в золотистых лучах полуденного солнца

● · · · · · · · · · · · ☼

      Ацуму знает, что ведёт себя по-детски и что его злость не обоснована. Но как иначе он должен реагировать на то, что на протяжении всей игры Саму смотрел на него с этой дебильной высокомерной улыбкой на лице? (Нет, он сам не смотрел в направлении его палатки всё это время, просто чувствовал.)       Он так и не подписался на его онигири-грам, но благодаря бывшим товарищам из Инаризаки в рекомендациях ему всё равно прилетает пост о том, что тот будет продавать онигири на том же самом стадионе, на котором у него состоится матч. С момента открытия магазинчика их жизненные пути впервые пересекутся, и Ацуму уже было вовсю настроился злорадствовать.       Но взгляд его совершенно случайно скользнул на брата перед первой подачей, и у того на лице прямым текстом было написано:       Из нас двоих определённо я самый счастливый.       Как всегда раздражающе бесстрастный ко всему происходящему Саму не выказывал и толики зависти или печали. Упрямый придурок.       Хоть они и победили, Ацуму до последнего дуется на брата и влетает в автобус поздней ночью темнее тучи. Как и следовало ожидать, Котаро тут же пихает его в рёбра, подбадривая, и, размахивая перед его носом сделанным Саму онигири, усаживается позади.       Немногим позже в передней части автобуса появляется рыжая макушка и проплывает мимо рядов, равняясь с Ацуму. К удивлению последнего Шоё плюхается на кресло рядом с ним.       Вынув наушники из ушей, Ацуму смотрит на того сверху вниз.       — Это что-то новенькое.       Обычно Шоё садится вместе с Котаро, поддерживая тем самым своеобразные отношения ученика и учителя. Но по каким-то неведомым причинам сегодня тот решает пренебречь традициями.       — А что, — пожимает плечами Шоё, — я не могу сесть вместе со своим любимым связующим?       Ацуму едва ли не давится воздухом. Любимым? Вот это точно что-то новенькое.       — Ты же в курсе, что такими дешёвыми трюками меня не подкупишь, — говорит он и, хмыкнув, скрещивает руки на груди.       — С чего ты взял, что я пытаюсь тебя подкупить? — невинно спрашивает Шоё.       Ацуму смотрит на него, сощурившись.       — А разве нет?       — Нет, я просто хотел спросить, куда ты пропал, когда мы все отмечали победу в раздевалке, — отвечает он. — Ты как-то больно быстро исчез.       Ацуму кривит губы.       — А что, соскучился по мне?       Он заметил?!       — Ну… да, — говорит Шоё. — Только ты даёшь мне идеальную пять. Бокуто-сан бьёт слишком сильно, а Сакуса-сан… ну, это просто Сакуса-сан.       — А, ну так бы сразу и сказал, — усмехается Ацуму, поднимая руку. Ослепительно улыбнувшись, Шоё бьёт по его ладони своей и слегка сжимает напоследок, прежде чем отпустить. С чувством полной удовлетворённости он ёрзает на сиденье, устраиваясь поудобнее, и откидывает голову на спинку.       С шипящим звуком двери автобуса закрываются, и свет в салоне гаснет, погружая его в темноту. Немного подождав, они трогаются с места.       — Эй, Ацуму-сан? — спустя какое-то время зовёт его Шоё.       — Что?       — Ты исчез, потому что был чем-то расстроен, не так ли?       Ацуму хмуро смотрит на него краем глаза. Шоё лишь с любопытством смотрит на него в ответ и в лёгком недоумении приподнимает брови. Ацуму вдруг понимает, что его проблемы не заслуживают такого искреннего беспокойства.       — Да, — пожимает он плечами. — Пустяки.       Но Шоё не сдаётся.       — Не, ты так не думаешь.       Одно лишь воспоминание об убийственно спокойной улыбке Саму, всплывающее в голове, провоцирует поток других, где они вместе стоят по одну сторону сетки с идентичными ухмылками на губах. Ацуму вздыхает. Видимо пришло время принять тот факт, что ненавязчивое ощущение фантомной конечности никогда его не покинет.       — Ты прав, — говорит Ацуму, криво улыбнувшись. — Я так не думаю.       И он рассказывает Шоё о Саму. Не всё, конечно — не так-то просто вкратце пересказать историю их жизни, — но говорит об их разошедшихся мечтах, фантомных конечностях и взаимном духе соперничество, который никогда, никогда не угаснет.       Шоё слушает и смотрит на него с пониманием, время от времени терпеливо кивая головой. Ацуму ни с кем не говорил на эту тему, но так просто было говорить об этом с Шоё.       После его рассказа, тот молчит какое-то время, о чём-то глубоко задумавшись.       — Забавно, — выдаёт Шоё спустя пару секунд. — Но нечто подобное я испытывал, когда впервые отправился в Бразилию. Рядом со мной не было моих товарищей по команде. Даже Кагеямы. Всё было другим. Я не мог ни на кого и ни на что положиться.       Шоё вздыхает и мотает головой, погрузившись в воспоминания.       — Но знаешь, что? Именно это подтолкнуло меня взглянуть на волейбол под другим углом, словно я был новичком. Только в этот раз я им не был. Понимаешь?       — Начать заново… — потирает подбородок Ацуму. Видимо, ничего другого, кроме как двигаться дальше, вместо того, чтобы, оглядываясь назад, пробовать вернуться в исходную точку, ему не остаётся. — Интересно.       — Ага… И, ну, может, в конце концов, это было не так уж и плохо, — продолжает Шоё. — Раньше мне постоянно твердили, что я ничего без Кагеямы не стою. Как будто, без него на меня бы даже не взглянули. По крайней мере, всерьёз. Разве что спросили бы: «Кто этот рыжий коротышка?» Не знаю. Думаю, мне правда нужно было попробовать сражаться в одиночку, без него.       Ацуму присвистывает.       — Чёрт возьми.       Честно, слова Шоё звучат безумно. Ацуму не понимает, как кто-то мог увидеть игру Карасуно и не присмотреться к нему поближе, учитывая, что ему самому с их первой игры на Национальных совершенно не хотелось отрывать от него взгляд.       — Что ж, если тебе вдруг от этого станет легче, — говорит Ацуму, легонько пихая Шоё локтем в плечо, — лично я считаю, что когда ты наконец выйдешь на площадку, то все будут смотреть только на тебя.       Взгляд Шоё проясняется.       — Ты правда так думаешь?       — Не думаю, я знаю, — уверяет он, подмигивая.       Шоё улыбается.       — Спасибо, Ацуму-сан!       Они продолжают обсуждать прошедшую игру. Шоё, как обычно, издаёт какие-то странные звуки, но Ацуму всю дорогу не может перестать улыбаться. Когда темы для разговора иссякают, Шоё зевает и прикрывает глаза, вновь оставляя Ацуму наедине со своими мыслями.       Может, он в чём-то прав. В какой-то момент жизни их с Саму было невозможно остановить, но это вовсе не значит, что Ацуму никогда не сможет начать всё сначала. Слишком много месяцев он провёл во мраке, ощущая себя призрачной половинкой чего-то целого. Может, пришла пора отдаться новому началу? Раскрыть глаза новому рассвету?       Откинувшись на спинку кресла, Ацуму прикрывает глаза в надежде хоть немного отдохнуть.       Но только он начинает проваливаться в сон, как нечто тёплое вдруг прислоняется к его плечу. Опустив взгляд, Ацуму натыкается на всполох рыжих кудрей, обрамляющих умиротворённое лицо его спящего друга.       Если до этого он бесился на Саму, то сейчас, наблюдая за тем, как Шоё размеренно дышит у него под боком, забывает все обиды. Дотянувшись свободной рукой до лежавшей на коленях Шоё олимпийки, Ацуму накрывает ею его плечи. Зевнув, сам откидывается обратно на спинку кресла, вновь прикрывая глаза, и радуется, что в тёмном салоне автобуса никто не увидит, как уголки его губ приподнимаются в улыбке.

