Кайло - значит любимый

      Она была худой и очень хмурой, эта девчонка. Увидела его, стала столбом посреди едва заметной тропинки, взбирающейся на вершину Родительской горы. Бен смотрел на неё неотрывно, стиснув зубы и сжав кулаки от волнения. А она оглядывала его снизу, хмурясь и крепко сжимая в руке какой-то странный посох, украшенный по всей длине вырезанным по дереву орнаментом.       Бен смотрел на неё и не мог насмотреться. Сердце гулко бухало в груди, ветер бросал в лицо пряди отросших волос, а он всё вглядывался в щуплую фигурку, обмотанную полосами выбеленной ткани, в лицо с широко распахнутыми каре-зелёными глазами, в которых виделась ему смесь настороженности, неверия и надежды. Он заметил, как выбились прядки волос из её странной причёски — трёх пучков, собранных сзади один над другим, как солнце щедро сбрызнуло её гладкую кожу, оставив россыпь веснушек на носу, щеках, открытых плечах, а потом тоже нахмурился, потому что рассмотрел, что костяшки её пальцев сбиты в кровь, а на правом плече розовеет ещё не до конца заживший шрам.       Не в силах вымолвить ни слова, Бен порывисто вздохнул, а затем с шумом выдохнул, и это словно дало незримый толчок для по-прежнему молчавшей девчонки: она покрепче сжала в руке свой, очевидно, слишком тяжёлый для неё посох и шагнула к нему. Сон становился реальностью, и в этой реальности она была точно такой же, какой помнилась Бену, только куда более грустной и озабоченной.       Она подошла к Бену почти вплотную, пытливо вглядываясь в его глаза, протянула руку и провела, едва касаясь пальцами, по его шраму, тонкой ниткой тянущемуся по правой стороне лица и спускающемуся по шее к груди. А потом вдруг заговорила что-то быстро, горячо, размахивая свободной рукой, и ткнула Бена в грудь тупым концом посоха, даже ногой топнула, выкрикивая непонятные слова с яростью, отчаянием и в то же время с видимым облегчением. Он не понимал ни слова, но видел, видел в её глазах упрёк и испытывал странное раскаянье, хотя сам не знал, за какую вину. В безотчётном порыве он перехватил её руку, сжал в своей руке. Девчонка запнулась, оборвав страстную речь на полуслове, тоненько всхлипнула и, привлечённая осторожно Беном, ткнулась ему в грудь, зарылась лицом в складки рубахи.       — Прости, — прохрипел наконец Бен, прижимая её к себе и гладя по спине и волосам. — Я не смог быстрее, не смог сразу найти…       Девчонка замерла, вслушиваясь в звуки его голоса. Потом подняла на него мокрое от слёз лицо и заглянула в глаза.       — Бен. Меня зовут Бен, — запоздало представился юноша.       Девчонка нахмурилась, её губы беззвучно повторили, будто приноравливаясь, — «Бен». И вдруг она улыбнулась так радостно и светло, что у Бена отлегло от сердца.       — Рей, — выдохнула она.       — Рей, — повторил Бен и тихо засмеялся.       Рей прижала пальцы к его губам, взяла за руку и потянула за собой. Так, держась за её руку, Бен стал спускаться с горы.

***

      Рей вернулась ни с чем. В этот раз она молилась солнцу с особой благодарностью, до слез, до трепетного опустошения. Палпатин проявил щедрое благодушие, и её решительный отказ, озвученный всем, кто был назначен кандидатом в её мужья, его не оскорбил. Сыграло ли роль то, что отец её был ранен, а мать раздавлена горем, или такое явное её беспокойство за судьбу родного племени в отрыве от вожака, пусть и временного. Но Палпатин понимающе отпустил её домой. Без нареканий, без упрёков и по-прежнему без мужа. Видимо, возраст научил его сдержанной мудрости в решениях, потому что многочисленные рассказы, которые довелось слышать Рей, говорили о том, что Палпатин не допускал своеволия прежде. Не шёл на уступки, тем более какой-то девчонке, которая была обязана ему теперь.       Восходящее солнце красило небо в розовый, море с тихим шелестом оглаживало ленивыми волнами берег, и Рей, завершившая молитву, с умиротворением в душе отправилась домой.       Охранник у ворот, не смотря на ранний час, окрикнул её бодрым голосом, не признав поначалу. Война научила быть бдительными — хоть толика пользы от всего пережитого ужаса. Рассмотрев, кто перед ним, часовой раскрыл створку ворот, и Рей в полной мере ощутила себя дома.       Пройти домой сразу, как она и хотела больше всего, не удалось. Охранник повторно окликнул её, останавливая, и начал рассказывать, что недавно с рассветом к берегу прибило обломки судна, а с ними и странного чужого мужчину, по всем признакам не принадлежавшего ни к одному племени. Мужчина был слишком высоким, широкоплечим, черты лица его разнились с типичными для их островов. Когда его нашли на берегу, без сознания, хотели сразу убить. Но, поразмыслив, решили, что раз море даровало чужеземцу жизнь, то право отнять её принадлежит совету племени. Совет же пожелал дождаться вождя.       Сначала мужчину хотели разместить в отдельной хижине, но неожиданно Мазз — ведьма, которая обычно сторонилась людей настолько, что и жила на отшибе — распорядилась отнести незнакомца к себе. Желанию ведьмы никто возразить не посмел, попросили лишь объяснить чужаку, когда он придёт в себя, что ходить, где вздумается, нельзя, выспрашивать что-то нельзя, тем более, что его быструю речь никто не понимал. Судя по всему, Мазз так и поступила. Впрочем, найденный вёл себя спокойно, быстро понимая то, что доносили ему жестами. Он не противился указаниям, спокойно уходил в дальний угол, стараясь не пугать женщин, что приносили ведьме подношения и еду. Опускал на землю огромные руки с широкими ладонями, когда с ним заговаривали, демонстрируя покорность и покладистость. Хотя хижину Мазз и не охраняли, но присматривали и присматривались. И никто никогда не пожаловался на поведение чужака. Он был мирным, улыбающимся и спокойным. Хлопот с ним не было, и постепенно к нему проникались доверием. Доверие сменялось интересом.       Рей предстояло решить новую задачу или для начала с этой «задачей» познакомиться. Но только потом. После того, как она переступит порог родного дома, обнимет мать и поцелует отца. Она кивнула стражнику, поблагодарив за то, что предупредил, и, попрощавшись, отправилась к себе.

