, почти как с Соней, но так и не сумели выбрать фильм, разговорившись на несколько часов, затем включили первый попавшийся и все равно пропустили половину сюжета. Рахиль не могла припомнить, когда в последний раз так долго чувствовала себя счастливой — от того, что могла теперь сидеть с подругой, лениво ковырять ложкой подтаявший десерт, ничего не объяснять и ничего не скрывать, будто у нее появилась родная душа, понимающая все без слов или с полуслова. Ей приходилось фоном бороться с собственной физиологией, реагирующей на долгие объятия, близость чужого тепла и дыхание рядом, но Назира заверила ее, что не обижается, и извинилась заранее за возможный отклик. Намерения ее наверняка были благими, однако проброшенные вскользь слова возымели обратный эффект и самоконтроль только подточили: от мысли, что хотя бы на телесном уровне эта молодая и привлекательная… Физически еще не вполне женщина могла испытывать к ней интерес, в животе у Рахиль все дрожало и сжималось. Она старалась отвлекать себя беседами в страхе спугнуть хрупкое доверие, позволяла себе только нейтральные комплименты волосам, украшениям и маникюру или дружескую невинную ласку, и все же отсутствие противления провоцировало хотя бы попытаться и намекнуть, что если та захочет… Не обязательно как с Эстер, но хотя бы один поцелуй?.. Неизбежно речь зашла о сексуальности на фоне не слишком откровенных приключений мечтательной Джулии Робертс в Италии. — Я не уверена, все ли операции хочу, — Назира говорила вполголоса, словно опасаясь, что кто-то может услышать даже в ее собственном убежище. — Нижняя меня очень пугает. Но без нее… Мне кажется, ни один мужчина меня как жену не примет. Как эксперимент или любовницу со странностями — да. Но цель ведь в другом. Хотя я пока не собрала даже на верхнюю, только гормоны могу себе позволить. И не уверена, что в ней есть необходимость, кроме эстетической, это как будто… Эгоизм? Я оправдывалась раньше, что не для себя это делаю, а для радости будущего мужа, но если его не будет, то зачем?.. Есть ведь женщины с небольшой грудью, это их хуже не делает. — Мне кажется, ты плохо думаешь о мужчинах, — Рахиль поглаживала ее пальцами по волосам в утешение, с удовольствием вдыхая их аромат, напоминающей о ванильной сдобе. — Среди них полно тех, кто похож на меня, только более закрепощен, и ты для них все равно что благословение. — Но я не хочу быть с геем, — возражала она резонно. — Я же сама не гей. — А если с би, другими транс-людьми и всякими неопределившимися? Или, к примеру, обычные мужчины с необычными предпочтениями. Почему ты отказываешь им в доброте и человечности? Мне кажется, норма в чистом виде встречается гораздо реже, чем мы привыкли думать. К тому же люди меняются, адаптируются, свои границы расширяют. Не стоит отрезать часть тебя, если она не мешает. Или мешает? — Не особо, — она нахмурилась. — То есть… Вот прямо сейчас немного мешает. Но вообще я это скорее как родимое пятно воспринимаю. Или некий атрибут, который на внутреннее самоощущение не влияет. Но я читаю, как другие девочки на форуме от него избавиться мечтают… И такой стыд за себя испытываю. Затем они же с зарубежных ресурсов статьи тащат, как это болезненно, опасно, калечаще… Всякие побочные риски, инфекции… В итоге все сидим и тревожимся. Рахиль удержалась от комментария, что не стоит спешить прежде опыта хоть какой-нибудь сексуальной жизни, ведь если она никогда не спала с мужчинами, то вряд ли имеет представление о связанных с этим процессом сложностях, и отстригать себе природный анестетик — дело неблагодарное. — Одно точно можно сказать, — произнесла она вместо этого. — Ты не должна со своим телом ничего такого делать, чего сама не хочешь. Такие вещи лучше совершать не в сомнениях, а когда иначе невозможно. А если возможно… Попробуй ему довериться. — Спасибо, — Назира улыбнулась, проследив за ее взглядом вверх. — Мой адвокат. На самом деле, мне действительно легче, когда я это все тебе вслух высказываю. Мозг как будто все структурирует. — А если кого-то симпатичного среди врачей поискать, например, или психологов? Или из семей тех, кто тоже с таким сталкивался? Не у нас, наверное, но если получится переехать? Ты ведь кого-то встречала, кому ты нравилась, несмотря на… С кем даже на свидания ходила. — Нет, — она резко мотнула головой. — Только извращенцев, которые сразу звали к себе. Это не интерес к человеку, а как будто… Я для них не человек даже. Что-то, что они еще не пробовали. Как мальчик-проститут в Тайланде. Передернувшись, она порывисто вздохнула, и Рахиль воспользовалась моментом, чтобы притянуть ее ближе и погладить по спине. — Неужели тебе самой ничего такого не хотелось? — она опустила голову и прошептала это почти что ей в губы. — Ты сейчас так же поступаешь, — в ответе промелькнула обида. — Это неправда. Ты для меня не опыт, я все свои опыты уже пережил, когда подростком был. Можно тебя просто поцеловать? — Нет, — она аккуратно отстранилась. — Поверь, я тебя ранить не хочу, и ты сам видишь, что с моим телом происходит… Но мы потому и люди, что можем себя контролировать. Если мы эту границу сейчас перейдем, даже мысленно, то и дальше об этом станем думать, другие шаги делать, непоправимые для нас… И дело не в грехе или брачном статусе, но… Понимаешь, это сам характер нашей близости изменит. А мне эта дружба дорога. Жизнь как будто стала налаживаться — еще не выкатилась на белую полосу, но грязно-серый асфальт с невысыхающими лужами несколько посветлел и выровнялся под ее колесами. Рахиль почти позабыла, какое это удовольствие — сидеть за рулем крепкого «Логана» или неубиваемой старушки «Короллы» и без спешки рассекать пространство, даже в непривычном и плотном трафике. В уме она разделила Петербург на удобные для себя зоны, довольно быстро изучила центр и принялась все увереннее расширять радиус. Выезжала обычно вечером после пробок, возвращала машину глубокой ночью, радуясь, что таксопарк всего в получасе неторопливой ходьбы от Васильевского, заглядывала после смены в ночной ларек за кофе и прогуливалась до коммуналки в любую погоду, разминая ноющие после сидячих часов мышцы ног и спины. В середине рабочей недели она заглянула на чай к Алику, чтобы проверить, как обстоят дела с ее вопросом и не придумал ли он, сколько она ему все-таки должна и в какой валюте. — Потом, потом, брось, зачем суетиться, — он обнял ее, как брата, и потянул в кабинет с приставкой и бумагами. — Как дела, расскажи? Чего не заходишь? Ахмад сказал, ты теперь как ракета в ночи, носишься, всех раскидываешь по местам, как великий комбинатор… — Ношусь, — Рахиль была не против с ним уединиться, фантазировала об этом, пока шла на Мойку, все более воодушевленная, и благодарила длинные полы куртки, но подозревала, что при прочих работниках мастерской Алик к ней лезть не дерзнет. — Очень все нравится, спасибо тебе большое за совет, ты феноменально проницательный человек. — Ну вот, — он расплылся в самой широкой из улыбок и порозовел от похвалы. — Осталось тебе теперь зверюгу подогнать по статусу, низкую такую и чтобы басы помощнее… Какие любишь? Немцев, итальянцев? — Отечественные, — пошутила Рахиль, невольно вообразив дребезжащий «Урал». — Повыше, чтобы по бездорожью. — Это ты на охоту собрался? — он зацепил пальцем язычок молнии на ее куртке. — На рыбу или дичь? — Просто отдохнуть на природе, — она сама сделала к нему незаметный шаг, чуть улыбаясь и не уводя глаз. — В приятной компании. Голоса близ двери заставили обоих отступить друг от друга. — Ну так что по оплате? — Да успокойся ты, заладил мне, — Алик отошел, прочистил горло и стал показательно рыться в ящиках. — Потерпи немного, дорогой, все решается. Во, нашел… Он выкопал из недр канцелярского хлама чьи-то права, поднес их сперва к лицу Рахиль и прищурился, сравнивая, затем ухмылка его сделалась коварной: — Похож, — он хлопнул ее по плечу и протянул документ. — Держи подгон. Должен мне по-крупному, оставил в залог и сбежал за границу. Год назад, вряд ли вернется, общих баз у нас нет, так что для поверхностной проверки сойдет. Но если штраф, то свои доставай, чтоб не повязали. Или мне звони. — Похож разве? — Рахиль уставилась на фотографию удивленного парнишки лет двадцати с красивыми дугообразными бровями. — Хусик — это Хусейн? — Нет, просто Хусик, — хмыкнул он. — Похож, похож, только волосы короткие. Скажешь, отрастил. И не такой красивый. — Я? — Он, — Алик толкнул ее плечом почти кокетливо. — Чего ты такой дурак… — Красивым можно, — парировала Рахиль раздраженно, сунув чужие права в карман. — Таким, как ты, все можно, — он ответил тихо. — Но все равно не рискуй лишний раз. Это так, по мелочи, сиги купить или алкоголь подруге… — Да мне и так продадут, — ей сделалось смешно от комплимента, смешнее от «подруги» и еще смешнее от своего нового имени. — Ну тогда до встречи? — Забегай вечером, если мимо пойдешь, — на лице его отразилось ярчайшее сожаление. — Я часто задерживаюсь тут, сам понимаешь, ремонты срочные бывают, то, се… — Зайду, если смены не будет, — она улыбнулась многообещающе, ожидая, пока он выпустит ее руку. На обратном пути Рахиль осознанно сдерживалась, чтобы не побежать вприпрыжку, и сама не менее глупо улыбалась, клянясь перед всеми высшими силами, что не напорется снова на тот же черенок от граблей и не влюбится в этого малолетнего самоуверенного нахала. Только лишь изучит его чуть лучше, чтобы понять, в какой сфере может оказаться ему полезной, чтобы не числиться должником, как сбежавший Хусик. Тем же вечером обнаружив на электронной почте ответ с впечатленным дифирамбом и приглашением на интервью с прослушиванием, она окончательно возликовала. Не глянув от накала эмоций на адресанта, забежала в комнату к Соне без стука и запрыгнула к ней в объятия, выбив из ее рук блокнот с карандашом и повалив на постель. — У меня будет собеседование! — она принялась подскакивать верхом на ее бедрах, размахивая руками, и та спустя секунду присоединилась к восторгам, оглушительно визжа, а позже носилась с ней по коридору с сумасшедшими воплями и бежала в магазин в пижамных штанах и наспех натянутых унтах за праздничным тортом. В назначенный день Рахиль с самого утра жутко переволновалась и к обеду дошла до панического состояния, отступившего только после того, как Соня сунула ей в рот дольку лимона. Она долго собиралась, попросила ее погладить рубашку, от которой отодрала логотип кофейни, чтобы пришить на его место металлический скрипичный ключ. Тщательно причесала и уложила волосы, затем передумала и снова их взъерошила, надеясь сойти за творческую интеллигенцию. Надушилась странным парфюмом подруги с запахом арбуза и томатного стебля, выбежала из парадной и направилась к метро, в свое светлое, грядущее снежной лавиной будущее… И замерла на полпути от входящего звонка, почувствовав, как приятное волнение прекращается в удушающий страх. Назира до сих пор ни разу ей не звонила, предпочитая общаться короткими сообщениями, да и те сразу из памяти своего простенького телефона удаляла. Не здороваясь, странным голосом она спросила, можно ли ей приехать ненадолго — Рахиль не разобрала слов с первого раза, попросила повторить и, расслышав за ними слезы и тихую истерику, тут же поспешила обратно домой, внимательно оглядываясь. Дождалась ее у парадной, на всякий случай составляя в голове карту аптек и травматологий, старалась не думать о наверняка упущенной возможности, такой долгожданной и такой неважной среди в миг изменившихся приоритетов — в конце концов, завтра она позвонит и извинится, и если дадут еще один шанс, значит, судьба. Опасения за благополучие подруги, такой спокойной и надежно стоящей на ногах, перекрывали все потенциальные сожаления. Завидев белую «Ауди», Рахиль жестами попросила ее заехать во двор и указала в направлении фургончика без окон, уверенная, что Назира с ее опытом сумеет протиснуться в узкий пятачок, на который никто обычно не претендовал из-за риска оказаться заблокированным. — Здесь с улицы не видно, — пояснила она, когда та протиснулась между дверьми, дико озираясь. — Тише, тише, спокойно, ты в безопасности… — Мы можем на улице не стоять? — Хвост? — Нет… Если был, сбросила. Они забежали наверх, в квартиру и сразу в комнату, где Рахиль на всякий случай задернула шторы, затем усадила ее в кресло, налила в кружку воды из чайника и попыталась дать ей попить, но Назира лишь закрыла лицо трясущимися руками, из последних сил