● · · · · · · · · · · · ☼

      С первыми лучами солнца, проглядывающими на горизонте, Ацуму усаживается на своё привычное место в автобусе. Небо только начинает светлеть; тонкие облака нависают серым куполом над стоянкой.       Ацуму приходит первым, как и планировал. Под тихий гул двигателя салон наполняется едким запахом бензина. Вскоре начинает подтягиваться и остальная команда.       Наконец в поле зрения появляется знакомый всполох рыжих волос, энергично пружинящий в его направлении.       — Утречка, Ацуму-сан! — приветствует Шоё; улыбка на лице ярче солнце. И вот он уже проходит мимо, направляясь к Боккуну, но Ацуму хлопает рукой по соседнему креслу.       — Я занял место любимому нападающему, — говорит он.       — О-о-о!! — глаза Шоё округляются в восхищении, в то время как Боккун сзади кричит: «Эй! А как же я?» — Правда?       — Конечно, — уверяет Ацуму, игнорируя Боккуна, и для пущей убедительности ещё раз хлопает по креслу. — Присаживайся.       — Это разве называется «занять место», когда ты всегда сидишь один? — острит Инунаки, проходя мимо них.       — Заткнись! — огрызается Ацуму под громкий смех команды. Хмыкнув, он угрюмо отворачивается от них, в то время как Шоё усаживается рядом с ним. — Зачем ты присоединился к этой команде?..       Шоё сияет от радости, и морщинки собираются вокруг его глаз.       — Чтобы ты смог сделать мне пас!       Губы Ацуму сводит судорогой, но в этой битве он терпит полное поражение. Когда дело касается Шоё, он не в силах сдержать улыбку.       Двери автобуса закрываются, когда все загружаются и рассаживаются по местам, и они трогаются с места.       — У меня для тебя кое-что есть, — говорит Ацуму, открывая спортивную сумку и доставая оттуда бумажный пакет.       Шоё вздыхает.       — Это же?..       — Ага.       — О-о, так, значит, ты ездил домой?       — Да… Как раз у мамы был день рождения, так что… — вздыхает Ацуму. — Мы с Саму пошли на мировую и заключили перемирие… правда лишь на выходные!       Почти на все, умалчивает Ацуму. Если говорить начистоту, то они с Саму уже давно по-крупному не ссорились — с выпускного, если быть точнее. Отказываясь в течение нескольких месяцев подписываться друг на друга в Инстаграме, они таки отбрасывают свою гордость и, разговаривая по телефону, решают одновременно нажать на кнопку «Подписаться». (Конечно, они оба жульничают, но Саму всё равно каким-то образом удаётся подписаться вторым. Этот хитрожопый ублюдок.)       — Значит, ты наконец попробовал онигири брата? — спрашивает Шоё.       Ацуму поджимает губы.       — К сожалению.       Шоё хохочет.       — А почему недовольный такой?       — Потому что теперь я знаю, насколько те вкусные. Кстати говоря… это тебе.       Ацуму достаёт из пакета завёрнутый в обёртку онигири и протягивает тот Шоё.       — Я заставил Саму приготовить их специально для тебя, — усмехается он. — Если понравятся, то он подумает над тем, чтобы включить их в основное меню.       — О-о-о!! Так я их первый попробую? Ого! — Шоё берёт онигири в руки и смотрит на него, не мигая. — Эм, а с чем он?       — Просто попробуй, — настаивает Ацуму. — Не хочу портить сюрприз.       — Сюрприз! — поражённо вздыхает Шоё. — Хорошо!       Развернув обёртку, он с удовольствием принимается за лакомство.       Ацуму смеётся, когда его глаза распахиваются в приятном удивлении. Струйка яичного желтка просачивается сквозь рис — результат идеально приготовленной глазури.       Тщательно прожёвывая, Шоё смакует каждый кусочек.       — Это то, о чём я думаю? — спрашивает он с набитым ртом.       — Ага, — отвечает Ацуму. — Тамаго какэ гохан* в форме онигири!       — Вау, — прожевав, выдаёт Шоё. — Это невероятно!!       Ацуму стонет, сжимая футболку на груди.       — Я, вроде, рад это слышать, но одновременно зол.       — Почему? — спрашивает Шоё, прежде чем ещё откусить от онигири. — Ты должен радоваться за Осаму-сана! Надеюсь, он добавит это в меню. Попроси его добавить!       — Да добавит, добавит он, — уверяет Ацуму, доставая себе онигири с тунцом. — Когда я сказал ему, что ты любишь тамаго какэ, он кое-что придумал за выходные. И я подумал, что тебе это понравится.       — Мне нравится! — сияет Шоё, запихивая в рот остатки онигири. — Я бы целую кучу таких съел. Передай ему от меня спасибо!       — Ни за что, — отвечает Ацуму, поднимая большой палец вверх, и еле сдерживается, чтобы не рассмеяться над тем, как дуется Шоё. — Не могу доставить ему такого удовольствия.       — Вообще-то я и сам могу ему передать, — бормочет Шоё с набитым ртом.       Почему-то Ацуму коробит от одной только мысли об этом. Видимо, это как-то проявляется у него на лице, потому что, взглянув на него, Шоё тут же хмурится и заинтересованно склоняет голову вбок.       — Тебе так сильно не хочется, чтобы Осаму-сан добился успеха? — спрашивает он.       — Нет, — отвечает Ацуму. — Пусть добивается. До тех пор, пока он хуже меня.       Шоё невольно хихикает.       — Должно быть, круто иметь близнеца, — подмечает он. — Мы с Нацу, конечно, ругаемся, но не так.       — Этот самодовольный бесячий придурок только этого и заслуживает, — хмыкает Ацуму.       — Имеешь в виду такого брата, как ты? — лыбится Шоё, и Ацуму поражённо вздыхает.       — Поверить не могу, что из всех, кто только мог, меня отделал Шоё-кун! — Ацуму зажимает локтем его шею и, дурачась, взъерошивает ему волосы. — Кто же знал, что ты такой, а?       Шоё не перестаёт сдавленно смеяться, пытаясь выбраться из захвата Ацуму.       С Шоё всё так... просто. Ацуму давно так не смеялся и не веселился, наверное, со времён Инаризаки. Но если подумать, даже тогда ему ни с кем так не было комфортно, как с Шоё. Словно лучик солнца, маленький нападающий вечно излучает тепло и доброжелательность с такой отдачей, что даже самый закрытый цветок невольно распустится в его присутствии.       — Знаешь, — задумчиво говорит Шоё, доставая из пакета второй онигири. — Хоть ты и ведёшь себя грубо, когда говоришь об Осаму-сане, но не думаю, что ты и в самом деле такой.       — О чём это ты? Я всегда грубый! — протестует Ацуму, скрещивая руки на груди.       — Да не, — уверенно мотает головой Шоё. — Но ты не проводил три года с Цукишимой Кеем.       — А ты не жил с моим братом.       Они сверлят друг друга испытывающими взглядами и заливаются смехом.       Автобус приближается к тоннелю, и окружающий их пейзаж сменяется мраком, но, стоит им выехать обратно, Ацуму чуть ли не слепнет от контрастной яркости. Прикрыв глаза ладонью, он щурится, глядя в окно, и замечает тонкую серебристую полоску лучей, просачивающихся сквозь облака.       Солнце заливает их со всех сторон, купая салон в нежном мягком свечении. Пока они проезжают мимо Осаки, Ацуму вдруг ощущает некое умиротворение. Где-то впереди Оми-кун читает книгу, позади него в своём кресле спит Котаро, а рядом сидит довольный Шоё, активно жующий онигири. Именно в этот момент они выезжают на сворачивающую к югу эстакаду, и свет тут же заливает левую часть автобуса, а вместе с ней и Шоё.       В какой-то миг мир словно переворачивается с ног на голову. Бледные лучи солнца ореолом освещают яркие рыжие волосы. Переливаясь всеми цветами радуги, Шоё сверкает ярче всех звёзд на небе. Покончив со вторым онигири, он поворачивается к нему лицом и улыбается. И на этой ноте точка опоры Ацуму разбивается вдребезги, всё его существо тянется к новому солнцу, к новому свету.       Он не видит ничего, кроме золота.       — Что такое? — склоняет голову набок Шоё, отчего его рыжие волосы только сильнее начинают мерцать. — Ты в порядке?       Ацуму моргает. Он понятия не имеет, сколько вот так уже пялится на него.       — Что? А… да… Порядок, — отвечает он, отводя взгляд в сторону. Не придумав ничего другого, Ацуму достаёт из пакета очередной онигири. Тело его словно окутано верёвками, отчего каждое движение кажется механическим, вынужденным, но мыслями он далеко не здесь. — Будешь ещё? Только у меня больше нет онигири с тамаго какэ, прости.       Ацуму не видит, чувствует, с каким любопытством Шоё задерживает на нём взгляд. Однако в следующую же секунду он переводит внимание обратно на онигири и кивает головой.       — Всё нормально… Я не откажусь! Ещё остались со свининой?       — Конечно.       Вместе они съедают всё, что было в пакете; Ацуму то и дело поглядывает на Шоё. Он не может понять, что именно изменилось. Последние несколько месяцев он был уверен в том, что они подружатся. О большем он даже не думал и уж тем более не подозревал, что задумается. Но теперь, глядя на то, как Шоё смеётся и болтает с набитым ртом, Ацуму вдруг задумывается.       Новый рассвет на его горизонте принимает форму пернатой птички и победной улыбки. К лучшему оно или к худшему, но жизнь уже никогда не будет прежней.

