Трёхкомпонентная теория любви.

У капитана Редфилда есть стопка личных дел. Она убрана за стенку книжного стеллажа, перевязанная плотной резинкой. Она нашла свое место в доме, который он делит с другим человеком. Бежевые папки с именами и фотографиями – могильные плиты, зажатые между деревом и обоями. У агента Кеннеди есть ночные кошмары и старый жетон RPD. Бессонная карусель призраков и железка из города, которого больше нет на карте. Он хранит ее в коробке под кроватью, в доме, который делит с другим человеком. В бумажном гробу лежит старый «Громовой ястреб», добытый потом и кровью, бумажки и записки, перепачканный кровью кусок металла, который впивается ему между глаз, как контрольный выстрел. В доме, который они делят, из каждого угла блестит заряженный пистолет, торчит наточенный нож. Прихожая всего на два шага; на комоде стоит корзинка, в которой валяются обрывки посадочных талонов и рецепты на лекарства: Леон слишком плохо спит, а у Криса много старых травм, — рядом отпечатаны два кофейных следа. Через большое окно в комнате видно пожарную лестницу, уродливо ржавеющую от дождей. Когда этот дом (а если точнее, эта квартира на последнем этаже в малонаселенном районе) стал «их» домом – Леон и Крис не знают. Когда агент переезжал из старой правительственной квартирки два на два, то прихватил с собой вещи Редфилда. А потом Крис привез вещи Леона из своего дома, и Кеннеди, даже не подумав толком, спросил капитана: — А твои коробки? Картонные кубы разных размеров и цветов быстро заполнили их дом. У Леона осталось не так много всего, что нужно было бы таскать с собой с места на место. Только если урну с прахом Раккун-Сити, но вряд ли Крис найдет это хоть на йоту романтичным или хотя бы уместным. По правде говоря, создалось ощущение, что Крис прожил свою жизнь, равномерно обрастая символическими коробками. А Леон прижимал подбородок к своим двум коробкам, наблюдая за мужчиной, который теперь заполняет собой все то, что не прожил агент. Их кровать редко бывает теплой. Очень часто за спиной одного лишь собственная тень и белый холод чистых простыней. Леону плевать, где засыпать в доме, все равно кошмары его быстро разбудят. Крис предпочитает спать на диване, когда остается один. Его кошмары мучают редко. Леон шутит, что даже они боятся капитана Редфилда. У капитана Редфилда есть стопка личных смертей, а у Леона билет в Испанию и вероятность стать одной из этих папок. *** Редфилд оказался в аэропорту, из которого был назначен вылет рейса Кеннеди, раньше самого Леона. Агент встретил его в тот же момент, когда набирал быстрое смс, чтобы сообщить о своей командировке. Хотелось бы сказать что-то вроде «Крис был слегка обеспокоен», но, на самом деле, Крис был блядски зол и отказывался воспринимать все, что говорил Леон. Его не волновало, чья там дочь и какие тайны не хотят раскрывать правительственные псы. Он ничего не мог сделать с тем, чтобы помочь. Поправка: чтобы помочь Леону. Его полномочий хватало только на то, чтобы обложить трехэтажным матом ситуацию. В целом. Крис просто перехватил его на ходу, не давая возможности сбежать, заставил Леона уйти в тень между колоннами, хоть и не тронул его ни разу. Он был так близко: предельно, жарко, уверенно. Стоял перед Леоном, не касаясь его, но заставляя думать об этом. На нем был чертов жилет, который мешал сейчас. Напичканный оружием, зажавший Леона в один шаг, со свирепым взглядом, Крис будто требовал не дышать, но хотеть большего. И агент хотел. Редфилд не спрашивал разрешения, не ждал сигнала. Кеннеди почувствовал холодную стену спиной, животом — амуницию Криса и жар его тела даже сквозь жилет. Теплая осенняя куртка, которую нес Леон в руках, упала под ноги. Снаряды со среднего ряда ремней больно впивались в его ребра. Поцелуй получился настоящей угрозой. Редфилд рычал, кусая губы Леона при первой же возможности. Не давал толком чувствовать, дышать, соображать. Его язык легко скользнул по языку Леона, пальцы сильнее сжались на шее. Когда он отстранился, Леон шумно выдохнул и сам потянулся обратно, грубо скинув руки со своего горла. Кеннеди одним движением, которое далось с трудом, притянул Криса обратно, положив руку ему на плечи. Его снова укусили за нижнюю губу, прижав всем телом к стене. Теперь агент чувствовал не только оружие, но и возбуждение Криса. Ещё одно неловкое движение бёдрами и его точно трахнут прямо тут. Они не виделись около двух недель из-за работы и прочей херни, которая вмешивалась в придачу. Мозгами Леон понимал, что Крис здесь не для пылких объятий в аэропорту, но сделать ничего не мог, потому что их близость, основанная на общих взглядах и принципах, имела удивительное свойство превращаться в яркую и болезненную вспышку страсти. Если они долго не виделись, то потом просто не могли остановиться. — Крис, я должен лететь. *** Грязь и пыль плотно обволакивают дыхательные пути. Леон приходит в себя на грязном полу, в полуразрушенной халупе. За последние часы он повидал столько таких халуп, что они просто смешались в одно единое грязно-белое пятно. За окном шумит вода: небольшой водоем, мелкий дождь. Кеннеди резко распахивает глаза и дергается всем телом. Кошмары, набитые прошлым, будто синтепоном, преследуют его постоянно. Он видит всех и каждого, кто умер рядом с ним, пытаясь побороть гребаный вирус. Он слышит их голоса так отчетливо, что порой кажется: они живут в его голове не только во сне, но и наяву. — Я пытался остановить эту заразу, но не смог. Теперь все зависит от тебя. Под душащий голос Марвина он резко поднимается. Тело тут же прошибает невероятная боль, будто каждый сосуд, каждая вена набиты иголками и рвут его изнутри. Леон поднимает руки: по ним бегут темно-красные дорожки, означающие лишь одно — он заражен. Под давящей болью он отключается снова. Крис мягко коснулся его щеки большой ладонью. Леон чувствовал, как пульсирует и вибрирует кожа. Запах специй после приготовления ужина, его собственный одеколон и запах Криса, который уже впился ему под корку, под затылком, на самом краю сознания. Он лежал на спине, рассматривая воздух перед собой. Леон почти ничего не видел в кромешной темноте. Когда большой палец Редфилда медленно скользнул по нижней губе, он вздрогнул. И