Cursed & Divine

      Всё когда-то приходит в упадок, рано или поздно. Касается это целой эпохи или одной-единственной жизни — время беспощадно и не обладает целительными свойствами, о которых все впаривают направо и налево. Свечи горят дольше, чем спички, что их поджигают, но необратимо тлеют, оставаясь одинокими каплями воска на заляпанном столе.       Упадок уносит за собой всё: чувства, радость, воспоминания и надежды на то, что всё исправится само собой. Или кто-то поможет это исправить.       Упадок селится в душе, коптит её изнутри, и цветам надежды будет сложно снова поселиться внутри.       Особенно — после слов, что страшнее любого ночного кошмара.       Час волка — самое жуткое время. В юности Лив так впечатлил фильм с одноименным названием, что она стала просыпаться по ночам и долго-долго смотрела на ловец снов, который висел в изголовье кровати. Надеялась, что ерундовина с барахолки сохранит покой, спасёт от внутренних демонов, которые ещё ни разу не давали о себе знать. Но она была уверена, что они там, сидят в душе и ждут своего часа.       Антикварные часы на столике показывали половину четвертого утра. И Лив не спала, потому что боялась.       Пузырьки пены в глубокой ванне давным-давно полопались, вода остыла и будоражила покрасневшие колени россыпями мурашек; странное помутнение от алкоголя давно сошло на нет, но ни одна мысль не могла сформироваться в голове: все они летали мимо надоедливыми, полупрозрачными мушками, давая лишь больше тревоги. — Если тебе так нравится вода, то попрошу у никсов для тебя рыбий хвост, как только вернёмся обратно, — девушка была уверена, что запирала дверь, но разве Локи когда-то это останавливало? В одних пижамных штанах, босиком он прошлёпал вглубь комнаты, сел на прохладный, глянцевый кафель и положил подбородок на бортик ванны. — Или тебя так и не попустило от магии, развязывающей язык?       Лив завороженно прокручивала эту фразу вновь и вновь в своей голове; шея вдруг стала деревянной, такой тяжелой и скрипучей, что и головы не повернуть. Бог опустил руку в мыльную воду, и она становилась всё теплее, прогоняя мурашки прочь.       А кто прогонит час волка, который не закончится во веки веков? — Эй, богиня, — даже сил Локи не хватило, чтобы сдвинуть тяжелую голову вправо. — Хочешь послушать историю о том, как асы и ваниры становились каменными изваяниями, когда слишком долго засиживались в одной позе? Их и Хель к себе брать отказывалась — ей в мрачном царстве своих статуй хватает.       Лив растянула губы в улыбке, самой безумной и бессмысленной улыбке. Прямо сейчас её волновало лишь одно. — Ты любишь меня? — так просто, так глупо звучит. Будто вопрос задала школьница, а не богиня прямиком из Асгарда. Такой наивный и простой вопрос, но в ответ на него можно услышать так много лжи. — Как ты чувствуешь? Не думаешь. Чувствуешь. Просто ответ.       Или не просто?       Не нужно поворачивать голову, чтобы знать, что прямо сейчас Локи давится невысказанной шуткой, округляет глаза, понимая, что тон жены слишком серьёзен. А затем так долго, бесконечно долго ищет, подбирает нужные слова, но каждое из них — не то. — Да, — его голос твёрд и будто чужой. — И я молюсь, что когда-то смогу подтвердить это действием. — Не нужно, — тело вдруг становится таким лёгким и свободным, что способно взлететь без крыльев. Лив наклоняется, чтобы прижаться лбом ко лбу бога и закрыть остекленевшие, сухие глаза, дав себе передышку. Она верит, ведь он верит в это. Даже если всё это — иллюзия, помутнение. Даже если это было угодно Одину, черт возьми, да кому угодно. Даже если это ловушка, Лив с радостью захлопнет за собой дверь клетки.       Она примет любую жертву, любую ношу, расплатится сполна за годы своего мимолетного счастья. Пусть миры богов прожуют её полностью и выплюнут прямиком в объятия Хель, как только она сыграет отведённую роль, станет ненужной, пустым фантиком. Она поклонится и сойдёт в самый нижний из миров, зная, что её семья в порядке.       Даже если всё, что у неё было — иллюзия, игра Одина. Пускай.       И ей хотелось, так хотелось бы сказать об этом Локи — обо всём, что волнует и рвёт душу на куски. Выдать, как на духу, молясь, что в ответ будут слышны такие важные сейчас слова успокоения. Примкнуть к любимым, родным губам, забыть на минуту, уснуть на плече; прогнать час волка, расплакаться, раскричаться во весь голос, не обращая внимание на соседей.       Но ступор с тяжелой руки даёт благословение лишь медленно хлопать ресницами, сталкиваться со взглядом золотых глаз и чувствовать, как трескаются нежные ткани бессмертного сердца.       Такого уж и бессмертного? Если оно разбивается, как сердце любой школьницы?       Вода не остывает.       Лив засыпает, сломленная и убитая собственными мыслями, пока родные руки заворачивают её тело в махровое полотенце и уносят в спальню. Руки, которые стали родными давным-давно, и, кажется, отнюдь не по её собственной воле.

