Хроники Эдмории. Дары аймасов (книга вторая)

      Айяра лежала лицом вниз, тщательно следя за тем, чтобы её взгляд был обращён в пол. Дурацкий ритуал допуска злил вампирессу каждый раз, когда приходилось утыкаться носом в не блещущие особой чистотой каменные плиты, раскинув руки по сторонам, ожидая, пока ей позволят встать и проведут в глубину храма. Время шло, Айяра закипала. Мимо прополз жук: чёрный, с глянцевым панцирем и длинными усиками. В сознание жрицы скользнула мысль о том, что букашке позволялось гулять по храму без предварительных унижений, в отличие от двуногих. Утешало лишь злорадство по поводу того, что демону, которого она притащила с собой, сейчас было ещё хуже. Как только они оказались за порогом, его «темнейшество» бесцеремонно вытряхнули из тушки карлика и сунули в силовую клеть. Незадачливое вместилище демона, так же не спрашивая о его желаниях, утащили в сторону купален — отмывать от несусветной вони. Карлик долго орал, требуя от кого-то убрать руки, а так же пояснить «какого детородного органа Князя Тьмы он тут делает». Последним требованием прозвучало подать кружку эля. Айяра усмехнулась. Своё требование недомерок мог засунуть себе в зад — крепких напитков под крышей Ордена Сестер Покаяния не держали. Рыжая прядь волос вампирессы соскользнула с плеча на пол. Саведжа-Руа недовольно поморщилась. Бессмысленный ритуал, что должен был, по мнению Сестер, наставить её на путь терпения и добродетели, раздражал всё больше. Зачем она вообще позволяет делать это с собой? В ней больше нет ни капли добродетели, а терпения отродясь не водилось. Показное смирение Айяры было такой же ложью, как и сам Ордер Сестер покаяния. Саведжа вздохнула, понимая, что, сколько бы она не кипятилась, а с каменных плит не поднимется. Ей нужна была помощь, а по-иному к Матери Снов её не допустят. Айяра опустила веки. В воздухе разлился аромат жимолости и устриц. Смешение запахов напомнило о родном доме. В памяти развернулось видение величественного замка, стоявшего на скале, с чьих склонов был виден океан — Долемайр. Его воды, почти чёрные у горизонта и тёмно-синие у берега, закипали у подножья скал белыми кружевами пены. Долемайр пел свою вечную песнь, и маленькая девочка с медными кудряшками, прижав к уху большую розовую ракушку, пела вместе с ним… Айяра резко открыла глаза. Этот запах… Дурман-трава! Саведжа-Руа попыталась поднять голову, но вероломно наложенное заклятье влепило её обратно в пол. Вампиресса, цедя проклятья, распласталась на холодном камне. Как она могла так глупо пропустить накинутую на неё магическую сеть? — Ты знаешь правила. Голос, прозвучавший над ней, был тих и спокоен, но Айяра не сомневалась, что если бы его хозяйка захотела, запросто разнесла бы своим криком весь дом по камешку. — Знаю, — проворчала она, сдаваясь. — Может, отпустишь, о Великая? — в вопросе прозвучало изрядное ехидство. — Поговорим, глядя друг на друга. Ты уже знаешь, что не удивишь меня. — Я не великая, — возразили ей. Когти царапнули пол. — Лишь одна из последних в своём роду. Заблудшее одинокое создание, обладающее знаниями, которые тебе нужны. Однако ты права, поговорим, глядя друг на друга. Всё равно тебе себя не изменить, проваляйся ты тут хоть век. Смирение не появится. Давление магии ушло, и Айяра, морщась, села. Откинув волосы на спину, вольная жрица отряхнула платье, с преувеличенной тщательностью обтёрла о юбку ладони и подняла глаза на свою собеседницу, встречая устремлённый на неё взгляд самого удивительного создания, когда-либо бродившего под небом Эдмории. Каждый раз, глядя на ту, кого уважительно называли Матерью Снов, вампиресса