Часть 1
10 февраля 2021 г., 13:47
Когда он впервые видит, как играет Угетсу, он чувствует, как его душа покидает тело через его рот и стекает по смычку, толкается вверх и прижимается к струнам между ловкими красивыми пальцами, творящими музыку. Единая, непрерывная линия мерцающего серебра, обернувшаяся вокруг края смычка, мелькает в воздухе, руки Угетсу присваивают ее, плавят и придают ей любую форму, какую он только пожелает.
* * *
Акихико не в состоянии оторваться от Угетсу после выступления. Хотел бы он, чтобы это было метафорой; всего лишь лингвистическим преувеличением, чтобы подчеркнуть, как сильна его страсть. Но это не метафора. После концертов для скрипки он не может запретить рукам касаться Угетсу, как не может запретить легким дышать, а сердцу — биться. Каждую вторую ночь он пытается играть в игру с собственным самоконтролем, желая узнать, как долго он сможет удерживаться от того, чтобы схватить Угетсу за талию, бросить его на кровать и напиться жидким жаром его тела. Иногда, если он особенно измотанный, он может выдержать почти целый час; в остальное время он не может ждать ни секундой больше, чем ему требуется, чтобы пройти весь путь до раздевалки, закрыть дверь, прижать Угетсу к стене и ворваться в его рот языком. У Угетсу, в свою очередь, меняется настроение с той же дезориентирующей внезапностью, что присуща травме позвоночника, полученной в результате особенно ужасной автомобильной аварии. Что касается чувственного безумия Акихико, его реакции меняются по, казалось бы, совершенно случайной схеме, которую Акихико давно отчаялся понять и решил просто позволить этому безумию нести его, надеясь не сильно пострадать в процессе и получить как можно больше удовольствия. Потому что их жадность обоюдна и взаимозависима. Иногда Угетсу порочно дразнит его, пока они добираются до дома, нашептывая самые грязные фантазии на ухо, пробегая пальцами по руке и останавливаясь на волосок от прикосновения, пока не доводит задыхающегося Акихико до того, что он готов трахнуть его посреди тротуара. В другие ночи, как эта, после ухмылки и игры одного из своих любимых концертов, он почти бросается в объятия Акихико, мягкий и теплый на ощупь, как расплавленное стекло, его губы приоткрываются и умоляют. В эти моменты Акихико настолько полностью, всецело очарован им, что все его мысли уносятся прочь, будто их похищают, его разумом овладевает стон Угетсу, аромат его парфюма, шелк его волос между пальцами, хватка его скрипичных рук на плече Акихико, словно он боится отпустить его. Им удалось удержать себя в руках на протяжении всей поездки до дома, и Акихико лично считал это самым большим проявлением силы воли, продемонстрированным ими обоими по сей день. Они молчали и не заморачивались с фальшивой бессмысленной беседой. Акихико просто продолжал смотреть на профиль Угетсу — на высокий свод его скул, его упавшие на лоб волосы и изящную кривую челюсти, — не в силах перевести взгляд на что-либо другое, как и не имел сил осознанно остановить свое сердцебиение. Угетсу вел машину с острой точностью человека, охваченного одной-единственной целью, вцепившиеся в руль руки побелели, а взгляд его иногда скользил по Акихико. И когда их взгляды пересекались, Угетсу вздрагивал с головы до ног, все его тело обольстительно отзывалось на пристальное внимание Акихико. — Перестань так на меня смотреть, — прошипел он, судорожно сжимая и расслабляя пальцы на руле. — Ты действительно хочешь, чтобы я перестал? — спросил Акихико. На красивых щеках Угетсу вспыхнул яркий румянец; он опустил голову, глубоко вздохнул и прошептал: — Нет. Акихико улыбнулся. — Я знаю, — сказал он густым от желания голосом. Он протянул руку, положил ладонь на нежный затылок Угетсу, просто чтобы увидеть, как он вздрагивает от собственнического прикосновения.* * *