стараясь сдержать рыдания. Через минуту пустой борьбы с эмоциями она уткнулась ей в колени и позволила себе выплеснуть их, еще через десяток послушно проглотила Сонину валерьянку и надолго затихла, укутанная в одеяло. Взяв себя в руки — волнение выдавало только непрекращающееся покачивание взад-вперед, — она сумела более-менее связно рассказать, что привело ее на остров и в подобное состояние. По приезде домой из поликлиники она боковым зрением приметила у парадной две знакомые фигуры и номера авто, с одного косого взгляда опознала оба лица прежде, чем они обратили на нее внимание, и медленно свернула в соседний двор, откуда аккуратно выехала через колею в поле, ведущую к частным домам. Она видела в зеркале, что ее провожают две пары глаз, но робко надеялась сохранить инкогнито, так как вряд ли кто-либо стал искать ее в настолько «женской» машине, еще и с наклейкой туфли на заднем стекле. Все-таки искали брата, а не сестру. Отъехав достаточно далеко, она позвонила одной из соседок по площадке, и та подтвердила, что двое угрюмых молодчиков топчутся по лестнице с девяти утра — то поднимаются и звонят в дверь, то снова ошиваются под окнами. Спрашивали бабульку по соседству, но та прикинулась слепой и тугоухой и пригрозила им полицией. — Это моя вина, — Рахиль пристыженно опустила голову, присев к ней на подлокотник. — Не нужно было тебя в город таскать… — Нет, — Назира взяла ее за руки и на секунду прижалась губами к костяшкам. — Я знаю, кто это сделал. — Алик? — Женщина одна с первого этажа. Зря я вообще с ней заговорила… Снова связавшись с доброй соседкой, девушка попросила ее, как братья уедут — на станут же они всю ночь стоять, и вправду, — зайти со своим ключом к ней в квартиру и забрать спрятанный в нише под духовкой рюкзак, где она хранила на такой случай оригиналы документов, фотографии, лекарства, немного денег, золото, ноутбук и запасной телефон. — Ей можно верить, — успокаивала она себя. — Она честная женщина. Я ей много помогала. — Если они дверь вскроют, там есть какой-то компромат? — уточнила Рахиль на всякий случай. — Нет, — тоскливо хмыкнула Назира. — Никаких бумаг, снимков… Только одежда, духи, посуда… Обычная квартира обычной одинокой женщины. Я давно их ждала и узнаваемых вещей не держала. Если бы мама зашла, она бы сразу поняла, но они меня как человека плохо знают. К тому же они не будут ничего переворачивать, это не менты, просто порыскают и выйдут. Хозяйку я не обидела, ремонт сама сделала и кучу красивых интерьерных штук оставила… В качестве извинения. — Ты не планируешь туда вернуться? — Они просто так не уйдут. Надо будет просто подгадать момент и у соседки рюкзак забрать. Заодно ключи вернуть. — Хочешь, я сгоняю? Поначалу Назира категорически отказывалась, не слушая аргументы и доводы разума, что они не знают Рахиль в лицо, а даже если бы и знали, то ничего бы ей не сделали; что мало ли кто там ошивается по спальному району; что она может намекнуть, если возникнут вопросы, что их «беглый брат» взял у нее взаймы и не отдает… Или сказать, что приехала навестить мать, неужели в целой хрущевке не найдется ни одной темноволосой дамы? Когда к уговорам присоединилась Соня, под двойным напором она съежилась и сдалась. На другой день Рахиль не стала бриться, нацепила пиджак Ахмада, зализала волосы одолженной у Сони пенкой… Наткнулась в таком виде на Батыя, поведавшего, что получасом ранее также повстречал ее гостью и был сражен неземной красой, кратко обрисовала ему ситуацию, но никак не ожидала, что в ответ на анонс предстоящей поездки он вынесет ей кобуру. — Это что, «Беретта»? — Не боись, всего лишь пневматика, — он подмигнул отечески. — Но на глаз не отличишь. Ты как сердиться начнешь, руки на бока и дело в шляпе. — Ты это серьезно? — она почувствовала себя невероятно глупо. — Сонечка сказала, надо защитить сестру. Семья — святое дело. Если хочешь, можно кое-что подбросить и намекнуть бабкам, чтоб постучали, куда надо. — Наркоту, что ли?.. — Ну ты еще громче скажи, — прыснул он, хлопнув ее между лопаток. — Если вернешься живой и меня не будет, закинь Соне. Удачи, боец! Оставив пропахшую жасмином «Ауди» в нескольких улицах от нужного дома, с пустым рюкзаком за плечом Рахиль спокойно зашла во двор, изобразила ленивый интерес к стоящим неподалеку незнакомцам, кивнула им приветственно, увидела ответный кивок и скрылась за дверьми парадной. Забежала в указанную квартиру на последнем этаже, где ее уже ждала строгого вида черноглазая старушка, настороженная и испуганная. Пришлось подключить все красноречие, чтобы заверить ее, что ее дорогая «Зиночка» в безопасности и передала письмо, где просит, чтобы соседка забрала себе ее вещи, какие хочет, а остальное раздала подругам, так как возвратиться она больше не сможет, но благодарит и обещает звонить при первой возможности. — Не стесняйтесь звонить в полицию, если слишком задержатся, — предупредила Рахиль, заталкивая небольшой плетеный рюкзачок в свой объемный. — Погоди, сынок, гостинец тоже передашь… Ощущая себя настоящим клоуном в пиджаке «Луи Виттон», с пистолетом под одной подмышкой и парой килограммов пельменей под второй, Рахиль вышла из парадной, поскребла макушку и осмотрелась, как местный старожил. Два пристальных взгляда намекали, что уйти просто так, не вызвав подозрений, она уже не может. Были бы эти люди в черном, еще и на черном «Бумере», христианами, она бы попросила у них закурить; теперь же оставалось только блефовать и изощряться в челночной дипломатии. Свернув к ним уверенным шагом, она протянула руку тому, кто показался старшим: — Салам, брат, — представившись чужим именем, она приняла усталый и недовольный вид. — Вы из какой парадной? — Не, мы не отсюда, — не стал юлить оппонент. — К одному человеку приехали. — Нет его? — она вгляделась пытливо в его лицо, как будто сама желала их в чем-то уличить. — Со второго парень? — А у тебя с ним что? — младший сделал шаг к ней. — Дело? — Вроде того, — Рахиль недобро прищурилась на окна. — Видимо, не выписали еще. Соседка на первом обычно такие вещи знает, но не открыла. Вышла, может. — Не выписали? — переспросил он взволнованно. — Из больницы? — Что за дело? — поинтересовался старший. — Да так, пустяк, — бросила она пренебрежительно, почесав бок так, чтобы показался край ремня на груди. — Сказал, до конца месяца отдаст, но, ма-ша-Алла, разбился вроде. Не сильно, сказал. Пару раз звонил, извинялся. Я ему верю, до сих пор порядочный был. — Сколько? — Полтинник, не страшно. Я подожду, пока поправится. Трудное время у человека, я же не зверь, в положение могу войти. Они переглянулись, а затем сделали именно то, на что она втайне рассчитывала, примерно представляя ход их мысли, но не до конца верила в успех собственной авантюры. Оба, не сговариваясь, сели в машину, затем один отсчитал и вынес ей пятьдесят тысяч: — Проверь. Она вскинула брови, якобы впечатленная их «нерушимым словом», и быстро прошла большим пальцем по купюрам. — Вот это я понимаю, — хотелось добавить «настоящий мужчина», но она решила не провоцировать. — Мое безграничное уважение. — Все? Больше ничего не должен? — Никаких обид, — она пожала обоим руки. — Считайте, забыл. Только сев в машину, Рахиль поняла, что вся ее спина, несмотря на холод, насквозь промокла от пота. Она возвращалась на Васильевский, на всякий случай плутая и наматывая круги, если вдруг заподозрившие неладное воины света пустятся вслед, однако в их лицах она не заметила ни злости, ни жажды возмездия или справедливости — только усталость и надвигающуюся апатию. Недооценивать их не стоило, и все же попытка представить себя на их месте делала их положение незавидным. Нервная усмешка тронула ее губы при мысли, не они ли так лихо несколько недель назад повернули налево через три ряда на своем «БМВ», но шанс, что сестра не узнала бы их, сводился к минимуму. — Ты что сделала?!.. — восхитилась Соня, когда она протиснула машину в ту же узкую нишу и поднялась в квартиру с трофеями. Судя по медленно и глубоко выдыхающей Назире, подруга не оставляла ее, чтобы не дать снова удариться в панику от волнения за Рахиль. — Стребовала с ее братишки небольшую компенсацию, — она неуверенно засмеялась и шлепнула по столу стопкой купюр, затем вытащила и поставила рядом с «гостинцем» плетеный рюкзак. — Но как?! — у Сони картинка не укладывалась в голове, тогда как Назира резко встала и порывисто обняла ее. — Увидела их, они увидели меня, — стала последовательно разъяснять Рахиль. — Я не могла не подойти, это было бы неприлично… — Почему? — Не знаю, так сложилось. И я подумала, что могла бы немного запутать следы. Сказала, что она мне денег должна, но, видимо, еще из больницы после аварии не выписалась… — Соседка написала, они только что уехали, — Назира вернула телефон Соне. — Поедут искать по больницам? — догадалась та. — Я на это и рассчитывал. — Но почему они дали тебе денег? — Потому что мой долг — это их долг, — вмешалась Назира. — Они увидели земляка с пушкой и решили, что он, скорее всего, знает, из какой я семьи. И уладили то, что могло бы стать пятном на репутации. Они считают себя честными людьми. Но ты меня поражаешь, Рахиль, ты либо тонкий психолог-интриган, либо чокнутая… — У меня был хороший учитель, — она фыркнула, все еще слегка подрагивая от адреналина. — Человек большого ума. — Отец? — Бывший. Батыя она все-таки застала, постучавшись к нему ранним вечером, чтобы ответственно вернуть псевдопушку: — Сергей Сергеич, выручил по-братски, — она крепко пожала ему руку. — Своих не бросаем, — он потрепал ее по плечам с покровительственным умилением. — Приходи на кухню, наши леди варят канари… Канори… Пельмени домашние, короче. Она не стала уточнять, кого именно из «своих», а также в каком из миров Батый обнаружил между ними связь — явно славянин, финансово относительно благополучный, предпочитающий женщин… Имел ли он в виду жителей коммуналки? Но в тот момент вдруг осознала, что на севере ее стереотипный до гротеска образ почему-то не только с неадекватной силой радовал окружающих, в основном мужчин, но и делал их куда сговорчивее. За ужином Батый, достойно отыгравший амплуа галантного кавалера, предложил Назире на время занять освободившуюся недавно комнату, она поблагодарила его и все же ночью попросилась поспать на диване с Рахиль. С Сониной подачи снова начав обращаться к ней в женском роде, она то ли записала ее в размытую категорию своего гендера, то ли после заступничества негласно назначила махрамом вместо братьев, то ли на фоне стресса лишилась последних моральных сил, чтобы поддерживать приличия в рамках социального пола… Но переодеваться в ванную комнату она не пошла, вместо этого просто повернулась спиной — неожиданно ладной, гладкой, вводящей одновременно в заблуждение, искушение и похожий на короткое замыкание в мозгу ступор. Перед глазами Рахиль определенно все еще возился с Сониной пижамой организм, опирающаяся на крепкий мужской скелет с узким тазом и развитыми прямыми плечами, и все же небольшая жировая прослойка успела перераспределиться по-женски, спустившись основной массой в бедра и подчеркнув талию. Она никогда не рассматривала вблизи девушек с таким заметным тонусом мышц, никогда не видела настолько плавные, мягкие линии на мужских телах и тем более не пыталась так поспешно закопаться под одеяло и сделать вид, что покраснела не от стыда и возбуждения, а от… Чего, она так и не придумала, уткнувшись лицом в подушку. Она предлагала ради соблюдения пристойности постелить себе на полу, но Назира запретила ей это делать под предлогом, что с такими окнами она за час заболеет, а вдвоем под парой одеял будет гораздо теплее. — Можно тебя обнять? — попросила та спустя час тщетных попыток уснуть, осторожно погладив ее по спине. — Если тебя кое-что не напугает, — тяжело вздохнула Рахиль, только-только сумевшая избавиться от мучительной эрекции одной силой воли, на собственной шкуре прочувствовав, почему и для кого были прописаны все религиозные запреты на тесную близость и наготу. Она повернулась на спину, позволила подруге лечь головой себе на плечо и обнять поперек живота, а вскоре сама неосознанно начала гладить и перебирать пальцами ее шелковые волосы. — Мы с младшим братом лет до четырнадцати вместе спали, — поделилась глухо Назира. — Мерзли и друг об друга вот так грелись, обнявшись. — Мы тоже с сестрой, — припомнила Рахиль с улыбкой. — Она меня била во сне, а потом в это не верила. — А мой во сне