улыбнулся. В эту ночь, после долгой возни с выбитой рукой, общими проводами Клэр на работу с обещаниями починить все, что сломали, Редфилд начал самый ужасный, жестокий и бесчестный воспитательный процесс в своей жизни. Кеннеди одновременно молился и проклинал свою слабость перед ним (под ним, если абсолютно честно). За эту ночь Крис четко и ясно выстроил свою позицию. Он заставил Леона постоянно говорить, просить о каждом движении, просить остановиться, просить продолжения. Резче, глубже, сильнее, остановись. Из Леона буквально выбили молчание диким напором. Мотивация Криса была ясна, а вот методы оставляли желать лучшего, хоть и приносили свои плоды. Кеннеди почувствовал, как пальцы сильнее сжались на его лице. Его заставили повернуться. Крис лежал на животе рядом с ним, давая Леону передохнуть и отдышаться после чертового марафона. Глаза были совсем темные, холодный свет дворового фонаря, который пробивался через плотную штору, неестественно очерчивал контуры его спины. Машинально Леон уловил движение света и губами перехватил палец Редфилда: еле ощутимо сжал грубую кожу и прикрыл глаза. Он не знал, как его видит Крис, но надеялся, что Редфилд видит чуть больше, чем другие. — В следующий раз я привяжу тебя к этой ебаной кровати и не дам кончить до тех пор, пока яйца не отвалятся. Кеннеди показательно усмехнулся, хоть и ощутил неприятный укол в паху. Нет, лучше до этого не доводить. Этот псих правда может сделать такое. Они действительно были близки. Близки в работе, в обычной жизни, в направлении своего движения, но Леон никак не мог заставить себя говорить простые вещи: «ты мне нужен», «я ревную», «мне тебя не хватает». Если посмотреть на них со стороны, то сама концепция этих слов не вписывается в ритм их жизни, но Леон хочет… — Я хочу, — Крис прерывает его тонкую нить мыслей одним вздохом, — комнату, набитую оружием, и ближайшее будущее, где эта комната будет в нашей квартире. — И ждать общей кончины с каким-то мужиком? — И ждать общей кончины с самым невыносимым мужиком на свете. Леону очень-очень больно. Эта боль сжимает грудную клетку и не дает дышать, пока слова Криса медленно распыляются в воздухе. Он пробует не улыбаться — не выходит. Хочет отвернуться — не дают. Это все звучит очень странно. Как стратегический план, вероятно, «провальный», но все равно это план до следующего зомби апокалипсиса. — Леон. — Да? — Я серьезно. Леон снова приходит в себя. На этот раз его выбивает из сна, как из будто кто-то опрокинул ненужную коробку с мелочовкой на пол. Это гремит на улице гроза, предвещая еще несколько часов отвратительной погоды. Ему не хочется погружаться в эту сырость, но другого пути нет. Остаются считанные часы: надо найти Эшли. Нужно бежать отсюда. Скорее. *** Руки больше не слушаются. Кажется, будто они уже давно онемели от предплечий до самых пальцев. Он тащится по испанскому побережью, придерживая за плечо Эшли. Она устала настолько сильно, что не говорит больше ничего, просто послушно плетется рядом. На щеке все еще фантомом пульсирует глубокий порез, а на пояснице отчетливо чувствуется след от дула пистолета. Пожалуй, взаимодействия с другими людьми ему достаточно. Холодный воздух неправдоподобно ощущается на фоне ярко-оранжевого заката. Влажный песок неприятно затягивает, позволяя оставить глубокие следы. Леон рвано выдыхает, откашливаясь, и сильнее прижимает к себе Эшли. Девушка испуганно обхватает его руками, хоть это не поможет. — Все хорошо, — улыбается Леон, откашливаясь. — Мы почти добрались. Скоро ты будешь дома. Она согласно кивает, но продолжает его обнимать. От большого количества синяков и порезов живот, бока и ребра безумно болят. Но когда хрупкие руки сжимаются, как спасительное кольцо, Леон чувствует некоторое подобие тепла, спокойствия. То, что она жива и идет рядом, придает ценность всему, что случилось там. — Леон, пожалуйста, — руки Эшли до боли сжимаются вокруг его ран, как пояс на окольцованной планете. Кеннеди улыбается, через раз теряя картинку перед глазами, потому что его неумолимо морит. Он не спал и не ел почти три дня, находясь на бесконечном поле боя. Впереди слышится скрип тормозов. На побережной линии неаккуратно паркуется большой черный джип. Голос в передатчике обеспокоено причитает как мантру: — Леон, пожалуйста, не сопротивляйся, — Ингрид обеспокоенно копается в бумажках, это так отчетливо слышно, — Это наши люди, они вас заберут, но…когда вернетесь в штаты, тебя и ее должны доставить в специализированный центр, как… Это правильно. Сомнительного происхождения аппарат ведь мог оказаться подготовленным трюком. Кеннеди на самом деле может отдать президенту не дочь, а послушную куклу. А если нет? Почему-то перед глазами противно маячит свет от настольной лампы в одной из комнат такого же учреждения, из которого он уже несколько лет не может забрать Шерри. И повторять свою ошибку как-то не хочется. — Не говори им про Эшли, — тихо просит Леон. Песок под ногами становится рыхлым, Кеннеди будто утягивает под берег. Будто гравитация давит на плечи, заставляя осесть на колени. Желудок и позвоночник становятся многотонными. Все начинает пульсировать с новой силой, особенно, боль в забитых висках. Он думал, что это случится не раньше, чем в аэропорту. Зная все эти протоколы при столкновении с биооружием, Леон все равно надеялся, что сможет сначала передать Эшли, а уж потом все это дерьмо завертится. — Ханниган, если ты скажешь, что Эшли тоже была заражена, то им придется пристрелить меня, чтобы забрать ее. У Леона нет сил. И магическим образом они не появятся после той мясорубки, в которой он побывал. Но если надо, он действительно сляжет с пулей между глаз на этом пляже. Но упрется ведь, будет драться и вгрызаться, пока не будет так, как он решил. Этот скелет, обтянутый кожей в синяках, слишком много хранит в своей черепушке и знает цену слова «сдаться». Он надеется, что Ханниган знает это. Она должна знать. — Не делай глупостей, пожалуйста, — повторяет она. — Не смей докладывать это, — совершенно спокойно просит Леон. Игнорируя всю боль, он осторожно подталкивает Эшли себе за спину, прикрывая ее собой. — Это я чуть не погиб там минимум пять раз, был заражен и убил кучу людей, которые