***

      Он стоял у причудливого, старого окна, одёргивая занавески и впуская в пыльную комнату свет от слишком яркой сегодня луны. Мгновенно проснувшаяся Лив сморщила нос и подтянулась к изголовью кровати. — Что?.. — Тш-ш-ш, — Локи не отрывал завороженного взгляда полупрозрачных глаз от неба. — Какое сегодня небо. Ни облачка. Такое ясное и…честное. — У меня глаза слипаются. Может, поговорим об этом завтра? — Такое честное, — вновь повторял бог и перебирал невидимые клавиши плавными движениями пальцев. — И я честен с тобой, помнишь? Ты веришь мне, Лив? Веришь всему, что я скажу? — Что ты… — И зря. Столько лет — всё зря. Тебе должно быть обидно. И больно, наверно — наполовину смертные чувствуют душевные терзания? Чувствуют, как разбиваются сердца? Тогда готовь своё — ведь я совру снова и снова, если скажу, что хоть минуту своей жизни любил тебя.       Секунда — и стекло пробивает тело, летящее навстречу асфальту. — Локи! — Лив с криком распахнула глаза, силясь унять неистово колотящееся сердце.       Сон, всего лишь сон. Случайность, сплетение эмоций — но много ли случайностей она могла себе позволить в такое время? Когда ей в последний раз снились сны?       Золотые ободки кошачьих глаз бога блеснули в темноте; обеспокоенно прищурившись, он наблюдал за Лив, поглаживая тонкое предплечье. — Все хорошо. Спи. — Что с твоими снами, богиня? — Локи не верил ей ни на йоту. — Твой дух пахнет страхом с того самого момента, как Эльма ушла в свои покои. О чём вы говорили? — Всё отлично, — внезапное раздражение заставило выдернуть руку и отвернуться. — Не нужно так опекать. — Богиня… — Меня зовут Лив! — забыв обо всём, прокричала в потолок девушка, и ей охотно отозвалось эхо. — Лив! Что происходит, Локи? Что с нами стало? Ты всегда был засранцем, которого на дух не переносили ни в одном из миров! А теперь таскаешься по Мидгарду вслед за полукровкой — серьёзно? Неземная любовь настигла тебя скоропостижно, спустя десятки веков существования? Вот так просто?       Глаза Локи потемнели, превращаясь в черное зеркало. Одним рывком он притянул тело несопротивляющейся Лив к себе. Встряхнул на пробу, затем — ещё и ещё. — Довольно. — О, я слышу властные нотки! — довольно протянула девушка, подкладывая руку под голову. — Помнится мне, давным-давно ты заключил со мной сделку взамен на поиск меча. И я до сих пор должна тебе желание. Пройдёшь время, и стрясешь с моей шкуры что-то гнусное?       Растерянный взгляд Локи лишь подстегивал внутреннюю злость, навеянную всем этим бесконечным днём; до боли впиваясь в его запястья, девушка высвободилась и отползла подальше, похожая на загнанного зверя.       Или охотника, угодившего в свой же капкан.       Мрачные, донельзя холодные мысли отравляли мозг, не давая ни одного намека на здравую мысль; всё смешалось в голове, и эта каша поглощала всё нутро, заставляя ранить себя снова и снова, снова и снова разочаровываться во всём.       Всё иллюзия. Всё пропало.       У неё нет ничего. Ничего своего. Всё создал чёртов Один. Но разве из-за этого нужно рушить этот мир? — Локи… — девушка упала подле ног бога, уговаривая саму себя не лишаться остатков рассудка. Даже явь походила на самый кошмар — у жителей Асгарда бывают душевные расстройства? Если нет, то Лив станет первой и самой именитой. Хоть где-то у нее будет собственная слава. — Я… — Ты — странное создание, золотко, — он целовал девушку в макушку, кажется, без капли злобы. — Настолько, что мне не дано понять твою природу. Только принять. И Мидгард плохо на тебя влияет. — Если бы только Мидгард… — Я пойду за тобой куда угодно, — Локи снова и снова касался губами висков, гладил длинные волосы. — Только скажи. Я готов разрушить равновесие, если тебе этого захочется, осесть в мире смертных без молока Хейдрун, умереть, как человек. Если тебе это нужно. Если тебе станет от этого спокойнее. Бессмертие истязает твою душу, прекраснейшая из дев. Ты погибаешь не телом, но душой. — Я никогда не позволю тебе такого. Ты — самое ценное, что есть у девяти миров. Не я.       Обеспокоенный взгляд, что пришел на замену мрачному и угрюмому, был не в силах разгадать истинное значение всего двух, таких коротких слов.       