● · · · · · · · · · · · ☼

Раскрой глаза Отвари разум Полюби то, что ты значишь для меня Лишь летом Всё со временем изменится . . .

      Проходит не один месяц, но все всё равно впадают в ступор, когда этот момент наступает.       Оми-кун не говорит Шоё держаться от него подальше.       Команда обсмеивает случившееся, как некое чудо, но Ацуму понимает, что настоящее чудо кроется в самом Шоё. Точно такое же, что и в явлении, притягивающем мотылька к свету.       Он видит тому подтверждение на каждом матче, каждый раз, когда они выходят в свет. Обязательно хотя бы кто-то из друзей или членов семьи Шоё приходят посмотреть на его игру. По окончании они несутся к нему без промедлений и нередко с подарками или цветами в руках.       Раз за разом, Ацуму наблюдал и такую картину, как переполненные чувством незнакомцы падали к ногам Шоё после одного единственного разговора с ним. В какие-то моменты он усмехался, глядя на них, и думал: «Да, да. Все мы через это проходили». А в какие-то невольно сжимал пальцы в кулак и скалил зубы, еле сдерживаясь, чтобы не начать качать права там, где это совсем неуместно. В конце концов, Шоё ему не принадлежал, как бы сильно того ему ни хотелось.       Ах, этот тонкий оксюморон: Шоё легко полюбить, но любить его сложнее всего.       Ацуму отчётливо слышит голос Саму в своей голове: «Безрассудный братец, который слишком глуп, чтобы осознать сковывающий его страх? Трус».       Но в промежутке между тем, как они вместе едят онигири в автобусе, и тем, что они становятся динамичным, но неуправляемым дуэтом на всех командных мероприятиях, между ними зарождается нечто хорошее, и Ацуму не хочет это терять. Он уже привык к сладкому чувству триумфа, когда Шоё пробивает быструю с его паса, и следующей за ним эйфорией от заработанного очка. Может, Шоё и не принадлежит тебе, но он именно тот самый тип нападающих, которые заставляют тебя думать иначе. И этой иллюзии достаточно для Ацуму, чтобы держать себя в руках — как бы сильно ему ни хотелось пустить всё на самотёк, но, когда речь заходит о малейшей вероятности потерять Шоё, он приходит в ужас.       Все любят Хинату Шоё. По логике, Ацуму ничем не лучше остальных.       Разве можно винить его в том, что он хочет оставить такую яркую звёздочку себе?