даже, возможно, не были вообще инфицированы хоть чем-то. Так что давай такие вопросы тоже решать буду я. Если ты хочешь рапортовать все как есть, то сначала приезжай в гости. Я проведу тебе замечательную экскурсию по испанским окрестностям. Он поспешно отключает передатчик и бросает его в воду. Это лучший способ оставить последнее слово за собой. Агент ни минуты не сомневается в том, что делает, полностью уверенный в том, что Эшли более чем здорова. Леон оглядывается на девушку, которая стоит за спиной, устало улыбаясь. В этот момент его так сильно накрывает тоской по Шерри, что хочется все-таки провалится под песок и оказаться дома. Двое парней в черных костюмах, не спеша подходят к Леону и Эшли. Он вытягивается, как новенькая струна, будто не было этих дней в бегах и боях; будто на теле ни единой ссадины; будто сил еще так много, что он может свернуть голыми руками горы за их спинами. Кеннеди смотрит отстраненно, ладонь наполняет знакомый фантомный холод рукоятки армейского ножа Краузера. Он сжимает пальцы за секунду до фразы «агент Ханниган сказала, что дальнейшие указания – ваши». Леон кивает, пусть и был готов к совсем другому исходу. — Не хочу показаться грубияном, — он обращается к Эшли, — но буду счастлив, если мы разделимся на несколько часов до аэропорта. Он улыбается ей, кивая на агентов, которые терпеливо ждут. — Ты издеваешься? — Абсолютно нет. Посмотри на этих парней, — он указывает большим пальцем на фигуры за своим плечом. — Выбирай любого. Агенты ежатся, смотря на юную дочь президента. Видимо, где-то на подсознательном уровне один из них уже понимает, что ему пиздец на несколько часов в замкнутом пространстве с ней. — Какой же ты засранец, Кеннеди, поверить не могу, — Эшли фыркает и пихает его плечом в сторону, уверенно топая по песку к дальней фигуре. Он слышит строгое «чего встал, как вкопанный?!» и еле сдерживает смех. А ведь парни реально знатного телосложения, могли бы вкопаться ненароком. Как два бабушкиных шкафа в доме, которые переживут даже атомную войну и тараканов спасут. Леон косится на того, который остается стоять рядом с ним, чуть задирает голову и добавляет про себя: «Видимо, мой шкаф с антресолями…». Когда по берегу разлетается резкий хлопок дверью машины, куда села Эшли, он заговаривает с агентом. Тихо, спокойно, будто комментирует что-то обыденное: — Первое, что надо сделать по прилету – передать ее прямо в руки отцу. Если я узнаю, что вы не справились, то все агентство во главе с первым секретарем и архиепископом не найдут ваши тела, понял? — Да, сэр. У его шкафа такой же спокойный голос, как у него. Но есть что-то в этом спокойном ответе такое, что уверяет Леона – его поняли. — Простите, но я… Леон сам снимает кобуру с пистолетом и ножом. Сам передает свою немногочисленную амуницию правительственному агенту: — Поехали отсюда. И нож мой не потеряй. Он с удовольствием наблюдает всю дорогу за тем, как бугай в строгой форме бережно везет на коленях большой армейский нож. Правда, если эта херня на заводе не сработала как надо – это никого не спасет. *** Они прилетают в город поздней ночью, когда все помещения не функционируют и людей почти нет. Надежды на сон испаряются, как только они взлетают — в самолетах Кеннеди спать не может. В штатах холоднее, чем было в Испании. Леон наблюдает за тем, как прямо в аэропорту Эшли забирает знакомая ему машина. Он видит, как президент о чем-то долго говорит с агентом, который привез их, когда тот запрещает ему подходить к Леону. В конечном итоге, его просят сесть в машину и уехать. И Кеннеди выдыхает, думая, что это был самый тяжелый акт в испанском спектакле. Но он ошибается так, что хочется завыть, как пес, которому придавило хвост. За пару дней он успел запамятовать, что такое, на самом деле, встречаться с капитаном Редфилдом. В первую очередь – это факт того, что найдут тебя везде и всегда. Даже если в аду, даже если в закрытом аэропорту. Крис, который стоит у самого выхода из здания, скрестив руки на груди, очень похож на того самого непроходимого босса в игре, сдавшись которому даже не будешь считать себя трусом. Интересно, насколько много он знает, и чем это все грозит сейчас. Кеннеди, позабыв о том, что его конвоируют, делает шаг вперед, наполненный до краев желанием показать — он жив и цел, но домой сейчас не вернется. Однако его отталкивают обратно. Он не сразу реагирует, тупо смотря на руку попрёк своей груди. Зато Крис реагирует сразу. Кажется, даже самый крупный из охранников вздрагивает от тяжелого шага капитана. Да и после фразы «руку убрал, сука», они почему-то все встают, как по швам сшитые. Кеннеди буквально не может пошевелиться, потому что это будет признаком агрессии, но он прекрасно слышит и видит, как вторая рука агента, преградившего ему путь, тянется к табельному оружию. — Даже не думай, — выдыхает Леон сильнее упираясь в свою «преграду» грудью, пока второй пытается удержать Криса на дистанции. Судя по копошению недалеко от них, агент, остановивший Редфилда, пытался что-то объяснить ему, после того как увидел удостоверения агента BSAA. — Если ты только попробуешь достать свою пукалку и направить на него, я засуну тебе ее так глубоко в задницу, что до конца жизни изо рта стрелять будешь, понял? Безликий, по ощущениям Кеннеди, правительственный агент зло смотрит на него, краснея до самых ушей. Он брезгливо отдергивает свою руку перед тем, как выбросить из своей пасти едкий комментарий про ориентацию Леона, и встает к нему спиной, поправляя свой костюм. — Леон. Голос Криса бьет по голове. Криса, который стоит всего в двух метрах от него. Только он заставляет оторвать взгляд от затылка бугая в черном и посмотреть на капитана Редфилда. — Я должен поехать с ними, — медленно говорит Кеннеди, пытаясь держать осанку и голос ровными. Он внимательно всматривается в лицо Криса, который не то, что ждал его раньше, вообще отпускать не хотел на это задание, и боится увидеть там разочарование или что-то вроде того. Нечто едкое, говорящее «я тебе говорил, что ты не справишься». Но ничего этого там нет. Только усталость и принятие ситуации такой безобразной, как она есть сейчас. Капитан смотрит с такой искренней тоской, что она заполняет собой эти два метра и