Пот ночного кошмара насквозь пропитал ночную рубашку, которую с недоверием одолжила Эль; Лив осторожно сползла с высокой кровати, скользя ногами по свету давно взошедшего солнца. — Нужно в душ. Пока есть возможность. — Разбуди, когда вернёшься.       Горячие струи расслабляли тело, заставляя практически стекать по кафелю; пар заполонял помещение, терялись ориентиры, стирались границы; ничего, кроме кафеля и акрила под ногами.       И прохладных рук, что резво обняли упругие груди. — Ты собирался спать, кажется. — Я соврал, — ласковый шёпот будоражил, отзывался по всему телу волной дрожи; колени превращались в куски ваты, и Лив давно бы упала, если бы не сильные руки, что держали, не позволяя стечь на пол. — Как я мог пропустить такое зрелище?       Обе руки вернулись на грудную клетку, вместе с потоками воды стекая всё ниже и ниже, касаясь тонкой, нежной кожи, создавая трепет и дрожь под умелыми пальцами. — Стой… — Нет. Ты искала беспощадного бога? И разбудила его своим гневом.       Он прижал несопротивляющееся тело Лив к кафелю слишком резко и стремительно, и та охнула, не ожидая, что стена будет такой холодной. Или это её кожа слишком горячая?       Мнимая грубость завораживала и заставляла ещё больше терять голову. Ведь Локи остановится, стоит только пискнуть, дать намёк. Но Лив упорно молчала, прикрыв веки и закусив губу от неизвестности.       Мидгард свёл с ума их обоих за считанные часы, протащил по асфальту, оставляя глубокие, длинные ссадины на душах. На этот раз им не стоит молить, что всё закончится так же просто, как годы назад, столько времени спустя.       Время… У них есть время. Прямо сейчас у них есть всё время этого мира.       И Лив не хочется бороться со своими демонами. О, как же хочется поддаться и отдать всё нутро на растерзание.       Но получается лишь предоставить тело.       Разгоряченное, влажное тело, охотно выгибать спину навстречу рукам, с замершим сердцем считать количество прикосновений. Таких знакомых и таких чужих.       Тонуть в потоках льющейся на их головы воды, тонуть в собственном безумии, поддаваться ему и растворяться, чтобы никогда не собрать себя прежнюю по кускам.       И принимать правила жестокой игры. Один хотел, чтобы они играли только по его правилам? Никогда впредь.       Принимать «от» и «до», кусая нижнюю губу Локи до крови; он удивленно мычит, но не отстраняется, лишь распаляясь, сжимая бёдра до ярких отметин, подхватывая её длинные ноги и заводя себе за спину, отрывая от пола и с силой вдавливая лопатки в кафель снова и снова.       Мидгард свёл их с ума за считанные часы, давая разрешение на всё, стёр грани между мыслями и чувствами, оставляя лишь звериный оскал.       Толчок — и Локи толкается вперёд так резко, что Лив остаётся лишь шумно охнуть и вновь упрямо молчать, стискивать зубы, смешивая наслаждение и боль от саднящих лопаток.       Толчок. Ещё и ещё. Колючие мурашки ползут по ногам, заставляя отчаянно сжать бёдра, приникнуть как можно ближе, тереться грудью о мужской торс, жмуриться и пытаться хватать ртом спасительный воздух, но снова и снова глотать горячую воду.       Как Один смог бы создать такую химию?       Соскальзывающие ноги, смазанные попытки поцелуев, громкое дыхание — и Лив больше не чувствует тело, становясь одним лишь ощущением . Сладость становится горечью, нега превращается в боль, свечи догорают свой век, спичка гаснет, оставляя от себя лишь запах серы и мнимое ощущение тепла…       Тело выворачивается в долгожданном спазме; Лив — ощущение, что громко дышит и прячет тонкий стон под плеском воды, царапая плечи Локи короткими ногтями, вспоминает про гравитацию и тяжестью тела медленно оседает на акрил, но не разжимает захват сильных бёдер, подаваясь вперёд, навстречу каждому яростному толчку, подмахивая, обнимая бога за плечи, ещё и ещё.       Минута — и Локи кончает следом, содрогаясь всем телом, добираясь до губ девушки, целуя долго и мягко, почти невесомо.       А затем ласково заправляет её спутанные пряди за ухо.       И Лив хочется выть. Что осталось от её рассудка?