испытывала смесь благоговения и инстинктивного страха. Взгляд Айяры прошёлся по вполне человеческому лицу с синей кожей, тонкому носу, губам, янтарным глазам с вертикальными зрачками и бровям вразлёт. С высокого лба на спину Матери Снов стекала копна тёмно-красных волос, смахивавших на гриву. На этом сходство с человеком заканчивалось. Из копны волос загибались к ушам обсидиановые рога. Изящная длинная шея переходила в тело льва, а к покатым бокам прижимались крылья с изумрудным оперением. Довершал облик гибкий хвост с кисточкой на конце. Перед Саведжа-Руа стояла последняя в Эдмории мантикора. И об её существовании в городских недрах Геллиот-наар было известно не больше, чем десятку лиц на всём континенте. — Мать Снов, — у Саведжи хватило ума склонить голову, демонстрируя своё почтение. — Давно не виделись, Саведжа… Или мне звать тебя Айяра? — К Айяре я уже привыкла, Лиашшенаассаас. Мантикора улыбнулась. Это было их старой игрой. Мать Снов угадывала новое имя, избираемое вампирессой, а та пыталась правильно произнести истинное имя мантикоры. — У тебя почти получилось, — похвалила она. — Не хватило немного шипящих нот. — Горло не то, — согласилась жрица. Лиашшенаассаас уселась на задние лапы. — Так что привело тебя ко мне на этот раз? — Хочу узнать ответы на свои вопросы. Мантикора, заскучав, обмахнулась хвостом. — А я думала, что ты просто решила навестить старую подругу. «Безумно старую и совсем не подругу», — подумала Айяра, но вслух свою мысль не произнесла. Мать Снов не любила, когда ей напоминали о весьма почтенном возрасте. — И это тоже. Мне приятно было увидеть того, кто ещё помнит моё имя. Таких осталось не много. — Тех, кто может правильно произнести моё имя, дитя ночи, не осталось вообще, — мантикора не без печали усмехнулась. — Значит, тебе нужны ответы? Тогда ты помнишь и цену, которую я потребую. — Всегда хотела узнать, почему именно такая цена, — пробормотала вампиресса. — Она не так уж высока. — Одно воспоминание из жизни просящего в обмен на один вопрос, — выдала Айяра. — Я помню. Не могу понять, почему плата именно воспоминания? — Погляди на меня, — Мать Снов приподняла крылья, — я живу в четырёх стенах, не смея показаться наружу, ощутить под крыльями порыв ветра. Люди боятся всего, что не вкладывается в картину привычного им мира. А мой мир безвозвратно мёртв. Ушли все, кто был подобен мне. Потому остается лишь баловать себя снами, проживая в них самые волнующие моменты жизни тех, кто приходит сюда за моим даром. Саведжа её понимала. Мир Айяры, как и мир Лиашшенаассаас, был мёртв. Почти. Было только одно существо, что, как и Мать Снов, всё ещё помнило её истинной. Мантикора склонила голову, следя за задумавшейся вампирессой. — Я выберу воспоминание сама, дитя ночи. Таково моё условие. Отогнав нахлынувшую тоску, жрица встрепенулась. Таких условий Мать Снов раньше не ставила. — Почему не я? — Потому, что твои вопросы будут намного сложнее, чем те, что ты задавала мне прежде. Иначе зачем ты приволокла с собой одного из тёмных лордов в теле карлика? Ведомо ли тебе о том, кого именно ты вытащила в наш мир из фамильяра крауда? У неё едва не вырвался вопрос: «Откуда ты знаешь», однако вампиресса успела вовремя прикусить губу. Мать Снов обладала даром абсолютного знания. Мантикора была последним из оракулов — проклятая знанием всего, кроме собственной судьбы. И отвечала оракул только на те вопросы, что касались жизни самого просящего, щедро подливая туман в свои предсказания. Спрашивать её о судьбе мира было бесполезным делом, Мать Снов умолкала, стоило спросить её о том, что ждало Эдморию. — Что бы ты ни вытянула