охранников, рассыпанных между ними. Он видит, как Крис внимательно наблюдает за руками агента, стоящего перед Леоном. Совсем не повезло парню. Крис не такой нежный, как Леон. — Я поеду за вами. Кеннеди кивает, будучи единственным, кто понял, что это ни черта не вопрос. В этой ситуации спокойствие Криса – изначально непостижимая цель. Как Леон и предполагал – Криса в здание не впустили. Вообще-то, его пытались аккуратно оставить на дороге, будто он граната без чеки. Но, к их несчастью, эта граната знала чьи задницы хочет подорвать. Он чувствовал скользящий взгляд по своему затылку, когда его вели по длинному коридору, и тянущее по нервам напряжение от молчания вкупе с усталостью. *** Мобильный сдох еще раньше, чем надежды на быстрое возвращение. Хоть Леону и дали возможность выспаться, он ее проебал. Вполне осознанно. После гула аппаратов и монотонных голосов врачей и агентов тишина в такси была почти неприличной. Уставший водитель молчал всю дорогу, уставший Леон пытался не уснуть. Он пересекает порог своей квартиры в три ночи, ровно через двое суток. Удивляется, что квартира не разнесена, а на стене нет плана захвата центра, где он был. Леон списывает это на свой недосып, но, кажется, Крис даже убирался, пока его не было дома. Только вот самого капитана нет. В квартире каждый угол набит ватным движением, которое остается, когда кто-то постоянно находится здесь. Кеннеди бросает на пол пустую кобуру и ремни, хлопает себя по карманам брюк, чтобы понять, что там осталось. Но в итоге не находит вообще ничего. Правильно, он прошел три досмотра — будто оружие могло материализоваться из его усталости. Темнота рассекает комнату ровно пополам, отделяя светлые полосы на полу. Они, как острые штыки, ползут к ногам, когда он делает пару шагов, чтобы повесить ключи на крючок. Второй, располагающийся чуть ниже — пустой. Криса правда нет дома. Может быть, так даже лучше: Кеннеди хочет спать как никогда раньше. Он пытается стянуть грязную одежду, от которой до сих пор пахнет сыростью, кровью и гнилью. Такое чувство, что искусственная ткань намертво впилась в кожу, будто именно он гниет и кровоточит каждый раз, когда вдыхает. Чёрную футболку и желание утопиться в душе он выбрасывает, как только видит холодную и чистую постель. Усталость, злость и тоска с тяжелой оттяжкой вываливаются на пружины кровати вместе с его телом. Кеннеди довольно стонет, загребая под себя подушку. Обе подушки. И засыпает. Чтобы проснуться чуть ближе к рассвету от жара и шума. Леон быстро моргает, пытаясь привести в чувство затекшие бок и руку. Он упирается взглядом в дверь, которая была у него за спиной, когда он засыпал. Один. Сейчас же его голова дергается, потому что он лежит на груди кашляющего Редфилда. И конечно же, в полной ловушке его рук и ног. Крис никогда не упускает возможности, даже в самый жаркий день, прижаться к Леону или прижать его к себе. Убийца-душитель. — Сколько, — язык скользит по пересохшим губам, — ты выкурил за эти дни? Он ворчит, плотнее прижимаясь к груди капитана, но тогда кашель становится только сильнее. Леон цокает языком и как слепой чуть приподнимается выше, нацеливаясь коснуться губами щеки Криса. Но вместо этого он сонно соскальзывает, пачкая губы. Хорошо знакомый запах крови сильно бьет по рецепторам, и агент распахивает глаза, просыпаясь за считанные секунды. Крис не кашляет, он хрипит. Изо рта при каждом хрипе вырываются мелкие красные капли. Они стекают по губам, щеке, ползут к шее. На лице капитана размазанный след, который оставил Леон. Агент сконфуженно тянется рукой, чтобы стереть кровь с губ, но ее становится больше, потому что правая рука испачкана ею. Агент с хрипом пытается приподнять голову Редфилда. Рука дрожит, пальцы холодные, как у мертвеца. Крис не реагирует на него, только сильнее начинает кашлять. Леон дергается всем телом, чтобы приложить больше усилий. Он почему-то не кричит и не разговаривает. Просто панически оглядывается, пытается встряхнуть Криса, дотянуться до него. И только тогда понимает, что он не может полноценно двигаться из-за левой руки. Его кисть полностью в чужой грудине, большой палец упирается в ребра, а остальные при любом движении сильнее разрывают ткань и органы. Он буквально убивает Криса изнутри, пытаясь дернуться. Кеннеди пытается закричать, но в глотке будто камни сжимают все связки; пытается вытащить руку, но становится только хуже. Грудная клетка Криса, будто тонкий пластик, нагретый у огня, приподнимается вместе с каждым новым движением. И самое ужасное то, что Редфилд безвольно дергает руками, слепо смотрит в потолок и хрипит, скованный болью. Но сказать и сделать ничего не может. Когда уже почти холодная рука капитана резко ложится на его запястье и обхватывает пальцами, Леона накрывает. Все звуки, ощущения, запахи – все обрушивается на него, как камнепад. От резко бьющего в нос запаха крови начинает резко мутить. Руку обдает жаром внутренностей. Голова кружится, но он не может оторвать и на секунду взгляд от лица Криса. Леон тянет руку из его груди, надеясь, что это даст шанс на спасение, но Крис дергается и сильнее сжимает пальцы, заставляя застыть. — Пожалуйста, — со свистящим звуком, подрагивающим от выкрученных нервов голосом просит Леон. И он сам не понимает кого и о чем просит, лелея маленькую, совсем крошечную надежду остановить это и помочь Редфилду. Он накрывает руку Криса своей правой, пытается разжать его пальцы, но тот не поддается. Тогда Леон начинает остервенело помогать себе отталкиваясь. Ему страшно, потому что где-то очень далеко на границе сознания, он понимает, что это никого не спасет. Хруст и омерзительный звук рвущейся кожи так больно бьют по желудку и мозгам, что он на секунду теряет всю решимость. Но потом делает еще рывок и резко достает руку. Кровь разлетается в стороны с тошнотворным свистом, холодная рука Криса соскальзывает и падает на кровать. Всего за одну секунду становится так тихо, что даже трудно дышать. Леон кое-как справляется со своим телом, пытаясь после резкого толчка вернуться в исходное положение. Он кладет обе руки на раскуроченную грудину Криса, пытаясь уловить любое движение, которое даст знак, что тот жив. Но Крис не дышит и не двигается. Леон поднимается