● · · · · · · · · · · · ☼

      После матча с Schweiden Adlers Саму всю неделю, не прекращая, доставал его дурацкими сообщениями.       Ты, наверное, уже в курсе, что пасы Кагеямы по рейтингу выше твоих.       Просто к слову.       Ацуму требуются неимоверные усилия, чтобы сдержаться и не запульнуть телефон через весь автобус.

ВСЁ НА ТЫСЯЧНЫЙ РАЗ Я УЖЕ ПОНЯЛ ЭТОТ ПРИКОЛ НЕ ОБЯЗАТЕЛЬНО МНЕ ОБ ЭТОМ ГОВОРИТЬ ЧЁРТОВ КРЕТИН ПОЧЕМУ БЫ ТЕБЕ НЕ ВЗЯТЬ ЭТУ СТАТИСТИКУ И НЕ ЗАПИХНУТЬ СЕБЕ В…

      — Что-то не так, Ацуму-сан?       Ацуму перестаёт агрессивно набирать ответное сообщение и смотрит на Шоё, в свою очередь глядящего на него с неподдельным интересом. Бросив взгляд на телефон, он всё же передумывает отправлять второе сообщение и стирает его.       — Да так, — отвечает он, насколько можно, непринуждённо и прячет телефон в карман. — Ничего такого. Просто Саму ведёт себя как дебил. Ничего нового.       — О! Он тоже тут мне на днях писал! — щебечет Шоё.       — Он, что?! — Ацуму чуть ли не давится воздухом. — Зачем? Что он писал? Не всякую же хрень?       — Нет, — смеётся Шоё. — Он просто сказал мне, что онигири с начинкой тамаго какэ хорошо продаются, и хотел поблагодарить меня.       — Он… Почему он?.. — заикается Ацуму. — Когда вы телефонами успели обменяться?       — Мы не обменивались, он написал мне в Инстаграме! — поясняет Шоё. — Но уже после этого мы обменялись номерами.       — Тц.       Скользкий тип.       — Ой, да не переживай ты так, Ацуму-сан! — успокаивает Шоё, как тому кажется, ободряющим тоном. — Он ничего плохого о тебе не говорил.       — Конечно, не говорил, — фыркает Ацуму и, скрестив руки на груди, отворачивается к окну. — Глупый Саму. Я ему не доверяю.       — Ха… хотя он сказал, что ты закоренелый лжец, — усмехается Шоё.       — Пф.       Не переставая что-то бормотать себе под нос, Ацуму мысленно поливает Саму самыми последними ругательствами. О чём они с Шоё вообще могут разговаривать? Чем меньше Шоё будет с ним общаться, тем лучше. То, что Саму как-то вышел на него, не сулит ничего хорошего.       Телефон снова вибрирует, и, вопреки здравому смыслу, Ацуму всё же обозлённо достаёт его обратно.       Что случилось с твоим последним оскорблением, которое ты так и не отправил?       Дай угадаю, с тобой Шоё-кун

НИЧЕГО не случилось просто палец соскользнул и я случайно всё стёр а ты не стоишь того чтобы набирать всё заново! 😤😤😤

      Твой палец зовут Ниндзя Шоё?       Ха. Вот почему ты не заметил.

не смешно из всех моих знакомых ты самый НЕ смешной человек и к слову у тобио-куна теперь нет ниндзя шоё так что моя жизнь всё ещё лучше твоей добавь ЭТО в свою статистику дебил!!