Акихико знает это лучше, чем что-либо еще в своей жизни. Даже ритм его собственного дыхания не так глубоко выбит на подкорке, как это. Движение пальцев, тепло и пот, и течение рук, плоти и одеял — он знает, как получить удовольствие от красоты лежащего под ним человека. Бешенное, как у колибри, сердцебиение Угетсу знакомо ему лучше, чем любая песня; беззвучные стоны легче вытянуть, чем любую ноту, которую он когда-либо играл, любой аккорд, который он когда-либо брал. Он медленно вытаскивает палец, наслаждается тем, как дрожь охватывает все тело Угетсу на блаженную секунду, прежде чем вставить назад два пальца — немного больше растягивая предложенный ему нежный дар. Угетсу вскрикивает, запрокидывая голову, элегантный изгиб его шеи манит жаждущие губы Акихико. Теперь его рука движется сама по себе, его пальцы растекаются в тепле тела Угетсу, а Акихико вглядывается в его лицо, впитывает захватывающие дух черты, в которые он влюбился и продолжает влюбляться. «Он так красив», — думает Акихико в лихорадочном изумлении, ритм слов в его голове переходит в крещендо, вторя музыкальным стонам Угетсу. Он мог заставить его кончить вот так, как множество раз до этого. Кончить только от того, что под ним прекрасный мужчина, и больше ничего не нужно — только пальцы в нем, и зубы сжимают кожу на шее Угетсу. И он на полпути к этому, наблюдая за тем, как самая великолепная симфония разворачивается в их кровати. Он теряется в образах на задней поверхности век, он трепещет, воображая, что Угетсу разлетится на куски вокруг его пальцев. А затем Угетсу разжимает кулаки, крепко вцепившиеся в одеяло, поднимает руки и обвивает ими шею Акихико. — Аки, — выдыхает он, его лицо румяное, а губы от поцелуев красные, как вино. Его лицо открытое, честное, каким никогда не бывает за пределами их спальни, уголки его рта мягкие от возбуждения. — Пожалуйста. Акихико нужно мгновение, чтобы понять значение слова, которое только что простонал Угетсу. Если его предоставить самому себе, Угетсу редко затыкается, и не важно занимаются они сексом или чем-либо еще. Акихико обычно берет на себя труд заставить его заткнуться, расслабиться и насладиться их общим теплом. И у него всегда отлично это получается, ему ничего не стоит заставить Угетсу беспорядочно ныть и стонать его имя; поэтому, когда он действительно произносит какое-то слово вслух, это становится неожиданностью. Пальцы Акихико замедляются так долго, что Угетсу начинает скулить от разочарования, прежде чем снова заговорить: — Пожалуйста, господи, просто сделай это. Осознание того, о чем именно он умоляет Акихико, молнией простреливает позвоночник. Жар, заполняющий каждый нерв его существа, выходит сдавленным «О», а затем он наклоняется и целует Угетсу, как будто он не сможет прожить больше ни секунды без его рта. Когда они целуются, их губы скользят и так же идеально подходят друг другу, как подходили с момента их первой встречи. Акихико вытаскивает пальцы и вводит в Угетсу член с той плавностью, которая приходит только с привычкой. Быть с Угетсу, иметь его в любом качестве — это благословение и способ спасения выше, чем Акихико может постигнуть. Но так лучше всего: погружаться в его тепло и чувствовать кожей, как его губы приоткрываются и издают вопль чистого удовольствия, ощущать, как он крепче обнимает Акихико за шею и впивается ногтями в плечи, будто его тело физически не может сдерживать жар, текущий по венам. Акихико прячет лицо в изгибе между шеей и плечом Угетсу, стонет в острие ключицы. Он чувствует, как бедра Угетсу обвиваются вокруг его талии, притягивают ближе, он входит на всю длину, и они стонут в унисон, как самый интимный скрипичный дуэт. Угетсу ломается в его руках, тает и распадается, его лицо светится желанием, а глаза блестят от выступивших слез; и самой важной задачей Акихико оказывается двигать бедрами и толкаться вперед — намного важнее, чем дышать. Ему хочется, чтобы это никогда не заканчивалось, он готов на все, чтобы остаться здесь, с красивым, теплым и честным Угетсу, прижимающимся к его телу, выстанывающим песни каждый раз, как бедра Акихико шлепают по его ягодицам. — Блядь, — хнычет, поет, тает Угетсу. — Ты чувствуешь… Акихико толкается сильнее, глубже, складывает Угетсу пополам, просто потому что ему нравится смотреть, как он запрокидывает голову и крепче прижимается к нему. — Что? — он шепчет с дразнящей нежностью, ласкает шею Угетсу, продолжает двигаться, пот капает со лба и скапливается в ямке ключицы. — Что я чувствую? Он спрашивает, потому что хочет знать, потому что Угетсу честен в его объятиях, как нигде и никогда больше, потому что его собственное удовольствие становится гораздо полнее от знания, что он единственный, кто способен творить такое с Угетсу. Что все интрижки, свидания на одну ночь и быстрая ебля никогда не смогут заставить Угетсу чувствовать так, стонать так, отпустить себя и вот так забыть о своем беспокойном разуме. Что, несмотря на всю язвительность, насмешки