***

— Пожалуйста, ешьте индейку, — светским тоном вещала строгая, вновь запрятанная в длинное платье Эльма, с рвением серийного убийцы расправлявшаяся с салатом. — Заказала специально для вас, было бы неразумно оставить такой кулинарный шедевр без внимания.       Лив сонно крутила вилку в руках, совсем не впечатленная новостью, что ей нужно есть. Желудок сводило тошнотой с прошлого вечера, и вряд ли это можно было бы списать на затянувшееся похмелье. Больше походило на невысказанный страх, что засел под рёбрами и пожирал душу — а где, кстати, находится душа? — Чудесных птиц у вас выращивают, — беззаботно поддерживал беседу Локи. — В Асгарде, кроме кур, где попало никого не встретишь. Есть дичь, но она так много тренируется при жизни, что мясо похоже на сморщенный урюк. — Лив, может, это тебя растормошит, — Эль указала на перламутровый кофейник, и девушка с благодарностью подвинула к себе весь поднос, вдыхая восхитительный запах. — Тебе нездоровится из-за бессонницы? Или вы оба проснулись пораньше и отправились шуметь в ванную, чтобы прощупать границы моего гостеприимства?       Лив, успевшая сделать большой глоток, выпучила глаза и закашлялась до слёз. Боги девяти миров, вот это неловкость. И что делать? Прощения просить? Как в детском саду, обещать, что такого не повторится? — Я чутко сплю, — продолжала с каменным лицом Эльма, но в глазах её плясали озорные огоньки. — Поэтому, прошу вас успевать крушить мой дом до полуночи.       Локи подавился смешком, покачал головой, но комментировать не стал, предпочитая делать вид, что его страшно заботит неровное положение гарнира на тарелке. — Мы…забылись, — девушка толкнула в бок невозмутимого бога, но ответа не последовало. — Я…я помогу убрать со стола, если ты не против.       Она схватила блюдо с остатками индейки и поспешила убраться из столовой, оставляя Локи в качестве десерта для Эль. Его очередь объясняться.       Волна жара прошлась по шее и ударила прямо в лоб, выбила опору из-под ног и заставила осесть на пол; хрупкая посуда разлетелась на мелкие осколки с жалобным звоном.       Вдруг стало так душно и страшно от краткой вспышки тьмы перед глазами. Ослепшая, Лив шарила ладонью по паркету, ища там силы подняться. — Что случилось? — её придерживали сразу четыре руки. Зрение быстро возвращалось. Тошнота противным комком перекатывалась в горло. — Я в порядке, — пошатываясь, Лив отвергла каждую из предложенных рук и наклонилась, чтобы поднять осколки, но только пачкала руки. — Просто устала. — Сейчас же вставай, — в голосе Эльмы сквозила тревога. — Не трогай острое, порежешь руки. Я сама уберу. — Нет, я… — Золотко, отойди, — мягким жестом подвинул её Локи. Его взгляд скользнул по всему телу и остановился на уровне груди; золото в глазах обернулось нефтью. — Отдохни. Я скоро приду.       Лив послушно, как марионетка, принялась подниматься по ступеням старинной лестницы, всё время порываясь вернуться и устранить беспорядок.       Дверь гостевой спальни захлопнулась; собирать осколки никто не спешил. — Ты видел?.. — Да, — стиснув зубы, пробормотал Локи. Перед глазами вновь и вновь появлялась красная искра, за долю секунды пронзившая тело девушки. В том самом месте, куда когда-то ударял Гунгнир и почти отправил в Хельхейм. — И я. Что это? — Тебе ли не знать, моя дорогая Эльма, — тянул гласные бог, не выдавая ни на йоту свою бесконечную тревогу. — Кто-то из богов ударился в грязное колдовство. Пользуется тем, что в Мидгарде мы все слабеем. — Здесь я помочь не смогу. Нам нужно быстрее возвращаться, — Эль заламывала бледные пальцы и кусала тонкие губы. — Пока твою жену не съело проклятие.