из меня — оно твоё, — Айяра развела руки в жесте притворного смирения. — Наслаждайся. Глаза мантикоры блеснули нетерпением. Согласие просящего было необходимым условием сделки. Длинный тёмно-фиолетовый язык облизал полные губы. Будь у Матери Снов руки, она потерла бы ладони. Воспоминания Саведжи были лакомым кусочком. Жрица вампиров прожила долгую жизнь, насыщенную событиями, от которых перехватывало дух. Когда она уйдёт, Мать Снов ещё долго будет жить её радостями и горестями, погрузившись в беспробудный сон. Ей давно следовало отдохнуть. Вечная жизнь так невообразимо скучна. — Пойдём со мной, — нетерпеливо велела она, и первой направилась к двери за алтарём. Айяра, поднявшись на ноги, последовала за ней, думая о том, какие же воспоминания потребует от неё оракул. Их уже ожидали. В соседнем зале, наполненном гулкой пустотой, вокруг большой каменной купели сидели четыре старухи: сморщенные, горбатые, облачённые в серые платья. Жрицы принадлежали к Сёстрам Ордена Покаяния, созданного когда-то Матерью Снов для служения ей самой. Старухи были её глазами и ушами, что связывали оракула с внешним миром. Лиашшенаассаас даровала им долгую жизнь, но сёстры всё равно старели. Эти были последними, кто помнил времена тёмных властелинов. Зная, что её ожидает, Саведжа-Руа подошла к бассейну. Расшнуровав корсет, она сбросила платье и избавилась от нижней рубашки и панталон. Одна из старух протянула ей длинную деревянную спицу. Вампиресса скрепила ею волосы и вошла в наполнявшую купель совершенно белую воду, напоминавшую молоко. Как только тело жрицы опустилось в купель, её дно слабо засветилось. Голос мантикоры прозвучал у самой головы Айяры. — Ты знаешь, что я должна сделать, дитя ночи. — Знаю, — Айяра поерзала, устраиваясь поудобнее. Предстоящую ей процедуру она уже проходила дважды. — Только давай не в шею. Рана исчезает слишком долго. Лучше туда, где шрам скроет одежда. — Как скажешь. Хвост мантикоры поднялся над головой Матери Снов, словно выискивающая в высокой траве добычу змея. Из кисточки на конце высунулось чёрное блестящее жало. На каменные плиты сорвалась маслянистая мутная капля яда. Мгновенье — и хвост метнулся вниз, жало впилось в грудь Айяры. Выгнувшись дугой, вольная жрица забилась в судорогах и закричала от боли. Старухи, вторя её крику, принялись раскачиваться из стороны в сторону, завывая длинную мантру. Одна из Сестёр нажала на плечи Айяры и та с головой ушла под воду. ***       Тоненькая девчушка с тёмными медными кудряшками, сидевшая на камне у края скалы, опустила ракушку и улыбнулась Долемайру. Океан завораживал её своей суровой красотой. Сюда она приходила, сколько себя помнила: сперва с матерью, потом с нянькой, а теперь и сама, чтобы подолгу глядеть на кипевшие внизу воды, слушать крики чаек, чувствовать солёный ветер на щеках и петь океану песни. Потянувшись, она сорвала и поднесла к носу белый цветочек с нежными круглыми лепестками и жёлтым солнышком сердцевины. Цветок на языке детей-ночи звался эринн-маэтар, что значило «каменная звезда» и пах мёдом. Эринн-маэтар росли на скалах на океаном, ища для своих корешков любое углубление, заполненное землей. Так же, как эринн-маэтар цеплялся за каменистые земли, и её народ, избравший своим домом суровое северное побережье Каэлум далл — такой же несгибаемый, свободолюбивый, верящий в честь, доблесть и род. Опустив цветок, девочка сунула ракушку в кармашек своей юбки и поднялась. Прежде чем уйти, она оглянулась на нагромождение камней за своей спиной. — Я снова приду завтра в это же время, и буду петь для тебя, — громко и чётко выговаривая слова на языке дроу, произнесла