и надменность, которые он получает ежедневно, Акихико — единственный для Угетсу, так же как и Угетсу — единственный для него. Осознание того, что они сделали ставку друг на друга, — это нечто большее, чем поверхностный контакт их тел, нечто, что проникает в глубины их сердец. Угетсу задыхается, его голос сорван, острые грани смягчились их общим теплом. — Так хорошо, — стонет он, высекая болезненные дорожки по плечам и спине Акихико, словно пытаясь оставить след, как будто все существование Акихико еще не отмечено им. — Да? — Акихико рычит, трахает его сильнее, прижимает к матрасу и не пытается скрыть резкую улыбку, рассекающую уголки его рта. — Расскажи мне, красавчик. — Так невероятно хорошо, господи, Аки, я… — и он снова прерывается для сладчайшего вскрика, его лоб морщится от удовольствия. — Акихико. — Кто-нибудь еще заставляет тебя испытывать то же самое? — спрашивает Акихико, насмехается, кусает Угетсу за шею, за мягкую кожу под челюстью, чувствует его пульс на языке. — Хм? Угетсу немедленно качает головой, этот жест — инстинктивная реакция на абсурдность заявления. — Никто, — приходит в ответ поток теплого воздуха из его покрытых засосами губ, искренность льется прямо из его сердца, его большие, черные глаза и невозможно ясные в тусклом свете спальни, — больше никого нет, только ты, только ты… — Я не позволю никому прикоснуться к тебе, — шипит Акихико сквозь зубы, погружаясь глубже, хватая бедра Угетсу и поднимая их выше, меняя угол, пока Угетсу не начинает скулить. — Ты мой, слышишь? — Твой, — соглашается Угетсу, затаивая дыхание, с глубокой искренностью, голос его звучит ритмично и томно, его слова попадают в темп толчков Акихико, — твой, твой, Аки… — Я люблю тебя, — говорит Акихико, крепче сжимая бедра Угетсу и захлебываясь голосом. — Я люблю тебя, Угетсу. Угетсу выгибается, снова кричит, вонзает ногти глубоко в плечи Акихико, пока тот не начинает шипеть от боли — а затем он кончает, нетронутый, его позвоночник такой же великолепной формы, как и скрипка, его губы открыты для самых прекрасных звуков, которые Акихико когда-либо слышал в своей жизни. Сердце Акихико так отчаянно бьется в грудной клетке, что становится больно, он снова толкается и тоже кончает, перед глазами белеет от взрыва острого удовольствия, разрывающего нервы за несколько великолепных моментов. Когда он приходит в себя, он падает на Угетсу, которому, кажется, невероятно трудно вернуться в реальность. Он выскальзывает из него, собирает всю свою силу воли и заставляет себя совершить хотя бы минимум движений, необходимых, чтобы лечь рядом с Угетсу. Они молчат в течение нескольких секунд, Угетсу тяжело дышит, его все еще потряхивает, красивые волосы прилипают к его вспотевшему лбу, глаза блестят и затуманиваются послевкусием страсти. Он выглядит великолепно и хорошо оттраханным, и Акихико любит его так сильно, что думает, что может умереть. — Эй… — начинает Акихико, не зная точно, что он собирается сказать, просто ему хочется, чтобы эти черные глаза смотрели на него, а не в потолок. Угетсу внезапно перемещается, поворачивается и смотрит на Акихико глубоко и честно. — Я люблю тебя, — тихо, сладко и испуганно шепчет Угетсу, как будто слова сбегут и вырвутся наружу через дверь спальни, если он произнесет их громче. Акихико вздрагивает, улыбается, обнимает Угетсу за талию и притягивает к себе, пока тот не кладет голову ему на грудь. Через мгновение Угетсу начнет скулить о чем-нибудь, потому что он никогда не затыкается, потребует, чтобы Акихико отнес его, как принцессу, в ванную комнату, и, возможно, у них будет второй раунд, а может быть, они просто вымоют друг другу волосы и будут нежиться в теплой воде, пока один из них не решит, что пора ложиться спать. А потом Акихико проснется раньше, приготовит завтрак и принесет его Угетсу в постель, потому что он всегда немного прихрамывает после их занятий любовью, и каждый раз ноет из-за этого, так что проще позволить ему позавтракать в постели. А затем Угетсу намеренно укусит ужасные царапины, оставленные им на плече Акихико, и они начнут светскую беседу о сырости и о репетиции дуэтом со скрипками, и их жизнь будет течь, как обычно. Но сейчас. Сейчас Угетсу держит голову над сердцем Акихико, а Акихико доволен и насыщен, каждый дюйм его тела расслаблен, тепла между ними достаточно, чтобы внушить себе и поверить, что у них действительно все хорошо.