выше, забираясь ближе. Голова Криса кажется тяжелой, очень. Широко раскрытые глаза без признаков живого в них взгляда и неправдоподобно быстро синеющие губы говорят о том, что надо бы теперь спасать себя и бежать скорее. Но вместо этого Кеннеди хватается за широкие плечи капитана и пытается поднять его, наваливая на себя. Из влажных пальцев эта надежда несколько раз выскальзывает. До тех пор, пока Крис сам не хватается резко за его плечи и не встряхивает со всей силы так, что Леона снова моментально начинает тошнить. Он наконец-то слышит свой голос и голос Криса. Живого и обеспокоенного Криса, который все еще его встряхивает, плотно прижимая к постели. Кеннеди дезориентировано смотрит на него, мимо него. Желудок простреливает и скручивает так сильно, что он на чистом упрямстве выворачивается из-под капитана и, оступаясь, рвется к ванной. Только там: стоя на коленях, сворачивая все внутренности, выворачиваясь уже черт знает какой раз подряд, Леон понимает, что это был просто сон. Он чувствует, как белая домашняя футболка, в которую его скорее всего одел Крис, прилипла к влажной от пота спине; как до боли упираются кафельные швы в колени, дрожат внутренности и руки. Он ощущал себя одновременно и слабаком, и победителем. Это было мерзкое осознание того, что он никогда не привыкнет к тому, что видит и делает. Но он всегда будет выживать, пополняя коллекцию своих кошмаров новыми персонажами. Только вот Крис самый ужасный из них. Самый страшный сон. — Эй, хватит, — Крис осторожно берет его чуть ниже ребер, замыкая обе руки, и поднимает на ноги. Леон пытается разомкнуть его руки и мотает головой. — Просто дыши. — Все нормально, — хрипло утверждает он, безуспешно пытаясь вырваться. — Прости, что разбудил. Крис фыркает и убирает одну руку, но лишь для того, чтобы открыть холодную воду в душе: — Я привык, как, думаю, и соседи, которые уже могут отличить твои крики и стоны. Господи, они, наверное, думают, что я тебя убиваю. Кеннеди смотрит в белый потолок, освещенный ярким светом лампы, и кривится: — Или слишком хорошо трахаешь. Крис наконец-то отпускает его полностью, убедившись в том, что Леон окончательно проснулся и твердо стоит на ногах. В которой раз уже Кеннеди ловит себя на мысли, что Крис бывает очень дотошен в такие моменты. Он остается с холодной водой наедине, и первым делом опускает под струи голову, не снимая футболки. Леон несколько раз набирает холодную воду в рот и сплевывает ее. Он выныривает из холодного потока, выпрямляется, и ледяные капли резко стекают по позвоночнику. Кеннеди быстро стаскивает с себя белую футболку и нижнее белье, чтобы не раздумывая сделать шаг через бортик душевой. На этот момент вода уже больше, чем холодная. Капли больно барабанят по коже. Леон упирается обеими руками в кафельную стену перед собой и наклоняет голову, позволяя окончательно разбудить себя, встряхнуть, вернуть в реальность. Он погружается в эту воду, как в спасательный круг, пока все тело не начинает бить мелкая дрожь. — Ты прав, — Крис снова появляется за спиной, но в этот раз его теплые руки бережено касаются спины Кеннеди, разгоняя струи из душа. — Это нормально. — Что? Крис плотно прижимается к его спине и снова смыкает руки чуть ниже линии ребер, где можно надавить и прижать к себе плотнее, не ломая костей. Его голос звучит над самым ухом, громче шума воды и крови по перепонкам. — Это все: ночные кошмары, паранойя и чувство такое, будто не вывезешь больше. — …как школьница, которая залетела перед выпускным, — ворчит Леон, сжимая пальцы в кулак, чтобы легче было держать свой вес и вес Криса. — Как любой нормальный человек, — с улыбкой осаждает Редфилд. Блять, агенту даже не надо поворачиваться, чтобы видеть его улыбку и довольное выражение лица, — Люди не ломаются только в фильмах и комиксах. Леон не умеет различать грани, которые умеет переходить Крис за небольшие промежутки времени. Он не умеет благодарить его за нужные слова и действия, и абсолютно не умеет правильно вести себя в такие моменты. Кеннеди откидывается назад, позволяя Крису снова обхватить себя. Холодные тонкие струи медленно стекают по коже, очерчивая все глубокие борозды и новые раны. В это время горячие губы и язык сдавливают вены на шее, заставляя еще больше услышать свой пульс. Крис сжимает между зубов выступающую нить вены и чуть тянет. Леон шумно стонет, откидываясь еще больше. Крис обнимает его одной рукой поперек груди, второй нагло скользит вместе с водой по бедру Кеннеди. Охладевшая после душа ладонь, «пробегает» чуть ниже пупка, соскальзывает к члену, еле касается его и возвращается обратно к бедру. Леон никогда не чувствовал прикосновения Криса такими легкими и осторожными. Он, мягко говоря, и не знал, что капитан способен на такое. Редфилд опускает руку, позволяя Леону повернуться к себе лицом. Поцелуй получается горьким — Крис действительно много курил и пару минут назад тоже. Леон знает этот нервный перекур, когда капитан даже и половины сигареты не выкуривает, спеша за своими мыслями. Он целует Криса неспеша, представляя, как в ночной темноте чуть ранее тлел кончик сигареты и легкий дымок поднимался к потолку, на секунду зависая у лица Криса. Ему действительно спокойно. Спокойно и холодно стоять посреди душевой, внимательно наблюдая за тем, как жадно отвечает ему капитан, сдерживая себя от того, чтобы не впечатать привычным движением Леона в стену за ними. Кеннеди сам делает шаг назад, прикусывая губу Криса. Он прижимается к стене спиной, вставая на бортик душевой. Только так он становится чуть выше Криса и устало улыбается, притягивая его к себе. Пока ему позволено это, пока совсем не сорвало тормоза у Криса, Леон медленно целует его, оставляет след от зубов чуть ниже линии подбородка, возвращается и снова целует, прижимаясь к груди, которая несколько десятков минут назад снилась ему выпотрошенной. Теперь она безумно теплая, с сильно бьющимся сердцем. И это чувство эха чужого сердцебиения — лучшее, что ему пришлось ощутить за последние дни. Леон внимательно разглядывает лицо Криса, лениво сжимая его губы между своих. — У тебя веснушки, — сипит он, поднимая взгляд к глазам Криса. Редфилд слабо улыбается, шарит рукой на полке, которая висит чуть левее головы