она. — И может быть завтра ты наберёшься смелости и решишься показаться, чтобы поговорить со мной. Она замолчала, ожидая ответ, но его не последовало. Так же, как и во все иные дни, когда девчушка раз за разом повторяла свою фразу. Разочарованно вздохнув, она вытянула из кармана завязанный узлом платочек и положила его на камень. Оставив свой подарок, девочка, придерживая юбку, направилась по тропинке к высившемуся неподалеку старому замку. Как только она исчезла за уступом, над каменными зубцами показалась голова темноволосого мальчишки не старше двенадцати вёсен. Воровато оглядевшись, он выбрался из своего укрытия и порысил к оставленному для него подарку. Из одежды на подростке имелись лишь одни обтрёпанные штаны. Развязав платочек, мальчишка облизнулся, разглядывая лежавший на ладони леденец: сладкий, жёлтый, как древесный мёд и его собственные глаза с двумя сдвоенными нечеловеческими зрачками. Шлепнувшись тощим задом на мох, он сунул леденец в рот и, довольно жмурясь, поднял лицо к небу. Мальчишка улыбался. Завтра «поцелованная огнём» придёт снова. И принесёт ему новый леденец. И, возможно, он всё-таки решится подойти к ней и заговорить… — Какой же ты всё-таки странный. Девчачий голосок оборвал его мечтания, заставив вскочить на ноги и настороженно замереть на месте. — Эй, — стоявшая за его спиной рыжая плутовка топнула ногой, — невежливо стоять к собеседнику спиной! Признавая своё поражение, он прошептал короткое заклятье, и янтарь глаз затянуло магической иллюзией, лишая его второго зрачка. Так же быстро втянулись когти на его руках. Подловленный мальчишка развернулся к ней, хмуря брови. — А хорошо ли подкрадываться исподтишка, маленькая госпожа? — буркнул он сухо. — А что мне оставалось делать? — она пожала плечами, копируя любимый жест своей матушки. — Ты ведь сам не хотел мне показываться. — Может, у меня на то были причины? Она внимательно осмотрела его с ног до головы. — И какие же? — спросила, изогнув изящную бровку. Он гордо вздёрнул голову: — Я не стану о них говорить. — Тогда их нет, — беспечно отмахнулась медноголовая. — Меня зовут Саведжа, — продолжила, изобразив безупречное приседание. — Я, дочь князя Паладдин-Руа, рада приветствовать тебя на наших землях. Закончив свою речь, девчушка замолчала, ожидая ответной любезности. Мальчишка озадаченно смотрел на неё и Саведжа нетерпеливо протянула ему руку, как делали взрослые. Темноволосый опустил взгляд на её ладошку, измазанную пыльцой эринн-маэтар. Кажется, так было принято здороваться у «двуногих». Помедлив, он медленно поднял руку и вздрогнул, когда цепкие пальчики охватили его ладонь. — Даноэ, — просипел он, отвыкнув от звучания как своего голоса, так и имени. — И всё? — девочка кокетливо склонила голову к плечу. — И всё, — отрезал Даноэ, отчаянно краснея щеками. Её прикосновение вызвало в нём бурю чувств. Руки княжны были тёплыми и ласковыми, такими же, как руки его матери и сестёр. Тоска прорвалась в грудину, застряв там болезненной занозой. Увидев навернувшиеся на его глаза слезы, Саведжа обеспокоенно выпустила его пальцы. Тепло исчезло, и он сжал кулаки. Даноэ слишком давно бродил по этому миру один. Он решил, что обязательно попросит подержать его за руку ещё раз. Когда-нибудь, если останется в этом месте. Он опрометчиво отвернулся, скрывая постыдную влагу в глазах и услышал за спиной её тихий вздох. — Что это? Тонкий пальчик дотронулся до уродовавшего правое плечо Даноэ круглого клейма, выглянувшего из-под волос с вкраплениями багровых прядей. Она видела подобные клейма, оставленные на боках скота на ферме своего отца — князя Альран Паладдин-Руа. Но