болтал. Иногда даже связно. — Там, возле твоей квартиры… Когда он услышал, что ты якобы в больнице, так заволновался. Похоже, он тебя любит. — Конечно, любит, — согласилась она. — Просто деда больше боится. — Мне после разговора с ними показалось… Что это в нем проблема. А они как будто просто хотят, чтобы старики оставили их в покое и дали спокойно своей жизнью жить. — Да, в «Лигу Легенд» играть, — Назира рассмеялась с нежностью. — Дрифтить. На азиатке жениться. Он так часто это говорил, что маму совсем достал, она ему сказала, что обратно в Караганду отправит. Невесту искать. — Жестко… — прыснула Рахиль. — Она у тебя черный юмор любит? — У нее коронное выражение… Пессимист считает, что хуже уже не будет. Оптимист знает, что будет. — Не поспоришь. О, у меня есть анекдот в тему. Никогда не забуду последние слова деда. Он спросил: ты хорошо держишь лестницу? Назира фыркнула неуверенно, немного помолчала, затем вдруг снова заговорила, выдернув ее из полудремы: — Так странно… Это вроде бы неуважительно — так про старших думать… Но разве это плохо — ждать и радоваться смерти того, кто твоей смерти желает? То есть, наверное, плохо… Для моей души. Но я этой злостью так устала давиться, если бы ты знала… Хотя ты, наверное, лучше других знаешь. Мама говорит, злость — это нормальный ответ, когда тебя ранят. Она для выживания нужна. Но я все равно в такой обстановке мечтаю жить, где ее не будет… Ранним утром Назира разбудила ее пугающе пристальным и хмурым взглядом, отчего Рахиль, не до конца осознав себя в пространстве и времени, автоматически испугалась, что успела во сне ее чем-то оскорбить. Причина оказалась иной, и, выслушивая рассказ подруги о ночном «происшествии», она напряженно силилась не засмеяться. — Давай по порядку, — она села на постели и потерла глаза. — В три ночи ты не спала и слышала, как под окном кто-то разговаривает. — Да, двое мужчин. — И их разговор начался с?.. — «Салам, блядь», — передернулась Назира. — Я телефон на запись поставила на всякий случай, но отсюда не смогла разобрать. — И потом стук в окно слышала. — Да. Потом утром за водой встала, гардину тихонько приоткрыла, а там на окне два больших пятна, как от крупной птицы. — Скорее всего, это чайка наделала, их тут много. — Но как чайка так филигранно именно на твои окна умудрилась наделать? — заволновалась она, ухватив Рахиль за плечо. — В полете? В прыжке с подоконника этажом выше? — То есть ты допускаешь, что эти люди, которые вчера под окнами бродили, с воплем «Салам» могли нам говном в окно запульнуть? Но зачем? Чтобы напугать? — она старалась рассуждать здраво и не смеяться над чужой тревогой. — Как-то мелко. Если только кто-то шпану нанял. И что они кинули? Где свежее птичье говно взяли? У них же, наверное, с собой чайки не было, чтобы нам в окно швырнуть, рассчитав, что она в этот момент от страха обделается? Назира сама начала хихикать с жалким видом, и Рахиль обняла ее, прижав к себе и не смея обвинять за параноидальные мысли, вполне ожидаемые после нескольких лет вынужденной игры в прятки. — Давай посмотрим, — она поднялась и отодвинула одну из штор. — Форма пятен говорит, что это сверху прилетело, по касательной… — Мне иногда кажется, что я с ума схожу, — та закрыла лицо руками и наклонилась низко. — Ты просто слишком долго в непрерывном стрессе, — Рахиль присела рядом, чтобы снова обнять ее. — Вот так все контролировать, по десять раз проверять, предсказывать… Голова от такого устает и глючит, это нормально. То есть не нормально, но объяснимо. Тебе просто немного безопасности нужно, покой и отдых. Тише, родная, можно немного выдохнуть, ты больше не одна. Они еще долго не могли перестать посмеиваться, пока заваривали кашу из пакета, представляя, как бородатая чайка с региональным акцентом гадит им на окно с ехидным «Салам, блядь». — Тут у тебя пропущенные, — Назира вытащила из-под подушки ее телефон. — Около шести утра, от какого-то «Ю». Он звонил и звонил, потом прислал смс. — Что там? Прочитай, пожалуйста. — «Трубку сними, это важно». — Нет, не важно, — Рахиль отмахнулась раздраженно. — Если что-то с семьей, сестра сама звонила бы. — Подожди, — замерла она в ужасе. — У тебя тот же номер?! Ты что, чокнутая?.. — Это единственный способ с семьей связаться. — Тебя же найдут… — Понимаешь, — Рахиль усадила ее за стол и попыталась успокоить. — Если бывший меня найдет, то будет просто мозги наизнанку выкручивать. Может, изобьет, он так уже делал, но таким меня не пронять. Это совсем другая ситуация. Мой отец погиб, когда мне было пятнадцать. Все в семье на нем держалось и на бабушке, ее тоже давно не стало. Бывший ее боялся, не знаю, почему. Думаю, если бы она жива была, моя судьба совсем иначе сложилась бы. Но это допущения. Наша семья — пересыхающий ручей, все старшие мужчины, кто жив остался, сейчас за границей, женщины в других семьях. В стране только один дядя, в столице, мамин брат, и один папин в Абхазии, лет пять назад переехал, там у него какой-то бизнес, вроде хорошо идет. И все. Все двоюродные и троюродные — кто в Европе, кто в Америке. Они не со всем согласны, что там у нас сейчас… Не суть. — Я поняла. — Я к тому, что надо мной никого нет. Только мать, но я для нее и так всегда горем и разочарованием был, ничего нового не принес. А твои братья… Они тебе родные? — Да, все. Те во дворе — второй и самый младший. С младшим у нас хорошие отношения были, но другие на него сильно повлияли. Я его люблю сильнее всех старших, хотя это он мне самую большую боль причинил. — Как так? — У меня была кобыла, отец подарил. Именно мне. Немолодая, но такая красивая… Ее пришлось застрелить. Они с двадцати метров тренировались, чтобы между всех ног попасть и не поранить. Младший, конечно, попал. Прямо в сустав. Как будто специально. — Из зависти? — Не знаю. Это уже не так важно было. Я до сих пор это чувство помню, как будто все вчера произошло… Когда твое любимое существо еще живое и страдает, и ты знаешь, что его скоро убьют. И ничего не можешь сделать. Ничего… Лошадь на трех ногах никому не нужна. И это надвигается, как цунами. Чувство такое… Отчаяние и беспомощность. Пора к ним, наверное, привыкать. — Нет, — Рахиль сжала ее запястье. — Если привыкнешь, то сама разрешишь им стать нормой. История про подстреленную лошадь не шла у нее из головы следующие полдня, отзываясь знакомой неясно откуда болью, будто и самой ей приходилось однажды в вынужденном бездействии наблюдать за неотвратимо накатывающейся огромной волной трагедией. Дедова коня семья продала еще в начале девяностых хорошей семье с богатым хозяйством, оттого прощание с ним полнилось светлой печалью, но не трауром. Выискивать иные параллели не хотелось, и чтобы облегчить сердце, Рахиль невольно уплывала мыслями в свой параллельный, волшебный Петербург — улыбалась ярким фантазиям, пока споласкивала посуду, умывалась, бежала за продуктами, затем за новыми полотенцами и бельем для подруги, хотя бы на первое время. Высокая и статная, Назира могла бы жить в том мире как гордая красавица кентаврида — с лоснящимися белыми боками, пышным шелковистым хвостом, с модной сумкой на поясе, полированными в пафосном салоне копытами… Работала бы фотомоделью и красовалась в журналах и на билбордах в рекламе дорогого шампуня или каких-нибудь снадобий для укладки. Скакала бы, как и прочие кентавры, по своей полосе, вроде велодороги, и провоцировала бы мелкие аварии своим блестящим крупом… Наверное, для безопасности дорожного движения следовало установить для ее вида обычай носить хотя бы короткую попону. Сказочный образ подсобил ей неожиданным путем: переиначив ее в другой вид, Рахиль вдруг поняла, что с этой метаморфозой перестает видеть в ней объект влечения, замечая только эстетику и не вызывающую телесного отклика красоту анатомии. И все же попытка поделиться с ней, с виду подавленной после ночных бдений, клочком мифологического эскапизма вылилась в небольшой конфуз. — Я всегда знала, что лицом на лошадь похожа, — запричитала Назира, мгновенно развеселившись. — Не понимаю, почему в этом ту телеведущую обвиняют, у нее обычное овальное лицо, это они просто меня не видели, вот где настоящая кобылица, и головой, и габаритами… Битый час Рахиль пыталась с ней спорить, приводя всевозможные доводы и сочиняя бесконечные дифирамбы, но все впустую — ту, казалось, ее реверансы только веселили, а сравнение ничуть не обижало. — Ты такая упрямая, ужас, — ворчала она, переводя дыхание. — Хотя нет, это хорошее качество. Ладно, пусть, это благородное красивое животное. — Интересно, а какие для кентавров скоростные ограничения в центре? — включилась Назира в созидательный процесс. — Особенно в местах, где много пешеходов. — Я думаю, как для всех, шестьдесят и сорок, — задумалась Рахиль. — Это как раз диапазон быстрого галопа, если я не ошибаюсь. — А если скачаешь под шестьдесят и вдруг желтый, как тормозить? — она расхохоталась. — О впереди стоящий конский зад? Я думаю, двадцать или двадцать пять на всех конедорогах, чтобы никого не сбить. — А как на себя спидометр поставить? — Ногавки с GPS? — Продолжайте скакать прямо восемьсот метров… — А экипаж с кентавром по конедороге или общей полосе должен ехать? Он же широкий… — Насколько широкая конеполоса? Как велодорога? — Я думаю, шире, вдруг там тяжеловоз с тюками на боках с рынка поскачет… — Нет, кентавров в экипаж не запрягают, это эксплуатация и пережиток прошлого. — А вдруг это его багажник? Как у бабушки тележка. Или он зарабатывает как курьер или велорикша… Они бы наверняка подорожали так еще долго, если бы Рахиль не поперхнулась чаем от смеха и не была вынуждана попросить ее похлопать по спине. — А на окно нам обиженный сирин в полете насрал, — отдышавшись, собралась она за ведром и тряпкой. — Которому кентавриды номерок зажали. — Потому и сирин, — тихо хмыкнула Назира, вызвав у нее новый приступ хохота. — По фамилии Засирин. В полуденный час втроем с Соней они засели на кухне для небольшого мозгового штурма, чтобы просчитать возможные ходы, их последствия и потенциал. По совету Рахиль взяв в таксопарке неофициальный «больничный», Назира перерыву в теневой карьере не огорчилась, показала ей институтский красный диплом и заверила, что сидеть без дела и трястись не собирается: подработок в сети набрать было несложно, к тому же накануне Соня пообещала ей поделиться номером своей карты для переводов, чтобы заодно «постирывать нал». — Зирочка, скажи, а чего ты с таким количеством языков не уедешь куда-нибудь в Европу или Америку? — логично удивилась Соня, изучая список дисциплин на вкладыше. — У тебя их сколько? Английский, «дойч», французский… Ого, арабский… — Для этого нужна рабочая виза, — та усмехнулась в смущенном скепсисе. — А для прошения убежища — основания в виде угрозы жизни. — Но у тебя как раз и есть угроза жизни. — Только на словах. — А письменно есть что-нибудь? Растерянно оглянувшись, Назира кивнула. — Может, хотя бы попробуем? — поддержала ее Рахиль. — Ты упоминала форум, вдруг там кто-нибудь знает юристов, которые занимаются такими вещами? Я уверен, ты не единственная, кому в этой стране угрожали из-за гомофобии. — Трансфобии, — поправила ее Соня педантично. Назира принесла в кухню ноутбук, села между ними, подключилась к Сониному интернету через какую-то маскирующую программу, зашла на нужный портал и на несколько секунд замерла, занеся кисти над клавиатурой, затем припомнила, что вроде бы одним недавним делом двух петербургских ребят занимался какой-то знакомый ее подруги или его контора. — Никки говорила, он опытный и хитрый, с личными связями в Европе, — бормотала она, прокручивая сообщения. — Если не хватит денег, я могу заложить бабушкино кольцо или цепочку, она тяжелая… Вот! Нашла. Он помогал им собрать и оформить документы и потом свел с какой-то организацией, которая помогает эмигрировать… Но там у одного из парней был зафиксирован факт избиения. — Давай просто напишем твоей подруге, — предложила Рахиль, запутавшись в бесконечных строках, никнеймах и датах. — Она же онлайн. Никки ответила оперативно, задала несколько уточняющих вопросов и в течение четверти часа прислала контакты — электронные адреса и телефоны с пометками, следом — ультимативное требование, чтобы Назира отчиталась ей о собственных целости и сохранности, затем явно скопированное чужое сообщение с просьбой скрупулезно фиксировать любые угрозы — письма, сообщения, переписки в соцсетях, записи