      Ага, похоже, Кагеяма всё вперёд тебя опробовал.       Рекордное количество подач, Олимпиада…       И ниндзя Шоё ещё до того, как тот стал Ниндзя Шоё

это это не имеет значения да кому какое и чт ДА НАСРАТЬ НА ТЕБЯ

      Ацуму печатает и удаляет, печатает и удаляет, печатает и удаляет... пока, в конце концов, нахмурившись, не прячет телефон под олимпийкой и снова скрещивает руки на груди. Что угодно, лишь бы не смотреть на тупой диалог с Саму.       Телефон вибрирует в сотый раз. Ацуму отказывает проверять уведомление добрые три секунды, но, съедаемый любопытством, сдаётся.       Нет ответа. Кажется, я задел за живое.       Чтоб наверняка, Ацуму прячет телефон в карман. Он не доставит Саму такого удовольствия. (Но оставлять без ответа тоже как-то не очень… Чёрт возьми. Он и правда загнал его в угол.)       Шоё, всё это время так же переписывающийся с кем-то, тоже убирает телефон.       — Осаму-сан спрашивает, не нужен ли тебе пакетик со льдом? — информирует тот его, совершенно не понимая, о чём идёт речь.       — Не нужен, спасибо большое, — всё так же хмурясь, заверяет Ацуму. — У меня совсем не горит.       — Что горит? — спрашивает Шоё.       — В том-то и дело — ничего.       Шоё едва сдерживается, чтобы не засмеяться.       — Чего ты так бесишься?       Ацуму отказывается отвечать.       — А-а, — тот понимающе кивает головой. — Это всё ваше, у кого лучшая жизнь?       Ацуму поджимает губы.       — Возможно.       — Что ж… — задумчиво говорит Шоё. — Разве ты не выигрываешь по умолчанию? Просто, нет же ничего лучше волейбола!       Раньше и Ацуму так считал, но всё далеко не так просто, как говорит Шоё. Если речь идёт о том, ведёт ли волейбол к лучшей жизни, то, безусловно, ответ очевиден, ведь на земле нет ничего лучше волейбола. Но дело в том, что, как бы он ни наслаждался спортом, даже после присоединения Шоё к команде Ацуму всё ещё учится жить лучшей жизнью без брата, в одиночку.       Он вздыхает.       — Дело не в этом.       Шоё хмурится.       — Ты чем-то обеспокоен, не так ли?       — Возможно…       — Чем?       Ацуму делает глубокий вдох. Чем он обеспокоен? Если волейбол априори делает его победителем, то какая разница, считает ли Саму его более счастливым или нет?       Конечно, до тех пор, пока…       Он выдыхает. Ацуму смотрит на Шоё и переводит стрелки на него.       — Эй. Чисто интереса ради. Тебе больше нравится играть в волейбол сейчас, или когда ты учился в старшей школе?       — Всегда! — отвечает он. Коротко и ясно. Словно это какая-то мелочь, о которой он даже не задумывается.       — Но разве Кагеяма не является огромной частью твоей карьеры?       — Да, и что? Я всё ещё хочу его уделать!       Ацуму невольно улыбается. У меня так же с Саму.       — Хорошо, но… но было бы тебе всё так же весело играть, если бы он бросил волейбол?       — Наверное. Но он не бросит.       — А вдруг?       Шоё смеётся.       — О чём ты так переживаешь? То есть, мне нравился волейбол ещё до того, как я познакомился с Кагеямой. В таком случае мне просто нужно будет найти кого-то другого, того, кого мне ещё сильнее захочется превзойти!       А я встретил Саму до того, как полюбил волейбол… нет никого, кого бы я хотел превзойти сильнее.       — Ну… — продолжает Шоё, задумавшись. — Как я уже говорил, для меня первая неделя в Рио была не из лёгких. Но ты не можешь остановиться, потому что любишь волейбол, и я слишком долго полагался на других. Ты усердно работаешь и получаешь от этого удовольствие; разве проделанная работа не окупается со временем?       Он верно говорит, думает Ацуму. Но… дело всё равно не в этом.       Возможно, ещё год назад его беспокоило то, что он учится жить без Саму и получать при этом в два раза больше удовольствия. Но теперь после разговора с Шоё Ацуму вдруг понимает, что не это его вовсе беспокоит.       — Эй, Шоё-кун? — мягко спрашивает он, удивляя самого себя. Прокашлявшись, Ацуму предпринимает ещё одну попытку, звуча на этот раз более непринуждённо. — Мы уже какое-то время играем в одной команде, и я тут подумал… Тебе же весело играть в волейбол со мной?       Лицо Шоё озаряется улыбкой, собирающей вокруг глаз морщинки.       — Да, конечно!       Ацуму тихо смеётся, чувствуя, как сердце пропускает удар. Может, Шоё и сказал так, потому что вопрос этот, скорее всего, для него ничего не значит, но ответ всё равно будоражит бабочек в его груди.       Но даже так, Ацуму этого недостаточно.       — Ты… счастлив играть со мной?       Шоё кивает.       — Да!       Сжав кулаки на коленях, Ацуму идёт напролом.       — Счастливее, чем с кем-либо ещё?       Шоё перестаёт улыбаться и смотрит на него во все глаза. Сердце Ацуму готово вырваться из груди. Неужели он перегнул палку с последним вопросом? О чём думает Шоё? Он знает? Может, ему не следовало спрашивать его об этом. Может, может…       Высоко вскинув брови, Шоё облизывает губы; мозг Ацуму словно замыкает. Он вдруг замечает, как близко лицо того находится к его собственному, но он не помнит, чтобы кто-либо из них придвигался ближе.       — О чём ты спрашиваешь? — выдыхает Шоё.       Ацуму задыхается, чувствуя, как порыв сократить расстояние и забить на ответ, окутывает его грудь тисками. Взгляд его мечется от лёгкого румянца на щеках Шоё к изгибу его губ. Если он протянет руку, позволит ли тот ему провести пальцем по его нижней губе?       Никто из них не шевелится. Шоё смотрит на него, не мигая, всё тем же нечитаемым напряжённым взглядом. Голос в голове Ацуму кричит: «Сделай что-нибудь», — но он не в силах пошевелиться. Он не может ставить на кон всё, за что так усердно боролся. Отдавать пасы Шоё — лучшее, что с ним случилось после ухода Саму. Если их командная работа и отношения сдадут назад, Ацуму не уверен, что ему будет за что ещё ухватиться. Он может быть азартен в других аспектах своей жизни, но не в том, в котором после неудачного броска костей он может потерять Шоё как друга, партнёра, как просто человека.       Приложив больше усилий, чем в трёх тренировочных матчах вместе взятых, Ацуму отрывает от него взгляд и усаживается на место.       — Ничего, — говорит он. — Глупость спросил. Конечно, ты счастлив играть в волейбол, а я просто эгоист.       Шоё приподнимает бровь.       — Что в этом такого?       Ацуму вздыхает.       — Поверь… ты не хочешь этого знать ответ.       Шоё всё ещё выглядит обеспокоенным.       — Не вижу в этом ничего эгоистичного.       — Ты не понимаешь, о чём я… — Ацуму замолкает и мотает головой. — Забудь. В этом правда нет ничего такого. Не волнуйся об этом, хорошо?       Шоё недолго хмурится, но отпускает ситуацию, понимая, что Ацуму не собирается говорить с ним об этом. Пробурчав извинения себе под нос, он так же возвращается на место и врубает игру на телефоне.       Ацуму молчит весь оставшийся путь, виновато прокручивая в голове момент, когда губы Шоё были всего в нескольких сантиметрах от его собственных. Он готов ударить себя за то, каким идиотом себя выставил. Шоё не из-за него так счастлив. Даже если Ацуму сам счастлив именно поэтому.       Наконец автобус выезжает с трасы и останавливается всего в нескольких кварталах от их места назначения. Перед самой остановкой у стадиона, в котором будет проходить выездная игра, его телефон снова вибрирует в кармане.       Ладно, Саму, посмотрим на тебя с худшей стороны.       Достав телефон, Ацуму проверяет сообщение и сдавленно стонет.       Впервые за долгое время он соглашается с Саму. Одно единственное слово, всплывшее в иконке уведомления, идеально характеризует его в этот самый момент.       Трус.