Кеннеди. С нее падают полупустые тюбики, когда Кеннеди сжимает пальцы на подбородке Криса, одним движением заставляя посмотреть на себя. Все то, что Крис не может сказать, он всегда компенсирует действиями. Редфилд открывает тюбик со смазкой, прижав его к своему бедру, чтобы не убирать второй руки от тела Леона, выдавливает слишком много себе на ладонь и отпускает саму емкость. Кеннеди ловко бьет по ней ногой, отправляя в другой край душевой. Редфилд чуть надавливает ладонью на поясницу Кеннеди, заставляя спуститься с бортика. Он опускается на колени медленно, успевая оставить легкие поцелуи на груди и животе Леона, пока не добирается до члена. Не мешкая, Крис резко сжимает между губ головку и пару раз опускается, пропуская в глотку столько, сколько может. Леон внимательно наблюдает за тем, как капитан распределяет избыток смазки на ладонях, стараясь не терять контроль из-за мягких движений на своем члене. Редфилд выпускает его изо рта, напоследок смахивая языком по головке и поднимается обратно. Он заставляет Леона повернуться лицом к стене, прижимается к нему плотно, одной рукой накрывает уже достаточно отвердевший член, а другой медленно опускается между ягодиц. Кеннеди упирается лбом в холодный кафель. Он видит влажную руку Криса, методично скользящую по его члену. Видит, как пальцы посменно массируют головку, как Крис меняет скорость и ритм, двигаясь в такт того, как аккуратно растягивает Леона, выбивая из него задушенные стоны и маты. Каждый раз, когда агент рычит, Редфилд перестает его растягивать, продолжая осторожно дрочить, и касается губами плеча. Раньше Крис после долгих перерывов не мог сосредоточенно что-то делать, просто накрывал Леона собой и всем спектром своей тоски. Сейчас же он дает прочувствовать каждый миллиметр, каждое движение, каждый поцелуй. Кеннеди во всем этом забывает о тех кошмарах, которые еще, конечно, вернутся. Но не сейчас. Сейчас Крис почти доводит его до грани, но останавливается в нужный момент. Кеннеди больше не чувствует его пальцев внутри, но ощущает между своих бедер горячий член Криса. Момент перемещения к дивану, на котором им постелил Крис, видимо, решив на ночь сменить локацию, Леон почти не осознает. Он шагает за Крисом, как на поводке, за поцелуями. Падает на него сверху, продолжая целовать, путается в движениях из-за постельного белья, в ногах Редфилда, в его руках, в прикосновениях, в кромешной темноте. Леон цепляет его за плечо, резко меняя местами. Силуэт Криса зависает на фоне белого потолка, на котором пляшут тени деревьев и ступеней пожарной лестницы. Леон пробегает руками по спине капитана, опускается до ягодиц, царапает их, снова поднимаясь. И Крис все это позволяет, устраиваясь удобнее между его ног. Агент цепляется пальцами за короткие волосы Криса, тянет его к себе, пока Редфилд медленно входит. Леон чувствует, как его постепенно начинает распирать, мышцы ноют даже после всех стараний Криса, знакомое до дрожи чувство заставляет глубоко выстонать очередное ругательство, прижимаясь своим лбом ко лбу Криса. Всё тело вышибает, как током, выдавливая из глотки один стон за другим в чужой рот до тех пор, пока Крис резко не двигает бедрами, вбиваясь раз за разом. Он сам хрипло стонет и наваливается на Леона, плотнее прижимаясь к его телу. Кеннеди кажется, что он ощущает каждую пружину на этом диване, пока Крис медленно выходит и снова входит в него, но уже резче, без паузы. Капитан старается его поцеловать, но под этот ритм выходит хреново, зато все стоны и хрипы ловит ловко. Кеннеди не понимает: ему плохо, потому что душно и больно, или слишком хорошо от ритма, запаха кожи Редфилда и его хриплых стонов. Его вывинчивает и разматывает по швам, от того, что картинка перед глазами пляшет, звуки смазываются, внутри все пульсирует и отдает то ли болью, то ли удовольствием. Редфилд прижимается еще плотнее, полностью обездвиживая Леона, и двигает только бедрами, нещадно вылюбливая из агента все, что накопилось за несколько недель. Кеннеди вскрикивает с глухим рычанием и больно кусает Криса за нижнюю губу, когда от последнего толчка по телу начинает искрить оргазм. Его тело, начиная от головки члена, прошибают сильные судороги и дрожь, но он стоически наслаждается этим, позволяя кончить и Крису. В полной тишине Леон сильнее сжимает колени, смыкает руки и закрывает глаза. Крис полностью опускается на него сверху, давит своим весом. Его руки неудобно проскальзывают под спину Леона. Он чувствует под позвонками чужие ладони; макушка Криса удобно упирается ему под подбородок; жар его тела греет все небольшие раны на коже. Леон улыбается, не успевая осознать, что засыпает под размеренный звук дождя и голос Криса. *** Редфилд пресекает три попытки дозвониться до Леона, грубо скидывая звонки. Смахивает уведомления и сообщения с глаз долой. Кеннеди спит почти до полудня. Он спит крепко, не ворочается, не просыпается даже по привычке и зову биологических часов. И это радует Криса. Сам он давно уже выспался и спать не хочет, просто валяется в постели, периодически сбрасывая звонок за звонком. Они приходят, даже если вырубить звуки и сам телефон полностью. Задолбали. — С другой стороны, в окно я его еще не пытался выкинуть, — улыбается Крис, попутно пытаясь вытащить руку из-под головы Леона. Мысль вытащить аккумулятор из аппарата настигает его сонный мозг очень своевременно, и капитан осторожно выкручивается из захвата. В момент, когда он встает на ноги, Крис по привычке хлопает себя по бедру, чтобы нашарить там упаковку сигарет. После хлопка рукой по смуглой коже, он принимает тот факт, что стоит посреди комнаты голым. Редфилд оборачивается через плечо на диван, где такой же нагой спит Леон, завернувшись в тонкое одеяло. Тонкий луч света пробивается через зашторенное окно и ложится на голое плечо агента. Криса пробивает, выкручивает и складывает пополам чувством, которое он бы давно мог привыкнуть испытывать, но все не выходит никак. Главным образом, никак не выходит до конца осознать, что Кеннеди — это не на одну ночь потрахаться. Ощущение раскрытого капкана усиливает легкость ситуации. Голубоглазый блондин, впившийся в его жизнь очень гармонично, будто так и было всегда — это он уже проходил. Кончилось, мягко