диктофона, аудио, видео, любые фото, а также изложить письменно, хронологически и в деталях все случаи преследования и насилия, в том числе вербального. Далеко ходить не пришлось — хватило бы и пары писем из электронной почты, с которыми Назира позволила им ознакомиться, превозмогая страх и стыд. Часть она перевела для Сони устно, значительно смягчая формулировки, но та все равно минуту спустя начала всхлипывать и обняла ее; Рахиль по диагонали пробежала глазами по обоим текстам и сперва пришла в ужас, затем ее охватил кипящий гейзером гнев: — Цитирует, видишь… Я его сейчас цитатами по шапку засыплю, мудрец отыскался… — Что она сказала?.. — подняла голову Соня. — Просто сердится. Рахиль, — позвала ее Назира полушепотом. — Не нужно никому отвечать. — Нужно, — она застучала по клавишам, протоптанной тропой устремившись в электронную библиотеку. — Можно провоцировать, чтобы собрать побольше материала для дела… — Посмотри полгода назад, там и так достаточно. Всю жизнь ей казалось, что родилась она в одном из самых консервативных обществ в мире — ни шагу в сторону, повсюду рамки, своды плавил, кодексы чести и нескончаемые ограничения, но… Ее данные никто никуда не сливал; ни публично, ни приватно никто не угрожал ей расправой; родню ее никто не стыдил прилюдно, не считая странных улыбок, шепотков и насмешки за глаза при внешней прохладной вежливости; мама ни разу не била ее за то, чем она являлась в том или ином ключе — только за непослушание и конкретные проступки. Внезапным ливнем нахлынуло осознание, что никогда и ни от кого из родни она не слышала ничего даже близкого к этим проклятиям, а все открытые оскорбления и унизительные метафоры в момент ссор исходили в ее адрес от нее же самой, но не от матери или сестер. Формулировки старшей родни Назиры открывали врата в ад какого-то архаичного, возведенного в абсолют племенного эгоизма, намеренной жестокости и местами откровенного торжества языческой кровожадности. Она понимала большую часть, несмотря на различия в лексике и ряд витиеватых оборотов и идиом, остальное достраивала из контекста и с каждым предложением все сильнее ощущала, как диким зверем мечется в груди сердце, как мобилизируются все тело на заранее проигранный бой с чужим радикальным извращением — издевательством над текстами, которые она никогда не считала святой истиной, но находила в них своевременную автору разумность и справедливость. Видя боковым зрением, как девушки рядом беззвучно плачут друг в друга, обнявшись, она и сама боролась со слезами злости и сострадания, не привыкшая их кому-либо демонстрировать, и старалась отворачиваться, когда вытирала глаза, чтобы никого не смутить. — Да ну нахуй такую семейку, — Соня выдохнула глухо Назире в волосы. — У тебя будет своя, новая. И свой дом, с самыми красивыми чайничками, занавесками и подушками. И машинка попонтовее, чтоб все кавалеры попадали… — Мне хватит одного, — та засмеялась ей в плечо. Они переместились в ее комнату и уселись на диван, пока сама Соня принялась колдовать над принтером. — Я, наверное, должна это все перевести на русский, — засомневалась Назира, стараясь не глядеть на распечатанный текст. — Нет, Зирочка, даже не думай, — отрезала та с материнской строгостью. — Раз, этим будет заниматься твой юридический представитель. Два, тебе не нужно это больше читать без необходимости, никогда. — Но если он пошлет это на перевод, то… — она заерзала взволнованно. — То это может стать публичным, я тоже об этом думаю, — кивнула Рахиль, до того опасавшаяся поднять чувствительную тему. — Не официально, но там достаточно личной информации, чтобы переводчик при желании вычислил адресанта. — Это угрожает чем-то конкретно? — уточнила Соня. — Угрожает порицанием всей родне, если в бюро найдется кто-то разговорчивый, — пояснила она, взяв опустившую голову подругу за руку. — И со стороны прогрессивной части общества, и со стороны консервативных. Открыто никто ничего распространять не будет, это уже вопрос репутации переводчика или бюро, но ты не представляешь силу разговоров. — Почему? В смысле, за что порицать? — Прогрессивные за риторику и дикость, консервативные за плохое воспитание. — И что это значит для нее? — Это значит, что дороги назад не будет, — тихо подытожила Назира. — А сейчас разве есть? — Соня присела перед ней на колени и сложила руки на ее бедрах в знак поддержки. — Ты права. Они просидели втроем на мягком одеяле в глубине ее расстеленного дивана, каждая за своим ноутбуком, до вечернего часа, пока Рахиль не засобиралась на работу. Назира пригласила Соню в друзья «ВКонтакте», и они все вместе повеселились над оформлением ее страницы: с главной фотографии улыбалась седовласая славянская женщина в соломенной шляпе, все остальное пространство заполонили рецепты, гифки-поздравления с христианскими праздниками и фотографии рассады. — Прямо как моя мамуля, — растрогалась Соня. — У нее тоже цветочки, грибочки, горшочки, навозец и эти открыточки с блестками… — Это соседка подгоняет, — призналась в стеснении Назира. — Я спросила разрешения публиковать в интернете фотографии ее цветов и огорода. — Гениально, — восхитилась Рахиль. — К бабушке точно никто не пристанет. — Раньше была девушка, но она привлекала слишком много ненужного внимания. А у тебя есть страничка? — Да, кстати, ты меня до сих пор не пригласила дружить, — возмутилась Соня. — Нахалка. — Это твоя настоящая страница? — Назира обернулась испуганно на Рахиль, когда она вбила себя в поиске. — Со всеми данными? — Если я ее удалю или поменяю, будет подозрительно. — Лучше не заходи на нее, — посоветовала Соня. — При желании можно легко взломать и узнать, откуда ты заходишь. — Так все и так знают, что я живу в Питере. — Это кто?.. — Назира открыла на весь экран фотографии со свадьбы ее младшей сестры. — Эта та самая ночная боксерша, которая меня лупила в детстве, — пошутила Рахиль, улыбнувшись с нежностью. — Нет, это, — она ткнула пальцем в ее свояка. — Это ее муж?! — Иронично, да? — Рахиль было одновременно забавно и жутко наблюдать, как резко она побледнела. — У меня сейчас столько мыслей в голове… — пытаясь жестом показать свое состояние, Назира хаотично замахала руками. — А кто это? — удивилась Соня. — Просто погугли. Это он звонил утром?.. — она прикрыла рот ладонью в ужасе. — Я чуть со сна не подняла… Ты точно не?.. — Точно, — устало выдохнула Рахиль. — Но ты же?.. — она говорит еле слышно — «Бывший»?.. Ты же можешь его, как комара… Одним хлопком… — Не могу, — Рахиль усмехнулась коротко и постучала пальцем слева по грудине. — К тому же у нас пат. Я молчу, он мне не вредит. Убедив, что лучше перестраховаться, они не стали ничего менять в ее профиле, но зарегистрировали для нее новую почту и завели новую страницу, ничем не связанную с прежней жизнью. Теперь в сети она числилась безликой студенткой родом из Хабаровска со случайным, распространенным именем — на фото спиной в кадр танцевала в высоких колосьях темноволосая девушка в летнем платье в цветок. — Ты иди-иди, я тебе сюда надобавляю эмбиента всякого, как будто ты милая укурочка, — обнадежила Соня. — И все позакрываю, чтоб дикпики не слали… Но все равно готовься собирать коллекцию… нефритовых стержней. — Да, это печальная реальность, — Назира вздохнула невесело. — В том числе для моей огородницы. — Ого, — прыснула Соня, когда в доказательство она открыла пару неотвеченных сообщений. — Ну ничего, может, заценит, втянется и будет в ответ свой посылать. — Я правда лучше пойду, — занервничала Рахиль, ужаснувшись даже не самому факту внезапного эксгибиционизма от незнакомцев в первом же сообщении, но тому, насколько их самопрезентация неэстетична. Наутро, перелогинившись через ее компьютер, Соня показала ей первый улов из четырех штук, совершенно непрезентабельных и не вдохновляющих, но тут же заверила, что так будет только первые пару дней со статусом новичка, а позже волна стихнет, если она сама не станет искать знакомств. — Я не могу у себя в голове эти два образа соединить, — в прострации глядя на плиту и бедра пританцовывающей возле нее Назиры, изумлялась Рахиль. — В моей жизни было всего два любимых человека, но невозможно даже представить, что один из них вытаскивает свое хозяйство, фотографирует и шлет кому-то вместо приветствия… Что у этих людей в голове? Это же унизительно! Как какой-то дикарь первобытный или обезьяна… Нази, разве не так? — Мне кажется, демонстрация мужского достоинства унижает мужское достоинство, — подтвердила та. — Я, кстати, слышала, такое может иногда происходить из-за расстройств психики или болезней мозга. — Есть же какие-то рамки элементарной скромности, — не унималась она. — Тем более если такие фото увидит женщина… Я бы точно умер от стыда. — Это для нас с тобой скромность элементарная. Люди в других традициях часто растут как цветы в поле. — Ой, не скажи, — возразила Соня. — Девочек еще как муштруют. — Так они и не шлют такое. — Как цветы в поле, — повторила она с придыханием, влюбленно глядя на Назиру. — Зирочка, ты такая светлая душа… Рахиль покачала головой, разделяя ее впечатление о новой подруге. Та вскоре с легкостью взяла на себя почти весь ее быт и принялась заботиться, как старшая сестра — целовала в лоб от ярких чувств, причесывала, запрещала отрывать заусенцы, стирала и складывала белье, массировала спину, точно зная, в каких местах та обычно ноет после долгих часов за рулем… По-прежнему не спешила переезжать в пустующую комнату, предпочитая засыпать у нее под боком — после смены в такси и прохладного душа в четвертом часу утра забираться в нагретую постель к готовому обнять и прижать к себе в полудреме близкому человеку было гораздо приятнее. Они быстро привыкли засыпать рядом и не мешали друг другу; порой обе реагировали телесно — от прикосновений или естественным образом при пробуждении, — но негласно договорились не акцентировать на физиологии внимание, спасаясь от соблазнов кто во что горазда: одна молитвами, другая фантазиями о параллельных мирах и правилах дорожного и воздушного движения для копытных, крылатых и прочих. Когда от невинных, платонических ласк среди ночи Рахиль понимала, что не управится с собственным либидо, она позволяла себе немного помечтать о широкой улыбке Алика и его спортивных плечах, мельком заглядывала в воображении за его приглашающе полурасстегнутый комбинезон и удалялась на несколько минут в уборную, обещая себе зайти к нему как можно скорее. Вздумай он вдруг прислать ей непристойное фото — наверное, она бы не расстроилась. Остальные обитатели коммуналки на Васильевском приняли новую соседку хорошо, и немало на это повлияло ее теплое общение с Соней. По секрету Назира делилась, уткнувшись носом Рахиль в плечо, что ей непривычно и радостно смотреть на другую девушку снизу вверх, а кроме того, видеть в непосредственной близи, как та остается очаровательной, приятной и женственной, будучи при этом неуклюжей и наплевав на все медийные стандарты привлекательности. Соня же то и дело вполголоса хихикала, что хитрый Батый положил на «Зирочку» глаз и потому постоянно угощает ее сладостями, а она, бедная, из воспитания не может отказаться: — Он любит повыше, чтоб в сиськи дышать, — пришла она к заключению. — Я их пока не отрастила, — тихо ворчала та. — Но если он проявит неуважение, я воспользуюсь своим изначальным физиологическим преимуществом и сломаю ему нос. — Не, он не будет так рисковать, он мужичок мозговитый, даже моей не очень-то тяжелой руки побаивается, хотя я его всего разочек по лысине шлепнула, чтобы за бока не щупал. Ты не бойся, он добрый, наш хан, сладенький такой, как орешек со сгущенкой. Рахилька его чуточку избегает, но она барышня подозрительная. Если надо что-то достать, все сразу к нему идут. За денежку, конечно же, но, как говорится, любой каприз. Или за услугу какую, я вот ему с компами помогаю, пирачу всякое добро… Рахиль застала их в полюбившемся углу на кухне и присела рядом, чтобы послушать, как Соня в своей потешной манере разъясняет Назире, кто в какой комнате живет и станет первой линией обороны, если ее братья когда-нибудь ее отыщут и попытаются штурмовать их бастион. — Там сперва Катенька, я гарантирую, она хотя бы одного уложит… Ах, Катюшенька, красотой лепа, червлена губами, высока, широкоплеча, харизмой сбивает с ног, но может и не харизмой… Сотня килограммов чистой силы, она в зале штангу тягает. Жаль, ты не видела, как она одной рукой Кирю подняла за ворот и трясла, трясла, пока