символ, взятый в круг, был иным, незнакомым. Мальчишка, отшатнувшись, зарычал как дикий зверёк. — Не трогай! Руна наследия не предназначена для того, чтобы её касались такие, как ты! — Такие, как я? — оторопела Саведжа. — Сосущие кровь разумных! — Ах так?! — юная вампиресса уткнула кулачки в бока. — Тогда зачем у меня леденцы брал? И песни мои слушал, раз я тебе так противна? — Да потому, что я остался сам! — заорал он, сажая голос. — Они все ушли, бросив меня, не сказав толком, что я должен делать! А леденцы вкусные, — завершил, перестав кричать, — таких угощений у нас отродясь в гнезде не было. Они замолчали, глядя друг на друга. — Я принесу ещё, — первой заговорила Саведжа. — А ты никуда не уйдёшь. Будешь ждать меня здесь. Он, смешавшись, кивнул. Неужели не обиделась? — А ещё печёных яблок с вареньем, — её личико озарило улыбкой. —  Наша повариха Тильдэ умеет делать их так, что пальчики оближешь. А ещё рубашку тебе принесу, — глаза девочки спустились к его грязным ногам, — и башмаки. Даноэ смущённо поджал пальцы на ногах. Когти скребнули камень. Их убрать он забыл. К его счастью, рыжеволосая была свято уверена, что подобное безобразие присутствует на ногах всех мальчишек, за которыми не следят заботливые мамы и добрые няни… *** Айяра вынырнула на поверхность, рыча от обжигающей боли в лёгких и месте, где в её тело вошло жало. От прокола по коже расползалась отвратительная чёрная клякса. Яд сотрясал жгучей болью. Старухи подтянули жрицу к краю купели. Мантикора склонилась к её лицу. — Ты получила право на первый вопрос, — пропела оракул, скалясь широко открытым зубастым ртом. — Задай его. Зрачки Айяры, налитые багровым отсветом, разрослись на всю радужку. В её сознании всё ещё перемежались образы из прошлого и настоящего. — Почему, — прохрипела она, — почему эти воспоминания? — Они самые дорогие для тебя, — промурлыкала мантикора. — Чем важнее вопрос, тем дороже плата. — Значит, ты знаешь, о чём я хочу спросить, — ей с трудом удалось успокоить пляску сердца внутри рёбер. Мантикора заломила бровь: — Это твой вопрос? — Нет. Мой вопрос не таков. Эту тайну оставь себе. Мне расскажи о том, как мне проникнуть в храм Энайе Даан? Мать Снов играла с собственных хвостом, ловя его лапой и прижимая к полу. — Обладающий телом не жрец Энайэ Даан — проникнуть в храм не сможет, — сказала она, не отвлекаясь от игры. — И это весь ответ? — возмутилась Айяра. — Задай вопрос правильно, дитя ночи. Вампиресса глубоко вдохнула, чтобы не сорваться в брань. Оракул играла с ней, как и с хвостом. Пальцы вцепились в бортик купели. — Что поможет проникнуть в храм? — Скучно с тобой, — пробормотала мандрагора. — Ответ у тебя под носом, а ты приплыла в Геллиот-наар, чтобы узнать его от меня. Твой демон не обладает телом и достаточно могущественен, чтобы преодолеть защитные заклинания храмовников. На сей раз Мать Снов не стала напускать тумана и подтвердила то, о чем думала и сама Айяра. — Всё ещё хочешь задать второй вопрос? — полюбопытствовала Лиашшенаассаас. Саведжа, думая о демоне, кивнула. Мантикора подняла лапу и мягко опустила её на голову вампирессы. Айяра утонула вновь. *** На этот раз она вынырнула в воспоминании, которое заставило её сердце пропустить удар.       