говоря, хуево. И даже осознание того, что это два совершенно разных человека, не дает Крису до конца расслабиться. Если бы он мог, то сейчас задохнулся бы от чувства восторга, которое молотит эндорфином, пока Леон мирно спит, наконец-то похожий на того двадцати трехлетнего пацана, в которого он влюбился. Телефон снова противно вибрирует в ладони, на экране высвечивается: «Жду отчет». Со злости Крис так сильно сжимает аппарат, что пластик неприятно деформируется в руке. Пора признаться себе, что работа Леона его напрягает до чертиков. Тем, что Кеннеди постоянно рискует своей жизнью, предает свои принципы ради дела, крутится среди шишек правительства, как на минном поле — это все в какой-то степени опасно. Но Крис не может и не будет как-то влиять на работу Леона, потому что это его путь. Каждый выбирает сам. Крис выбирает еще немного времени остаться с агентом в этой квартире простым человеком. Он откидывает телефон подальше и возвращается обратно. Леон все еще крепко спит, и Крис осторожно присаживается рядом. Пальцы проскальзывают под тонкими солнечными лучами и касаются еле заметной полосы на щеке Леона. Свежий шрам ощущается как нечто чужеродное, что хочется смахнуть. Крис чуть сильнее надавливает подушечкой пальца на шрам, но он не исчезает. Дыхание у Леона размеренное, глубокое. Светлые волосы высохли после вчерашнего душа – выглядят непривычно растрёпанными. Под подушечками кожа теплая, мягкая. Ладонь Криса легко соскальзывает с щеки Леона, пальцы чуть сжимаются на шее, обводят выступающие вены, накрытые исчезающей тенью от чужих пальцев. Крис еще может их разглядеть. Осознание того, что это действие, которое он воспроизводит каждый раз с аккуратностью и привычным навыком, могло навредить Кеннеди или убить… …как металлическая стружка во рту. Леон вздрагивает за секунду до того, как открыть глаза. Редфилд даже сначала не замечает этого, продолжая мягко поглаживать теневые следы на его шее. Пальцы сползают ниже, к плечу, по руке. Кеннеди напрягает мышцы, потягиваясь, сминает ногами плед, под которым лежал. Он переворачивается на спину, и рука Криса невольно оказывается на его груди. Редфилд улыбается заспанному и спокойному агенту. Он по-хозяйски ведет ладонью ниже, задевает большим пальцем ореол соска и давит на него. Крис наваливается сверху, ловит легкий и ленивый стон из чужой глотки и целует. Медленно и тягуче, будто задумываясь над каждым движением и вздохом: он сжимает треснувшие и сухие губы Кеннеди между своих губ по очереди, в процессе касаясь языком его языка. Кеннеди чувствует, как за несколько секунд становится жарко: тело Криса давит сверху. На живот, на ребра, коленом резко вжимается между ног Леона, освобождая себе место. Спросонья кажется, будто огромная теплая волна настигает его, накрывает и не дает дышать. Крис больно кусает за нижнюю губу, отстраняется на секунду, а потом снова настигает Леона, вбивает стон обратно в рот, жадно целует, прижимая языком чужой язык, методично скользит по нему, не давая вывернуться. Когда он отстраняется снова, Леон может свободно вздохнуть. Или не до конца свободно. Крис опускается по его шее языком, сжимает все выступающие от напряжения вены. Оставляет за собой влажный след, который Леон ощущает мурашками по коже. Укус чуть ниже соска, укус на боку, укус над пупком, ниже. В момент, когда горячие губы накрывают головку и сжимают ее, Кеннеди ощущает все до последнего миллиметра. Сонный и парализованный таким напором, он дергает бедрами, хочет ухватить Криса за волосы, но капитан резко пресекает это, схватив его ладони в движении. Крис прижимает руки Леона к постели, методично принимая его член все глубже с каждым моментом. Вчера от усталости все казалось слегка глухим в ощущениях, но сейчас он чувствует абсолютное все: каждое движение языка Криса, давление зубов на члене, когда капитан сильнее сжимает его, жар его пальцев на своих руках, теплое дыхание на коже. Все концентрируется на одной точке, в которой Леон абсолютно ничего не может, поэтому он громко стонет, играя на нервах Криса. По-хорошему играя. Он выгибается, сбиваясь во время очередного резкого движения, срывается на протяжный стон, рычит, комкая имя Редфилда. Крис довольно ухмыляется, сжимает головку между губ и давит на нее ощутимо зубами. Леон дергается, как от удара током. Крис удерживает его на месте, смахивая с члена языком свою слюну и проступающую смазку. Кеннеди нервно рычит, вздергивая бедрами, когда Крис нависает над ним огромной тучей. Он заслоняет собой обзор, мешает внятно мыслить, а самое главное оставляет такой след из ноющих кистей рук и пульсирующего члена, что не хочется двигаться, пока он держит взглядом. Кеннеди приподнимает бедра, позволяя устроиться между ними плотнее. Он чувствует, как сильно возбужден Крис: крепкий член упирается между ягодиц, проскальзывает. Сердце бьется, как на Американских горках при крутом спуске вниз. Леон пролетает в этой мертвой петле под полным контролем Криса. Его кожа будто поглощает тепло, которое исходит от Криса. Миллион импульсов в воздухе разлетается от его голоса. Капитан разгоряченный, его плечи и шея краснеют, по виску стекает прозрачная капелька пота. Леон облизывается и дергает бедрами, сжимает на мгновение член Криса. — Чего ты ждешь? — сонно хрипит Леон. — Наслаждаюсь прелестями садизма. Голос Криса звеняще сжимает комок в животе, а потом разрывает его на части изнутри буйным восторгом. Двадцать часов в сутки, каждый день из прожитых Леон не позволяет никому и никогда брать над собой такой контроль, который берет Крис всего лишь г о л о с о м. Это одновременно самое ужасающее дерьмо, что с ним случалось, и самая комфортная хрень на свете. Потому что даже будучи невероятно возбужденным с утра, со стоящим колом членом, Крис бегло осматривается, перебирает что-то на невысоком столике за диваном, нервно сжимает губы, откидывая в сторону что-то с него. На нетерпеливые ерзания Леона он кладет ладонь на живот агента и начнет медленно поглаживать, чуть сжимая пальцы. Кеннеди приподнимается, дергается, чтобы рука опустилась ниже, но капитан лишь улыбается, как по уши влюбленный дурак. А потом он победно хватает что-то и возвращается обратно. За отсутствием