его не стошнило… Но он сам виноват, окаянный. Или как затащила к нам в хоромы новый холодильник в упаковке, все сама, представь себе. Вообще я ее побаиваюсь чуточку, так-то она Башарат, горячая женщина из Каспийска, а «Катюша» — это не ракета, а сокращение от «Катастрофа». Ксюшенька глаголит, таким дамам не нужен феминизм, при попытке ущемить Катино достоинство можно лишиться своего, того самого… — Очень музыкальная девушка, — добавила Рахиль. — Немножко не попадает в ноты, но голос мощный, красивый. — А еще она своего мужа топором порешила, — Соня сделала страшные глаза и перешла на шепот. — Или не топором, но коньки откинул, бедняга. Заслужил, наверное. — Провоцировал, — прыснула Рахиль. — В шортах ходил… — Как же так? — расстроилась Назира. — Самооборона? — Наверное, если вышла досрочно, — рассудила Соня. — Напротив нее Кирюха, добрый малый, но синенький по жизни. Если свезет и встретишь трезвым, спроси его про стихи, он всего Есенина помнит наизусть… Правда, квасит как три Есенина. — Вы помните… Вы все, конечно, помните… — процитировала Рахиль. — Как я блевал, приблизившись к стене… — Классический обитатель классической коммуналки, без него было бы не так весело. Следующие слева и справа — это наша душечка Рахилечка и Моргунова, утренняя звезда… Как-то заснула под утро в коридоре угашенная, в позе звезды, лицом вниз, Батый так испугался, потом чуть животик не надорвал и рядом в такую же позу не слег. Не буду про нее, сама познакомишься с ней, чудная девица… Если увидишь такую шмакодявку прыгучую с пальмой на макушке — это она. Она еще ходит так интересно, немножко зигзагом. Дальше там пустая комната, где Рудин жил, и парочка напротив, Жанна с Лехой, он же в народе «ЛСД». Она вроде Катькина бывшая сокамерница, а он ее сожитель. Если увидишь, как она его метелит — не мешай их страстной семейной гармонии, это такая пикантная изюминка отношений, он у нее чуточку гуляка. Так сказать, с иноходью. Во-от… Дальше за ними бабка Баскова, крепкая такая бабуленция, но все причитает и причитает, вот помру скоро, ай, помру-помираю, уже почти померла… А, нет, показалось. — Василиса Михайловна зовут, — вставила Рахиль с уважением к почтенному возрасту соседки. — На знаю, как она нас терпит. — Но ты к ней не ходи, просто тихонько здоровайся и делай ноги, а то еще назначит шестеркой, будешь ее рабыней, огурцы ей солить и капусту квасить. Напротив Ксюшенька, светоч мой, шальная императрица — наш серый кардинал. Кардиналыня. Кардикоммуналка. Мелкая такая, плоская, пучеглазая, с выбритыми височками и выдающимся шнобелем… Девица откровенно на любителя, то есть, — Соня указала на себя. — На любительницу. Приехала в Питер из-за бугра декадентствовать и проникаться местной атмосферой, так сказать, морального разложения ради написания какой-то там романтической антиутопии. Вся такая в поисках себя, ЧСВ огибает кольцом как минимум КАД, как говорится. Но признаю, писака чрезвычайно талантливая, с горкой регалий всяких литературных, что, кстати, нам с Рахилечкой не мешает сходиться во мнении, что она стабильно на спидах. — Она у нас негласный лидер местного клуба одаренной молодежи. — У нас раз в неделю традиция экспрессивно сраться тут на кухоньке, ты не пугайся, это такое местечковое совмещение хлеба и зрелищ, а причина всегда найдется… Вот, например, в прошлую пятницу она беспалевно так выела мою мороженую морошку, а до этого стянула марочку… Правда, ругались мы из-за Евтушенко, а потом из-за слова «шмон». Ты слышала? — Соня пальцем постучала по предплечью Рахиль. — Она мне опять новое погоняло придумала. Сонька Золотая Ручка. Потому что я ее довела до ручки, а могла бы ручкой. Я говорю — ну так давай, алмазная моя, я-то всегда готова, но она только на словах Лев Толстой. А знаешь, кто на деле? — Знаю, — рассмеялась Назира, слегка заалев. — А почему человек из той комнаты съехал? — Ванечка? Он великую любовь нашел, — она с довольным видом разгладила невидимую скатерть. — Причем аж в Златоглавой. Но он бы тебя напугал, если б ты его встретила в ночи по пути в наши термы. Представь кадра — весь в татухах, и не партаках, как у Катюни, тоннели в ушах, огромные черные линзы, ходит в черном, при этом у него от природы арийский такой блонд, и он его во все цвета уже покрасил… В новую жизнь выезжал отсюда как в марганцовке утопленный. У него нормальная комнатка такая, мы там раньше побухивали, даже Рахилька как-то с нами накидалась, только он художник и пол залил растворителем, если не проветривать, пованивает капельку. Девочка у него такая вся прехорошенькая, ах, если б не Ксюшенька… Ваня Рудин, с которым у Рахиль устоялись нейтрально-доброжелательные отношения, отбыл утром понедельника, сразу после ее дня рождения, еще месяц назад — и чтобы дважды не вставать, его прощальную вечеринку активный костяк их мини-коммуны решил совместить с ее поздравлением. Ничего подобного она от окружения не ожидала, не подозревая, что кто-то из них вспомнит о празднике, который она давно уже перестала отмечать. Спонтанный визит рокового полуночного гостя и обжигающие уста на самом чувствительном она сочла лучшим из возможных подарков от вселенной и после долго не могла прийти в себя, счастливо улыбаясь. Эстер снилась ей на рассвете — эфемерное сладкоголосое создание, ступающее навстречу обнаженным из груды черного тряпья, как Венера из темных упругих волн нефтяного пятна. Не стыдясь и не робея, предлагала себя и отдавалась рожденному в груди пламени с такой неописуемой дерзостью, будто и была кислородом, его питающим. Потому сделалась единственной из заветных грез, с которой на уме в вечерний час Рахиль задувала в пару заходов все тридцать свечей. Их Ваня воткнул в испеченный Соней по случаю огромный морковный пирог, превратив его в подобие дикобраза. Глядеть на то, как они на пару зажигали их, подстелив под тарелку пакет для защиты от капель воска и панически подгоняя друг друга, собралась почти вся коммуналка. Как ни странно, самый запоминающийся подарок для Рахиль приготовила Ванина новая пассия, представившаяся Асей светловолосая девушка, похожая на него, как родная сестра, только значительно, на ее взгляд, красивее. После того, как ее суженый вручил имениннице небольшую портативную колонку, совместимую с ноутбуком в том числе, она протянула ей украшенные красно-зеленой лентой с бантом диски — один с альбомом певицы Маризы «Fado Tradicional», другой со сборником композиций в исполнении Амалии Родригеш, а также открытку с запиской: «Увидели их и подумали, что человеку, который столько лет живет музыкой, может понравиться небольшое путешествие в новую музыкальную традицию». Прочитав их, Рахиль не сдержалась и коротко ее обняла от нахлынувшей благодарности — выходило, что только Ваня, будучи художником, воспринял всерьез ее слова о творческом прошлом. После небольшого хаотичного застолья, переместившись к нему в комнату с батареей бутылок и закусками, с подачи Ксении самые стойкие кое-как устроились кругом на диване, чтобы сыграть в карты на желание. Ваня — как его подозревали, специально — продул первым и по велению сидящей рядом с ним мстительной Сони был вынужден провести оставшуюся часть вечер в маленьком и неприлично облегающем синем платье, которое ему пожертвовала его пара — ей оно было свободным и до середины бедра. Если другим проигравшим доставались задания вполне невинные — изобразить эксперта по выбору идеальной чипсины, прочитать рэпом новости экономики, за двадцать секунд сделать комплимент каждому из присутствующих, доказать, что носки должны продаваться по одному, минуту двигаться как в замедленной съемке… Рудину, видимо, товарищи решили отомстить за побег: второе его фиаско ознаменовалось задачей нанести на себя яркий вечерний макияж, в чем ему вызвалась помочь Алиша с позволения хохочущей Аси. — Чтобы себя изуродовать, много говна не надо, — приговаривала она в ответ на удивление Ксении, что для такой яркой дивы у нее слишком маленькая косметичка. — Чем миледя пьянее, тем идеальней макияж! Так, девочки, сначала перед мейком надо наложить основу… Она выхватила у Сони протянутую рюмку и опрокинула в себя, зажмурилась и крепче схватилась за стопку кисточек. Пару минут спустя веки стоически невозмутимого парня окрасились в черный, как глазницы черепа, а губы заблестели оттенком кирпича, что довольно необычно сочеталось с его короткой русой бородкой, однако публика рукоплескала бурно. — Все, Рудин теперь ну чисто принцесса! — объявила Ксения. — А давайте его тоже, — Алиша медленно повернулась к Рахиль с хищной улыбкой. — Будет еще Шехерезада. — Давайте! — поддержал ее Ваня. — А то че я один страдаю во имя красоты? — Лучше не стоит, — попыталась она оказать сопротивление, но та уже сидела верхом на ее бедрах с орудием наготове. — Не бойся, куколка, это новая тушь, я тебя конъюнктивитом не заражу! — она принялась оттягивать ей веки, водя в опасной близости от глазных яблок жутковатой щеткой в похожей на солидол субстанции. — Еба-ать, девчата, ну какие реснички… Я сейчас докрашу, будут как накладные. — Ты только его в белок не ткни, как меня, — вступился за нее Ваня. — А то потом тоже двенадцать раз случайно на нож упадешь. Рахиль посмеялась со всеми, постаравшись не обращать внимания на зудящий осадок от его слов, однако ему вдруг возразила Ксения неожиданно серьезным тоном: — Вань, аккуратнее. Если человек по сути рос в условиях войны, где критерии морали другие, и тупо выживал как мог, он в этом не виноват. — Да ладно, не грузи, это ж просто шутка, — он постарался разрядить ситуацию, слишком хорошо знакомый с оппоненткой, чтобы сообразить — хотят окружающие или нет, с минуты на минуту их вовлекут в очередную философскую дискуссию. — Смотрите, какой пупс! — Алиша тем временем закончила с тушью и запрыгала на бедрах Рахиль в восторге от собственной работы. — Хло-опай ресницами и взлета-ай, — запел Рудин, танцуя руками. — Ну прямо Твигги! Ща еще стрелки замутим и будет секси-сучка-кошечка. — Котопе-ес, котопе-е-ес, — подхватил он настроение. — Самый модный в мире малыш котопес… В других обстоятельствах Рахиль могла бы принять это за оскорбление, но была слишком занята тщетными попытками не моргать и не тереть глаза от ощущения, что к векам прилипло что-то тяжелое и неприятное. Смысла в действиях Алиши она не видела, а собственное лицо никогда особенно не любила и не находила даже симпатичным — слишком маленький, как нарисованный рот, слишком выпученные глаза, слишком «женский» подбородок, слишком длинный нос… Однако глубокой ночью придя в ванную с зубной щеткой и полотенцем, она с удивлением обнаружила в потертом зеркале над раковиной чужие, почти незнакомые черты. Стрелки, над которыми Алиша корпела минут десять, вырисовывая по доле миллиметра и ожесточенно размазывая кистью, изменили форму и направление века, устремив внешний угол к виску; густо накрашенные, оттого плотные и загнутые вверх ресницы углубили тень и словно сбалансировали все дисгармоничное, заострив линии и смягчив картину целиком. Не считая проступившей к концу дня синевы над губой и на подбородке, на нее озадаченно таращилось довольно приятное девичье лицо, не слишком удачно посаженное на тонкую шею и прямые мужские плечи. Взлохмаченные темные кудри и упавший на лоб завиток придавали наружности этой недоверчиво прищурившейся особы вид слегка сумасшедшей, нервозной француженки из старого депрессивно-романтического кино. В смеси боязливой тревоги и раздражения Рахиль включила воду и попыталась оттереть глаза, но потекшая по лицу густая тушь сделала ее похожей на злого клоуна из фильма ужасов. Не сумев смыть с себя и половины готического раскраса, она была вынуждена обратиться к интернету, затем взяла с кухни немного масла и при помощи туалетной бумаги аккуратно стерла большую часть косметики. Еще какое-то время пыталась избавиться от липкой масляной пленки на лице, а наутро, со все еще зудящими веками, мысленно поносила Алишу, кончиком ногтя вытягивая из-под век мелкие нити черной слизи. Ей казалось, что проклятая подводка — или бронебойная тушь, ей было все равно — не смывалась до конца еще неделю, превратив ее на время в беженца сквозь время, прибывшего из Древнего Египта. И все же, когда негодование стихло, она вспоминала странную «девушку» в отражении и постепенно пришла к выводу, что смотреть на нее было… почти приятно. Как если бы отторжение к себе не ушло до конца, но уменьшилось в несколько раз. В