Саведжа — юная двадцатилетняя наследница рода, вместе с родителями открывала свой первый бал. Она всё ещё не считалась взрослой, скорее подростком, что готовился вступить в фазу взрослой жизни, но её тело созрело и привлекало к себе взоры кавалеров, выстроившихся в очередь, чтобы иметь честь облобызать ручку наследницы князя Альрана Паладдин-Руа, слывшей одной из первых красавиц империи дроу. Добиться благосклонности у единственной дочери князя Паладдин-Руа желал каждый. Морская торговля позволила князю скопить немалое состояние, и Саведжа считалась одной из самых богатых невест северного побережья. Впрочем, комплименты и галантное расшаркивание Саведжу волновали мало. Ей глаза выискивали в зале того единственного, кто до сих пор бередил её сердце и разум невыразимой тоской. Искали и не находили. В памяти княжны расцвело воспоминание из детства: мальчишка с янтарными глазами и леденцом за щекой. Её странный друг пробыл рядом с замком ещё десять седмиц после их первого знакомства. И она каждый день уходила к скалам с корзинкой еды и леденцами. Они гонялись друг за дружкой среди поросших мхом валунов, забрасывали камешки в океан, и Даноэ играл ей на свирели печальные мелодии своего народа. Он так и не сказал ей, откуда пришёл и почему остался один. Только отшучивался, что его принёс ветер на своих крыльях и, отложив свирель, хватал за руки, чтобы закружить в танце. Даноэ стал её первым другом, а потом внезапно исчез, оставив на прощание сплетенный из эринн-маэтар венок и дивный перстень, выточенный из кости. Саведжа помнила, как плакала от обиды, глядя на оставленные им дары. Венок она зашвырнула в Долемайр, и уже решила отправить следом и перстень, когда острые грани прокололи кожу ладони и внутри вдруг зазвучала мелодия свирели. Перстень так и не улетел в воду. Она оставила его, спрятав на дно шкатулки с самыми дорогими для неё вещицами. Когда тоска по другу детства остановилась особенно сильной, Саведжа зажимала перстень в руке, позволяя ему напиться своей крови и слушала невообразимо прекрасные в своей печали звуки. Перстень был с ней и сегодня. Сама не зная почему, княжна взяла его на бал, спрятав на груди. Очередной кавалер предстал перед виновницей торжества и Саведжа вдруг утонула в янтарных глазах, опушённых длинными тёмными ресницами. Её сердце затрепетало, готовое выскочить из груди. Даноэ — её Даноэ — вытянувшийся, раздавшийся в плечах, но всё с той же неизменной лёгкой печалью во взгляде стоял перед ней, и Саведжа, как сквозь туман, прослушала голос глашатая, объявившего имя гостя. — Даноэ Араль Нааз, капитан гвардии Белых барсов его величества… Она, как во сне, впитывала голос Даноэ, говорившего о том, что он направлен на службу в их земли в качестве капитана элитного имперского отряда Белых барсов для охраны побережья от набегов пиратов. Благополучно пропустила мимо ушей и сдержанную похвалу отца, высказанную Даноэ, сумевшему в столь юном возрасте дослужиться до звания капитана. Что отвечал Даноэ, ей было всё равно, важным было лишь то, что он вернулся и больше её не покинет. Даноэ был первым, чье приглашение на танец она приняла. Молодого капитана прорвало словами: он пламенно уверял, что не было ни дня, когда бы он не вспоминал девчушку с медными колечками волос, что спасла ему жизнь, отогрев добротой и дружбой. А она молчала, глядя, как двигаются его губы и думала о том, что растворилась в потоке его слов, не осознавая их смысла. — Ты больше никуда не исчезнешь, — сказала она с последним движением танца. В ответ он сжал её ладонь. — Никогда, моя айярэ. — Айярэ? — Так мой народ зовёт любимый тобою цветок, что растёт на скалах. Она нахмурила лоб. — Эринн-маэтар. Ты сплёл мне из них венок. — Это было обещанием вернуться. Если ты приняла его, значит, по обычаям моего народа, дала согласие стать моей. Если выбросила… — Я его приняла, — поспешно солгала она, — как и перстень. — Тогда ты навеки моя, Айярэ. Даноэ украл её у толпы, затянув в сад, и там, окунув в свет луны, поцеловал губы любимой.