смазки, нежеланием ходить в ванну и искать полупустой тюбик в кабинке душевой, Крис находит, возможно, самый щадящий выход, который есть. Конечно, понимая, что потом Леон будет недоволен. Редфилд нависает над агентом, взбившим всю постель к чертям, и целует его. Осторожно, мягко, но долго. Леон глубоко выдыхает, вдыхает запах Криса. Смазанные массажным маслом пальцы осторожно, но методично проникают внутрь. Кеннеди даже не успевает поймать момент, когда Крис, осторожно двигая кистью, расталкивает мышцы двумя пальцами сразу. После бурной ночи, они поддаются, но с легкой болью. Кожа Леона покрывается мурашками, а мышцы пульсируют так, будто он может кончить от любого резкого движения. На члене все еще четко ощущаются прикосновения языка и зубов. Крис ввинчивает пальцы так сильно, что Кеннеди рычит ему в губы, улыбаясь. Выглядит пьяным, почти как в их первых такой эпизод. Остатки вязкого масла Редфилд распределяет по своему члену. Он изученным движением, в один резкий толчок входит в Леона, заставляя протяжно застонать. Его ритм заставляет все тело дрожать, выбивает из реальности и мыслей. Буквально каждый его вздох ощущается армией наступающих мурашек на животе. Леон бесконечно и окончательно теряет себя в происходящем. Он обнимает Криса, сжимается на его члене, внутри себя благодаря все святое и прогнившее за то, что когда-то проиграл себя этому мужчине. Ему больно и слишком хорошо. Член Криса свободно проскальзывает внутрь, касаясь иногда простаты. Леон старается собраться вокруг этого движения, но ему не дают. Редфилд резко останавливается и одним рывком переворачивает все. Леон сидит на его бедрах, одной рукой держится за поднятую руку Криса, второй касается пальцами его члена, направляя обратно в себя. Он мягко опускается и шумно выдыхает. Кеннеди просыпается, осознавая своё положение. Агент ловит и вторую руку капитана, держится за них, а потом резко опускает, фиксируя на постели. У Редфилда широкие и крепкие руки, но Леон удерживает его, плотоядно улыбаясь в чужие губы. Он виляет задом, сжимаясь почти на самой головке, медленно опускается назад, а потом снова резко поднимается. Он ведёт. Его ведёт. Размазывает по плоскости сознания, как белую дорожку пластиковой картой. Крис под ним стонет, но подчиняется. Это уже контроль, который может держать только Леон. Он будто под коркой сознания Криса: вгрызается и ласкает, подчиняя себе. И сейчас капитан не сопротивляется. Он все позволяет не из милости, а потому что так хочет Кеннеди. Позволяет пытать себя, меняя ритм. Позволяет выбивать из груди глухие стоны и пьяную улыбку, похвалы и проклятия. Кеннеди не спешит, скользя на его члене в размеренном ритме. Он сам на грани, пока подставляет шею и лицо под губы капитана. Оргазм настигает Криса чуть раньше. Он вздрагивает и рычит, но ждёт. Наслаждается всеми иголками в мышцах и теплотой в крови, пока не кончает Леон. Это тело, чей хозяин обладает стойкостью целой армии, падает на капитана сверху. И накрывает. Ничего лучше, чем поцеловать Кеннеди в макушку Крис не находит. Леону не хочется двигаться, он не знает сколько еще у него времени на то, чтобы оставаться простым не выспавшимся человеком. Задыхаясь, правительственный агент выравнивается и фокусирует взгляд. Его вытянутые руки ноют от напряжения, по ним неумной волной спускается дрожь. На груди Криса размазан плотный слой крови, он улыбается. Из его рта льется кровь, ярко горят глаза. Он улыбается, хрипит и смеется. Смех раздирает его связки, утолщает поток крови, убивает Редфилда. Но Крис продолжает смеяться. У Кеннеди вспыхивает все внутри: ужас и злость скручиваются в плотный оборот в желудке. В голове дребезжит сильный поток крови, будто она вот-вот лопнет. Голос капитана очень раздражает. Леон глухо рычит. Он хочет прекратить этот кошмар, и кажется, будто Крис — его эпицентр. Кеннеди заносит руки, но еще до того, как он успевает коснуться шеи Криса, капитан сам резко нападает. Кеннеди дергается во сне. На лбу выступают холодные капли пота. Пальцы онемели от оттока крови. Сердце не просто бьется — оно явно вот-вот окажется в глотке и удушит его кровью и хрипом. Тишина рвется, как марлевая повязка: по ниточке, туго, криво, впиваясь в раны еще глубже. Во сне агент чувствует теплую кровь на кончиках пальцев, стертый воздух, сбитое сердцебиение и настолько дикий страх, что его просто выбрасывает из своего сна, будто из чужого. Будто забрался туда, куда не просили. Почему-то каждый такой кошмар похож на американские горки без страховки. Самое время вывалиться из своего раскрашенного кровью и мозгами вагончика. Крис медленно перебирает его волосы на макушке, распутывая пальцами узлы, которые образовались после вчерашнего. Кеннеди поднимает на него мутный и испуганный взгляд. Конечно, он прекрасно понял, куда провалился агент в этот маломинутный сон. Капитан проводит горячей ладонью по лбу Леона и понимающе улыбается: — Это просто кошмары. Леон сам знает, что больше никто и никогда не отдаст ему приказ убить против его собственной воли. Но все равно боится сорваться. Боится, что этот кошмар навсегда останется в его и без того прогнившей насквозь ДНК, боится, что рано или поздно сорвется, навредит Крису. — Леон. — А если я потеряю контроль? Редфилд молчит неприлично долго, а потом его большие ладони ложатся на руки Леона. Он тянет их к себе и кладет на свою шею. Кеннеди дергается и пытается вырвать их из хватки капитана: — Крис! — Все нормально, — тихо говорит Крис и сжимает свои ладони на руках Леона. Он сжимает их на своей шее, пока агент мечется между паникой и отрицанием. А потом его ладони согревает. Он чувствует небольшие шрамы, выступающие крупные вены, пульс. Сжимает сильнее самостоятельно под внимательным взглядом Криса. Руки капитана осторожно поднимаются по его рукам. Крис спокоен, но, когда Леон давит пальцами, он резко вздыхает и охает. Кеннеди ослабляет хват, выдыхает и внимательно смотрит в лицо Криса. Редфилд больше, чем расслаблен. Он доверяет Леону, как и сам Кеннеди ему. Доверит даже контроль, который агент никогда не может удержать до конца. Если быть откровенным, то где-то в глубине души Крис всегда хотел заглянуть за грань дозволенного Леона. Того, что агент себе сам запрещает.