тот вечер Ксения, выразив ей неожиданную словесную поддержку, словно решила заменить беглого Рудина и отвести ей его вакантное место в ближнем кругу, по правую руку от своей персоны. Зачем для этого было шутливо флиртовать с ней как с девушкой и ближе к полуночи звонко шлепнуть по ягодице, понять Рахиль так и не смогла — жест внимания показался ей неприятным и слегка унизительным, однако спорить и пререкаться с женщиной она считала признаком невежества. Ксения действительно стала уделять ей заметно больше внимания, и она опасливо надеялась, что Соню это по очевидной причине не станет сердить так же сильно, как интерес той к Ване и то ли откровения, то ли байки об их романтической связи. Девушка эта при всей наигранной самоуверенности не казалась ей человеком, легко сближающимся с малознакомыми людьми физически. Тем не менее, не задав ни одного вопроса, в течение следующей недели Рахиль узнала, что та родилась в Эссене, затем в подростковом возрасте переехала с родителями в Москву, окончила МГИМО или МГУ — что-то пафосное, она не запомнила — и теперь большую часть времени проживала в Лондоне, хотя периодически приезжала по зову души в Петербург. Детство Ксении, по ее собственным словам, прошло в тепличных условиях, потому она всегда увлеченно слушала Сонины воспоминания о буднях деревенской детворы и затем молодежи, рассказы о быте, обычаях, мировоззрении живущих на лоне природы, байки о ее многочисленной родне. Об алкоголике дед-Вале, который под мухой отправился с бензопилой наперевес заготавливать дрова на зиму и случайно отмахнул себе конечность, но пить не бросил — год спустя искал опохмел, обнаружил бабушкину настойку аконита от ревматизма, всю выпил, но каким-то чудом выжил. Или о дед-Славе, прожженном коммунисте, бывшем главе парткома, который с горькой усмешкой рассказывал, как в свое время добровольно-принудительно собирал односельчан на первомайский парад, выдавал им красные флаги, а те проходили по центральной улице, сворачивали за угол, скидывали их в кучу и разбредались отмечать праздник по-мужски — в компании самогона. Видимо, именно от дедушки Славы она нахваталась светлых и не очень социалистических идей и не то всерьез, не то в порыве изощренного стеба приседала Ксении на уши с пламенными революционными речами. — Какая еще революция?.. — удивилась Рахиль, зайдя в кухню в самый разгар оживленного монолога. — Это Сонькин политический план, — вздернула бровь Ксения. — Да, я ближе к семнадцатому годику сгоняю в красный теремочек, поцелую лысенькую спящую красавицу, он глазоньки разлепит и еще одну херак! А то заебали охуевать бояре наши, честное слово, девочки, ебать их в рот, честное слово... Размышляя о своем, Рахиль стояла к ним спиной и жарила яичницу, время от времени выныривая из своих дум, когда та или иная повышала голос: — Мы живем в эпоху постмодернизма или даже постпостмодернизма, — бесилась Ксения, размахивая рукой в такт свой почти ритмичной речи. — Литература формы перестала существовать, теперь есть только зеркала. Эта книга больше не твоя, ты отлила огромное зеркало, в котором больше нет тебя. В нем отражаются те, кто в него смотрит. Оно принадлежит не тебе, а твоим современникам и, может быть, ненадолго будущему, если повезет. А ты иди и отлей еще что-нибудь. Другое зеркало, я не знаю, или лужу, что у тебя лучше получается… Яйца шкварчали на сковороде, укрытые тонким слоем расплавленного сыра, и Рахиль с удовольствием вдыхала их аромат, пока нарезала помидоры и дешевую, но вкусную и совсем не скользкую куриную ветчину из секретной мясной лавки, куда знали дорогу только они с Соней и местные старожилы. — Проблема в том, что иногда твое творчество — это говно, — выдыхала та экспрессивно, с усталым присвистом. — Перемешанное с мармеладками, но если на говно закрыть глаза, мармеладки все равно несут говном… Вслушавшись ненадолго, она сделала осторожный вывод, что Соня журила Ксению как автора за презрение к лирике, а также за то, что в ее литературе нет ни ее самой, ни души, ни рефлексии, и похожа она скорее на научпоп на грани социологии, истории и антропологии, а не на искусство, способное оставить след в прошлом или грядущем. С появлением в коммуналке Назиры Рахиль с благодарностью делегировала ей титул владычицы провианта и небогатой кухонной утвари, а заодно и почетную роль молчаливой аудитории увлеченных вербальными дуэлями соседок. Девушки же узрели в ней потенциал секунданта, причем сразу обе. — Мы хотим равенства только с теми, кто превосходит нас, — заявила Ксения в момент, когда Рахиль протиснулась мимо них к раковине, чтобы набрать воды в чайник. — Это твое мнение? — усомнилась Соня насмешливо. — Ремарка. — Ремарк безнадежно устарел для десятого года. — Некоторые вещи... — Никогда не устаревают, но это точно не про писак. Идея превосходства одного над другим окончательно себя дискредитировала около семидесяти лет назад… — При чем тут Ремарк? Нет, ты не поняла, я имела в виду превосходство по совокупности прав, а не по… — Не прав, а привилегий. Права технически у всех в рамках одного общества одни и те же, если мы говорим о современном западном обществе… — Или отсутствуют в равной степени. — В определенных границах их можно купить… Потерпев неудачу в стремлении уловить, в чем суть пререканий, если в ключевом они в общем-то солидарны, Рахиль вопросительно посмотрела на Назиру, которая в ответ лишь улыбнулась и пожала плечами, ловко перевернув на сковороде тонкий пирог. — Они вроде по-русски говорят, но о чем, я не понимаю, — пожаловалась она, наслаждаясь запахами и невольно сглатывая слюну. — Я тоже уже запуталась, — хмыкнула та, убавив огонь. — Мне кажется, они просто остаться хотели и такой предлог придумали, чтобы я с ними поделилась. — Вы о чем там перетираете? — оглянулась на них Ксения. — О вас, — мягко ответила Назира. — Я предложила пригласить вас попробовать пироги. — Мы, конечно же, за, — оживилась Соня, радостно поднявшись к холодильнику. — С меня десерт, тут есть большой квадратик «Наполеона». — У меня куча острых крыльев, будете? — Ксения кивком попросила ее достать пенопластовый контейнер. Надежды не оправдались, и отдыхать мозгами они не собирались: сначала свели беседу к теме гендерной теории, со смехом обнаружив, что на кухне собралось целое ассорти явлений — и транс-женщина, и обычная женщина, и не уверенная до конца в своей идентичности, но выросшая в той же социальной роли Ксения, и загадочное существо Рахиль, для которой термина еще не изобрели. — Такое ощущение, что всем дали конфету, а мне нет, — шутливо расстроилась она. — Ты тут единственный парень, это тебе сразу дали конфету, а нам приходится вот так изворачиваться, — игриво поддела ее Соня. — Если женская социализация — это, как вы говорите, постоянное давление, стыд, домогательства, сексуальное насилие и низкая самооценка, то я тоже женщина. Под эти критерии попадает довольно много мужчин. — Ну поэтому ты и Рахиль, а не Равиль… — Не только, — Ксения заговорила серьезней. — Это еще про оплату труда, медицину, инфраструктуру и так далее, слишком долго перечислять. Они отвлеклись, чтобы накрыть на стол, пока Назира разрезала главное блюдо и раскладывала куски по тарелкам. — Шикарно, — оценила Соня, застонав от удовольствия. — Обожаю тягучий сыр, прямо как пицца. Это ваше национальное? — Региональное, — от того, как Назира старалась спрятать польщенную улыбку от похвалы в три голоса, в груди Рахиль разлилось тепло. — А ты, как транс-женщина, что ты об этом думаешь? — Ксения на радостях решила втянуть ту в остросоциальный диспут. — О выпечке?.. — растерялась она. — Ты уже успела прочувствовать, каково это — быть в новой подкатегории человека? — расшифровала Соня. — Полагаю, ее опыт с вашим сильно различается, — Рахиль постаралась заполнить паузу. — Дай ей сказать за себя. — У нас на форуме для всех представителей квир-культуры постоянно такие дискуссии поднимаются, — Назира дипломатично изобразила задумчивость. — Я стараюсь в них не участвовать. — У тебя нет мнения или твое мнение слишком радикально? — подмигнула ей Ксения. — Я не вижу смысла становиться частью базара, где каждый кричит о своем. Прежде чем вести конструктивный диалог, надо договориться о терминах. — Окей, давайте начнем с базы. Мне очень интересно твое мнение. Какая, по-твоему, дефиниция у слова «женщина»? — Это то, что выглядит, как женщина, — ответила за нее Соня, когда тишина затянулась. — Звучит, как женщина, двигается, как женщина, и функционирует, как женщина. Рахилечка, что скажешь? — Я?.. — Рахиль растерялась от неожиданности. — В моем представлении это такой особый вид человека, который надо оберегать, поддерживать, создавать комфортные условия… — То есть не субъект? — повернулась к ней Ксения. — Почему? Субъект, но со своими особенностями. Более уязвимый и с особой задачей. — Деторождение? — Ну да, — она почуяла в вопросе подвох, не до конца понимая, что та желает услышать. — Я помню, как сестра мучилась каждый месяц, совсем маленькая еще, лет двенадцать… Я не знал, чем помочь, просто держал руку у нее на животе, и тогда она могла немного поспать. Потом отец объяснял нам с братом, что не надо слушать тетушек, это не сглаз и не проклятие, а последствия эволюции и плата за прямохождение и интеллект. Как и жуткий процесс родов, и огромная голова младенца, и то, что дети рождаются такими беспомощными… — Погоди, не уходи от темы, — Ксения накрыла ее дрогнувшую кисть своей под хмурым воздухом Сони. — То есть, по-твоему, женщину определяет способность к деторождению? — Да… Не знаю… То есть нет, если кто-то не может по медицинским причинам, это не значит, что… — Рахиль заметила, что Назира пустыми глазами смотрит в стол, отчего ей также сделалось некомфортно. — Что именно ты хочешь от меня услышать? Или что хочешь до меня донести? — Ничего, — та откинулась на спинку стула. — Так, любопытство. — Ксюшенька просто видит в тебе классового врага, — Соня склонила голову на бок. — Ну да, я для Ксении пролетарий или даже люмпен, — она хотела отшутиться, но ту эти слова явно задели. — Давайте не будем спорить. Мы с Назирой росли под влиянием очень строгих культурных норм, где по факту сама наша суть для общества неприемлема. Не требуйте от нас знаний по западной методичке, мы не на экзамене, просто живем как умеем и стараемся никому не вредить. — Спасибо, — Назира погладила ее по бедру. — Я так и буду на форуме писать, если опять пристанут. — Мы ничего не требуем, — спокойно парировала Ксения. — Нам просто интересно ваше мнение по теме, именно как представителей другой культуры. Особенно ее, потому что ты вроде бы себя презентуешь как цис-парень. Назира отозвалась не сразу — у нее было немного времени все обдумать, пока она привстала, чтобы переложить в тарелку еще один готовый пирог и смазать сковороду для следующего: — Я не говорю, что это истина для всех, но для меня как для верующего человека быть женщиной — это способность к материнству. Не к рождению как разовой задаче, а к заботе и самоотдаче каждый день. Способность любить. Быть опорой и тылом для любимых. Принимать их безоговорочно. Быть всегда на их стороне. Находить счастье в их счастье. — Созидание, — поддержала ее Рахиль, пробежав по своему каталогу воспоминаний. — И сохранение. Пока мужчины воюют, убивают, насилуют и умирают на протяжении всей истории, женщины пытаются сберечь, что могут. Детей, стариков. Дом. Скот. Жизнь. По крайней мере, так было на моем опыте. — То есть ты, как мужчина, говоришь, что мужчины —в сути насильники и убийцы? — Ксения, похоже, то ли решила устроить ей какую-то проверку, то ли ставила подножки, чтобы специально подловить на чем-то, противоречащем ее представлениям о гуманизме. — Не все, — Рахиль прикрыла глаза, чтобы удержать тон ровным. — Но их достаточно, чтобы превратить многих, кто не хочет убивать, в других убийц. — И тебя тоже? — Я был пацаном семьдесят девятого года, — она не удержала секундного сарказма. — Естественно. — А ты? — когда она повернулась к Назире, в глазах ее вместо осуждения появилось сочувствие. — Я из другой республики, мы остались внутри, так что мне не пришлось. — Но ты бы могла убить? За ребенка или защищаясь. — Конечно, — та снова села за стол и поправила ткань на коленях. — У меня не было сестер и подруг, моим ориентиром всегда были моя мать и ее старшая сестра. Она как-то за мужем километра два с ножом бежала… Он был юморист, подшутил над ней, напугал сильно. Это стало семейной легендой. В общем, мир разнообразен, и я думаю… Если мое мнение, как мнение транс-женщины, чего-то стоит, то для меня главная цель женского движения, если вы об этом — чтобы каждая женщина была вправе выбрать себе свой ориентир. Кто-то маму. Кто-то Ремарка. Кто-то Розу Люксембург. — Короче, все как всегда, — хмыкнула Ксения со странным оптимизмом. — Мы тут все на одном ралли, но в разных транспортных средствах. Соня у нас за марксистский феминизм, Рахиль может дозреть до либерального, Назира за культурный, я за интерсек. Еще Катюха за радикальный, но с ее характером каши не сваришь. — Что такое интерсек? — Рахиль зацепилась за незнакомый термин. — Интерсекциональный. Это такое направление, где гендер — один из многих аспектов в плане угнетения, — она ненадолго вошла в режим ментора. — Есть еще, например, этничность, ориентация, культура… Вы двое как раз можете это понять лучше нас. Например, возьмем нас всех — я, ты, Соня и Назира. Я как женщина испытываю определенный вид дискриминации. Но я цис, гетеро и нацболка. Соня женщина и лесба, два вида дискриминации, но она цис и нацболка. Ты парень, но гей… Правильно? Гей и нацмен. Назира женщина, транс и нацменка. То есть из нас всех у нее самое уязвимое положение. — Назира в курсе, — та усмехнулась с иронией. — Еще может накладываться, например, инвалидность, религия, уровень достатка, возраст, страна проживания и всякие другие подставы. Суть в том, чтобы не усреднять опыт разных людей. — Звучит логично, — кивнула Рахиль. — Любая теория звучит логично, если ее объясняет умный человек, — закатила глаза Соня. — Например, гомеопатия, — подсказала ей Ксения. — Отстань от моей травы. Чем хочу, тем и лечусь, это дискриминация по интеллектуальному признаку… — Девочки, не ссорьтесь, — попросила Назира, снова привстав к плите. — Да мы так, несерьезно, — Ксения потрепала Соню по плечу. — Но вообще ты права, в Твиттер сейчас без костюма химзащиты не зайдешь, там такие фонтаны дрисни… Как будто главная цель всех направлений феминизма или квир-тусовки — сожрать друг друга. Некоторых хлебом не корми, дай доказать, что именно их мнение единственное правильное. Но мы так далеко не уедем, только силы потратим не на то. Нам нельзя сраться. — Мне кажется, самая здоровая позиция у Зирочки, — постановила Соня. — Про выбор. — Если я вас правильно понимаю, это перекликается с интерсеком и включает все остальные варианты, — согласилась Рахиль. — А ты, — она ткнула пальцем ей в грудь. — Менсплейнер. — Кто?.. — Отстань от него, он кавказец, — Ксения опустила ее руку. — Он и так для своих условий сверхпрогрессивный. Кстати, в англоязычной научной среде иногда используют такой термин, как «non-binary», может, тебе подойдет. — Но Рахиль не отвергает бинарную систему… — Он и не обязан ее отвергать, он просто в нее не вписывается. — Тогда он «гендерквир». Или «гендерфлюид»… — Это все входит в понятие «небинарный». — Я вообще перестал что-либо понимать, — Рахиль устала вертеть головой и подняла руки в капитуляции. — Ты расстроился, что тебе не дали конфету, — хохотнула Ксения. — Вот тебе сразу три. Поискав в сети официальные определения всех трех концепций, которые прежде даже не думала к себе применять или связывать с внутренним самоощущением, на фоне истории Назиры Рахиль после долгих размышлений пришла к согласию с собой, что ее имя и представления о себе как о личности не имеют никакого отношения к области гендера, пола и тем более ориентации. Если бы кухонные судьи приняли такой выбивающийся из их системы компромисс, она бы скорее назвала себя мужчиной, которому близки и дороги традиционно женские ценности, женское морально-нравственное начало и женские, как ей тогда казалось, представления о мире. «Рахиль» была всем светлым и трепетным, за что ее всегда стыдили, осуждали, вынуждали душить в себе или прятать за закрытыми дверьми — страсть к музыке и пению, любовь к живым цветам, танцам, красивым и ярким вещам, нежная дружба с девушками, безусловный и неколебимый приоритет жизни над всеми прочими ценностями, временными и преходящими. В том числе из знания непосредственного свидетеля, какой ценой дается ее созидание, как страдает мать, чтобы привести в мир дитя, как жертвует своим телом, кричит от боли, как раненый зверь, истекает кровью, не спит месяцами… И как легко через двадцать лет ему пускает пулю между глаз тот, кто ни минуты не страдал ради этого созидания. Она не причисляла себя к общественным движениям; не претендовала на звание женщины, после всего пережитого ощущая себя в иерархии несколько ниже; не видела в себе потенциала ни к материнству, ни к отцовству, ни к хранению очага, но желала всем существом, чтобы дорогие ей женщины процветали в мире и безопасности. В их числе Назира. — Нази, — она позвала наедине, уже в комнате. — То, что я про деторождение говорил, это высказывание не совсем верное. Я имел в виду… Наверное, созидание. В более широком смысле. — Созидание и сохранение, я с этим согласна, — она подошла и положила ладонь ей на плечо. — И на правду не обижаюсь. Я не могу родить, но матерью стать могу. Это же твоя идея была, про поиски мужа с готовыми детьми. — Ксения упоминала, что детей заводить вообще не планирует. — И это не делает ее мужчиной или кем-то другим. Меня все эти их разговоры о многом задуматься заставили. И ко многим неожиданным выводам прийти. Относительно себя и будущего. Кто я в этом мире, куда стремлюсь и чего хочу. Раньше я просто выжить хотела, принятой быть, хоть кем-нибудь. А здесь… Это мой первый опыт, когда я для окружающих просто человек. Не оскорбление. Они со мной общаются, к себе зовут, вещи дарят. Это так непривычно. Даже эти странные споры… После некоторых из них будущее даже более интересным видится. — Мне это игру из детства напомнило, — призналась Рахиль. — «Какой ты овощ». — Какой? — заулыбалась Назира с нежностью. — Не знаю… Лучок. — Почему? — Трудно порезать, вкус своеобразный и слезы у всех вызывает, — хмыкнула она и добавила тише на русском: — Зато как приятно жарить… Назира рассмеялась и заалела, уловив игру слов, затем легко шлепнула ее пальцами по колену: — Я без лука жить не могу! Это же лучшая зажарка! И для здоровья полезно, профилактика болезней… — А ты какой? — Капуста, наверное… Декоративная. В моих мечтах у меня очень большой гардероб из листьев. В ту ночь она снова переодевалась в комнате, устав ждать очереди в ванную, обнажилась до пояса в углу, затем некоторое время стояла в одном белье, выворачивая рукава у ночной рубашки. Рахиль хоть и старалась не смотреть, в итоге не удержалась, оценив ее рельефные икры, гладкие сильные бедра и на секунду осмелившись поднять взгляд чуть выше, за что себя тут же принялась проклинать. Как всегда, они долго болтали перед сном, и она с относительным успехом делала вид, что ничего особенного не происходит, лежа на боку лицом к стене с согнутыми коленями, но все ниже живота сводило от желания так, что хотелось тихонько завывать. — Нази… А как ты справляешься?.. Когда очень нужно, — она не могла даже представить, как та остается всю жизнь в столь суровой аскезе, когда для нее без малого год с единичным случаем близости ощущался как все более изощренная пытка. — У тебя вообще так бывает? — Раньше намного тяжелее было, — голос звучал ровно, с ноткой сочувствия. — На гормонах как-то все спокойнее стало. То есть я все еще здорова, но это так сильно не мучает, как раньше, и мысли яснее. — А как раньше справлялась? — Холод. Отвлечь себя как-то можно. Книга, кино. Руками, если совсем тяжело. Потом молитва, если всякого напридумывала… — Всякого? — Тебе лучше не знать, — она фыркнула смущенно. — Но если когда-нибудь у меня муж появится или подобие его… Я его на месяц дома запру и из спальни не выпущу, пока все не… — Нази… — Рахиль захныкала жалобно. — Если ты мужа не найдешь, то я сам на тебе женюсь. Ты же не будешь отстригать?.. — Тьфу на тебя, — она засмеялась и стукнула ее мягко по плечу. — Не знаю. Если меня кто-нибудь такой примет, то не буду. — Я приму. В любом смысле… И в любой позе… — Прекрати, — она снова ее шлепнула. — Хулиганка… — Как с этим справиться? — Никак, просто любимого человека найди и с ним живи. Доброго, внимательного. Кому доверять можно. — Я понимаю, а прямо сейчас как? — Хочешь, помолимся? — Ты издеваешься? — В душ сходи, там уже, наверное, освободилось. — Холодно. — Хорошо, я отвернусь и голову одеялом закрою, представь, что меня нет. — Не могу. Мне стыдно. — Тогда просто о другом думай. О чем-то страшном или грустном, и оно само пройдет. — Я в последнее время каждую ночь об Алике думаю, — решилась Рахиль на откровенность. — Но меня твое мнение о нем как о плохом человеке тормозит. — Я не знаю, что он за человек. Только то, что он мне сказал. — Это было жестоко и подло. — Поэтому я про доверие и говорю. — Но он красивый. Я ведь ничем не рискую, если просто стану с ним иногда видеться? Если он доволен и сыт, ему незачем мне вредить. — Ты себя сейчас убедить хочешь? — Я хочу с ним быть. — Попробуй. Вдруг его тебе Всевышний послал и это твоя настоящая любовь. Или испытание. Ничего, ты ему мужа сестры покажи, если начнет доставать. — Я думаю, он уже сам посмотрел, у него же мой паспорт был. Наверняка семью поискал, чтобы риск оценить. — Ну вот, видишь, значит, даже не надо говорить. Просто намекнешь, что у твоей крыши скат круче. Утром понедельника, в свой выходной, Рахиль долго в нерешительности валялась в постели, предвкушая обещанные подругой блины с замороженными ягодами, и размышляла, не отправиться ли ей вечером на Мойку за судьбой, развернув свою тотемную сказку на сто восемьдесят градусов и послав лягушку вместо царевича на поиски личного счастья. Воспользовавшись минутами уединения, она стянула у Назиры салфетку и торопливо избавилась от неудобства, под скорый пик задохнувшись от яркой фантазии — снова с конкретным лицом, улыбчивым и нагловатым. Плану ее, далеко не безупречному, свершиться так скоро не пришлось: стоило выползти из одеяла, как из коридора послышались торопливые шаги, и секунды спустя Назира влетела в комнату, бросившись к ней в объятия. Обеспокоенная, Рахиль прижала ее к себе с готовностью, стараясь не касаться спины влажной ладонью с салфеткой, и отвлеченно поразилась, как быстро колотится ее сердце. Радостно заверещав, та отстранилась и запрыгала на месте, и только немного успокоившись, пояснила, что минуту назад позвонил ее юрист и передал, что им официально дали «зеленый свет». Нахлынувшее волной счастье за нее продлилось не так долго, как Рахиль ожидала — за ним явился неясного происхождения холодный ужас от осознания, что ее собственный мир вот-вот в очередной раз рассыплется на осколки. Она и помыслить не могла, что все случится настолько быстро, верила, что у них еще месяцы, может, полгода, с учетом всей бюрократии и равнодушия законников. Уже в полдень, по просьбе Назиры сопроводив ее в офис, занимающий целиком этаж одного из отреставрированных зданий исторического центра, Рахиль из приемной наблюдала, как воркует с ней молодой парень со странной для своей должности прической — ассистент или секретарь, — как девушка из-за стойки администратора подает ей кофе, как прощается с кем-то за руку и спешит к ней вроде бы сам именитый адвокат, черноволосый, смехотворно плюгавый и прыткий, как настоящий бес — тот самый, из басен, сказок и сельских баек, который вместо соблазнения праведников решил податься в стряпчие. — Попросил не более получаса подождать, сказал, дело другой специалист возьмет, какой-то Вайденбаум, — зашептала Назира, возвратившись к ней и присев рядом на скрипучий кожаный диван. — Он в Питере проездом, не говорит по-русски, но хорошо знает английский. Уже в пути, как я поняла. — Интересно, он немец или еврей, — хмыкнула Рахиль шутливо. — Если немец, значит, свой в Европе, если еврей, то у него наверняка везде свои, — пожала она плечами. — Главное, чтоб специалист толковый был. За окном оптимистично светило близящееся к зениту солнце, ослепительно яркое и обманчиво теплое, несмотря на безветренные, но пронзительные минус одиннадцать. Лучи его контуром силуэта подсвечивали золотистые локоны под короткой зеленоватой косынкой, и от самой улыбающейся непрерывно Назиры будто бы исходило сияние. — Точно немец, — бросила ей на ухо Рахиль двадцатью минутами позже, когда к стойке подлетела жутковатая, бледная немочь. — Не понимаю, это юноша или бабушка… — Это тот, кто приехал, чтобы помочь, — цокнула она, поднявшись навстречу. — Подождешь? Прибывший светловолосый человек неопределенного возраста продержал ее в кабинете около часа, к концу которого Рахиль всерьез забеспокоилась, все ли в порядке с ее документами и о чем можно так долго говорить. Она вздохнула с облегчением, увидев, как та с улыбкой вышла из высоких резных дверей, задержалась у стойки и вытащила кошелек, затем направилась за ней в приемную с выражением глаз, будто увидела джинна. — Сколько он за услуги взял? — засуетилась она, поднявшись, чтобы помочь ей надеть пальто. — Нисколько, — подсевшим голосом отозвалась Назира. — Он сказал, что благотворительные организации уже все оплатили. Все переводы, апостили… И билет… Он сегодня вылетает и меня уже там встретит. — Когда? — Завтра днем. Она на секунду замерла на месте с чувством, будто пропустила удар: — Так быстро?.. — Сказал, что кейсы, где угроза жизни подтверждена, в приоритете. И он не юрист, он волонтер и посредник. Спрашивал, в безопасности ли я, хочу ли сопровождение. Нужен ли дополнительный багаж, есть ли особые потребности… Не вегетарианка ли я… Я в это поверить не могу… Уже завтра… А еще он сам трансгендерный парень и мой немецкий похвалил… Это все как какой-то сон… У машины подруга попросила ее сесть за руль, не удивив предложением из-за своей очевидной легкой дезориентации, но прежде чем они выехали с парковочного места, открыла бардачок и вытащила еще одну стопку документов. — Я не знала, что все так сразу закрутится, но все равно это сделать хотела, раньше или позже. Все документы здесь, старое свидетельство о регистрации, второй ключ, рукописная доверенность на тебя и договор дарения с открытой датой. Я узнавала, нотариус необязателен, просто можешь себя в ПТС как новый собственник вписать и в ГИБДД зарегистрировать, если это для тебя безопасно будет. Или так езди, у нее ОСАГО неограниченный. Она довольно капризная, я часто в сервис каталась, хотя ухаживала… Если ненужной станет или надоест, продай или, если будет возможность, тому отдай, кто нуждается. Не зная, что ответить, Рахиль изумленно поблагодарила ее и тронулась, с трудом переваривая услышанное. С тоскливой нежностью косилась на ее озаренное недоверчивым восторгом лицо, слушала осторожные предположения, как все может сложиться, чем бы она хотела заняться на новом месте, чему обучиться, какие курсы посетить, каким увлечениям уделить свободное время, если таковое появится… Но в первую очередь Назира мечтала о самом простом — без цели и необходимости одеться красиво, выйти из дома и сесть за столик в кафе, чтобы провести там пару часов с книжкой, на видном месте и ни от кого не скрываясь. А еще — крупные солнечные очки с белой оправой и шелковый платок с модным узором. И нитка жемчуга, даже если и искусственного… Из своей «Ауди» она забрала только висящую на зеркале заднего вида маленькую хамсу, все прочее оставив ей в наследство — по сути, передав свой единственный дом и целый этап жизни со всеми маленькими уютными штрихами: овчиной, пледами, подушками, гирляндой, флаконами в бардачке и в дверях, запасами печенья и лекарств на все случаи жизни, газовой горелкой… Сборы заняли у нее не больше часа — последние недели она сознательно почти не покупала вещей, надеясь на благоприятный исход, и ехать собиралась налегке, с одной крепкой спортивной сумкой, которую ей пожертвовал Батый. — Подойти, у меня для тебя маленький подарок есть, — она позвала Рахиль к окну, привстав от рюкзака со своим самым ценным. — Эта книга довольно тяжелая… Очень тяжелая, если по правде. Но в момент самого черного отчаяния она мне помогла. Это афганский писатель, я на английском читала, потом на русский перевели… Немного ней цветы сушила, но вроде пятен не осталось. Она со мной все эти два года. Рахиль бережно приняла из ее рук твердый переплет с почти идеальной обложкой, на которой под тяжелым, облачно-сизым небом расстилался песочный город и над ним, путаясь в тонких линиях каллиграфически выведенного названия «Бегущий за ветром», реял радужный воздушный змей. Она обнимала ее крепко, прерывисто выдыхая, и металась мысленно по острову и его магазинам и рынкам, не желая отпускать без ответного подарка, и вдруг вспомнила о лавке с самоцветами, где Соня еще летом щепетильно выискивала идеальный браслет из «барочного», как она его назвала, фисташкового жемчуга. Скромная нить из розоватых речных бусин с серебряной фурнитурой обошлись ей в чувствительную для бюджета сумму, но повод траты оправдывал, да и стыд волочился следом, нашептывая, что такой человек, как Назира, достоин самых круглых жемчужин и золота. Светло-зеленый бархатный чехол она поместила в перламутровую термокружку с кофейным зерном на крышке — ничего оригинальнее придумать не смогла, слишком измученная морально тщетными попытками проглотить собственное неприличное горе, чтобы не омрачить праздник другим. Сонина знакомая из цветочной лавки подарила ей небольшую сломанную ветку белого сухоцвета, какой стоял в вазе на кухне в покинутой теперь хрущевке, и несколько самых красивых ее частей также отправились в кружку. Подгадав момент, когда подруга надолго удалится на кухню, Рахиль написала, свернула и вложила туда небольшое послание — о том, что никогда не забудет, как они пили кофе на набережной в самую первую встречу, перепуганные и взволнованные, как она ругалась на «Великого мастера парковки» с двумя стаканчиками в руках в день, когда учила ее городской премудрости, как они смотрели на море на дружеском свидании, кутаясь в пледы в багажнике и согревая руки тем же напитком. И о том, что однажды они обязательно встретятся и засядут в кафе, за столиком прямо посреди улицы, и одна придет в своем лучшем платье, а другая — в самых непристойных облегающих брюках, и никому вокруг не будет дела, и рядом сядут те, кто их любит и ими любим. Пока девушки — в основном Соня с Назирой под наблюдением Ксении и Алиши — готовили, собираясь праздновать воодушевляющую маленькую победу, она решилась на рискованный шаг: позвонила той самой сердобольной соседке с последнего этажа и поинтересовалась, не сохранилась ли случайно кукла бывшей съемщицы после того, как ключи вернули хозяйке. К ее облегчению та с готовностью ответила, что все вещи аккуратно сложены по сумкам и хранятся на антресолях до востребования законной владелицы. Они условились встретиться через час возле супермаркета неподалеку, чтобы та передала все памятное и ценное, что может уместиться в одну большую сумку. Рахиль поблагодарила ее многословно и в общих чертах рассказала о последних событиях, хоть и поменяла в истории даты и ряд деталей, дабы не рисковать. Среди принесенного помимо куклы, любимых духов, бижутерии, какой-то нарядной одежды и иных вещей лежала и стопка писем от всех, с кем она успела завести дружбу, с пожеланиями и контактами, если она вдруг почувствует себя одинокой на новом месте, а также рисунки детей, которым она помогала с учебой. Разбирая посылку, Назира непрерывно плакала — к утешению для Рахиль, наконец-то слезами радости, а не страха, печали или обиды. Слушая зачитываемые ею особенно трогательные отрывки, она чувствовала себя спокойнее, уверившись: если эта душевная, добрая, честная женщина сумела выстроить вокруг себя такой круг поддержки во враждебной среде, она обязательно найдет, с кем сблизиться. За ужином, шумным и неожиданно многолюдным, Рахиль веселилась, пела и хлопала вместе со всеми, хотя глаза ее то и дело слезились — и от счастья за другую, и от боли за себя. Алиша связала для Назиры розово-голубой шарф с белыми полосами, хотя они толком не общались; Батый подарил ей добротный кошелек с тиснением — городским пейзажем с парусным кораблем на фоне Адмиралтейства; Соня вручила с хитрой улыбкой внешний жесткий диск на целый терабайт с коллекцией новых фильмов, так как слышала, что в Европе штрафуют за пиратство; Ксения сделала там же, на кухне, несколько снимков на «Полароид», прежде чем презентовать и их, и его с напутствием, чтобы никого из них не забывала… Одну из карточек, где они обнимают друг друга, прижавшись щеками и смеясь, Назира вручила Рахиль наедине, попросив и ее не забывать о проведенном вместе времени, ставшем, несмотря на все обстоятельства, чуть ли не самым радостным периодом за всю ее жизнь. Не спросив разрешения, та все-таки поцеловала ее в уголок губ, прежде чем наконец не выдержать и заплакать у нее на плече. Всю ночь перед вылетом обе так и не сомкнули глаз, прильнув друг к другу или держась за руки, то молча, то переговариваясь шепотом. — Если бы я знала, что это все возможно, я бы сразу уехала. И эти два года в страхе не жила бы… Но тогда я бы тебя не встретила, и Сонечку, и Ксюшу, и Сережу… Как думаешь, это награда? За испытание? Или просто благая случайность? Или задумка? Урок? — Знаешь о чем я думаю? Если представить, что я отец и у меня дочь растет. К ней двое юношей посватались. И о семье первого я знаю, что среди них кто-то странный есть, а о семье второго — что среди них кто-то странный был и они его убили. У кого преимущество в моих глазах, как в глазах отца? Куда я отдам любимую дочь? — Зависит от того, настолько ты уверен, что твоя дочь по правилам живет. — И никогда не ошибется? Не оступится, не скажет, не подумав? Что она не человек? А если она человек и совершит ошибку, а человека без греха не бывает… То это ее жизнь под угрозу поставит? Отец ее мужа и ее убьет?.. — Я не понимаю, как ты с таким мировоззрением в то время вырос. — Это не мировоззрение, это обыкновенная человечность. Неужели ради того, чтобы быть человечным, надо самому через ад пройти? — Кто-то ад проходит и потом его остальным несет. — Выходит… Ты либо крепнешь, либо ломаешься и таким же чертом становишься. — Наверное, от пропорции выдержки и дозы причиненного зла зависит. — Значит, нам еще не так сильно досталось? — Расскажи потом, как тебе книга. Когда мы увидимся. — Ты веришь, что увидимся? — Конечно. Это вопрос визы и денег. Если у меня завтра получится… Значит, все возможно. После завтрака, снова громкого и хаотичного, гостью провожали как бойца на международный чемпионат, похлопывая по спине, обнимая порывисто и требуя побед и только побед — никакого страха, никаких сомнений, впереди новая жизнь, новые рубежи, новые свершения… Неуместная, сливающаяся в оглушающую водным массивом какофонию суета. Облака затянули небо, белые и слепящие, укрыли город тонким снежным кружевом, плотнеющим по мере приближения к «Пулково-2». Беззвучные слезы, прощания, обещания, объятия — все смешалось для Рахиль в одно бесконечно унылое серое утро с хрупким налетом показного оптимизма. — Я только сейчас понимаю, что это, возможно, последний раз, когда я стою на этой земле, — утерев глаза, Назира тоскливо оглядела павильон «Отправление». — И последний раз надписи на русском читаю. — Ты на шести языках свободно говоришь, скоро перестанешь разницу замечать. — Мы не сможем быть на связи некоторое время. — Я понимаю. — Но я буду давать знать, что все хорошо. И ты постарайся. — Мне страшно, что ты обо мне забудешь. — Как? — она всхлипнула и засмеялась. — Ты — лучшее, что со мной в этой стране случалось. И единственное, что я помнить хочу. Не отъезжая далеко от терминала, Рахиль остановилась на обочине, прямо на Пулковском шоссе, наплевав на все правила и здравый смысл. Включила аварийку и вышла продышаться выхлопными газами, ощущая, как на грудь давит все тот же массив, глушащий звуки, сжимающий виски и размывающий зрение с самого рассвета. Самолеты заходили на посадку и взлетали прямо над головой, а она все стояла, глядя на глиссаду, пока высоко в небо не поднялся синий журавль в золотом круге. Обратный путь показался привычным и вместе с тем невыносимым — она продолжала глотать слезы и повторять одними губами, что слишком устала терять. Спрашивала неизвестно кого: как к такому привыкнуть? Продолжать жить и смеяться, раз за разом сметая в совок кое-как склеенное из осколков сердце. Откуда брать силы, если внутри их почти не осталось? В последний день ноября ее охватило страшное, ледяное, апатичное одиночество, побудившее закутаться в одеяло, устроиться в кресле у эркера и в тусклом, преждевременно зимнем свете открыть книгу с пестрым змеем на обложке и аккуратно выведенной карандашом на форзаце строфой: «Возьми в свои руки руку мою с любовью брата. Мы оба знали: простреленному кораблю нет к родным берегам возврата».