***

      Бен поднял голову, останавливаясь и оглядываясь, и откинул с потного лба прилипшие волосы. Последний ствол был выдолблен, оставалось лишь собрать воедино всё сооружение. Бен тяжело вздохнул и устало выдохнул: он надеялся, что племя поймёт его задумку. Поймёт и примет: всё-таки он был для них чужаком — странным, непохожим на них во всём, начиная с внешности, заканчивая языком. Чуждым, инородным телом, выброшенным на берег по воле волн.       Это оказалось самым трудным — находиться рядом с людьми, но при этом быть практически в полной изоляции, ведь никто не понимал его. Нет, его не трогали — велением вождя, — и он мог свободно ходить везде, где хотел. Но кидали косые настороженные взгляды и почти всегда молчали, лишь изредка отгоняя от себя сердитыми окриками. Общаться Бен мог только с Мазз, у неё и жил, пока не решил, где построит собственное жильё. И Рей — Рей приходила к ним почти каждый день, садилась рядом, напряжённо и хмуро вглядываясь в его лицо, брала тяжёлую руку в свою, клала себе на голову, словно была ластящимся маленьким зверьком, требующим ласки, внимания и заботы, и, получив желаемое, закрывала глаза, с шумом втягивая воздух. Бен гладил её по голове, и лицо её смягчалось, дыхание становилось мерным, будто она успокаивалась под тяжестью его руки, и многочисленные заботы уходили прочь, а сама она вновь становилась той, кем и была — совсем ещё юной девочкой, до срока быстро повзрослевшей. Порой Рей так и засыпала, уронив голову ему на колени.       Мазз кивала головой, глядя на эту картину, и пару раз Бен замечал, как она тайком смахивает слёзы со смуглого лица.       Рей отвела его в племя в первый же день, сразу после того, как они встретились. Это было необходимо: люди должны были понять, что он им не враг, а Бен наконец узнать, где и с кем предстоит ему прожить последующие годы. Мазз уже рассказала ему, что совсем недавно племя пережило нападение. Рассказала и про вождя, что лежал ни жив, ни мёртв, и про Рей, которая возглавила племя вместо него. Поэтому Бену казалось, что он готов будет увидеть разруху и последствия битвы, и желал помочь всем, чем сможет. Но когда он вступил в деревню, оказалось, что он не готов, что к этому нельзя подготовиться. И дело было не в увечьях, которые имелись в наличии практически у всех попадавшихся им на пути мужчин, и не в разрушенных хижинах, и не в следах пожарищ, чернеющих повсюду. Горе на лицах осунувшихся красивых женщин, их потускневшие тёмные глаза, полные невыплаканных слёз, и хмурые, печальные лица детей, которые даже играли молча, будто навсегда разучились улыбаться — вот к чему Бен не был готов. Да и можно ли к такому подготовиться, можно ли к такому привыкнуть?       Нет, неженкой Бен Соло никогда не был, видел он и ранения, и жестокие раны — за время его многочисленных походов случалось всякое. Но то происходило в среде суровых моряков, изначально знавших, что идут на смертельный риск, смельчаков, бросивших вызов неизведанному. А вот беда, пришедшая на порог родного дома — это явилось для юноши настоящим потрясением, и он жевал обветренные губы, оглядывался по сторонам, лихорадочно соображая, с чего же ему начать, и сжимал в бессильном отчаяньи кулаки, понимая, что одного его желания мало, и нужно засучить рукава и действовать.       От него никто ничего не требовал и не ждал — он был здесь чужим. Чужим для всех, кроме Рей и, пожалуй, Мазз. Бену открылось ещё, что самой тяжёлой работой для него будет не возведение изгороди вокруг поселения и не починка разрушенных хижин, а самым тяжёлым будет завоевать доверие этих людей, стать для них своим. И дело это не одного дня, а нескольких долгих месяцев, возможно, даже лет.       Но сейчас, именно сейчас ему просто хотелось помочь Рей — его маленькой сильной девочке, ради которой он затеял своё путешествие, и чей зов привёл его сюда. И Бен засучил рукава и принялся за работу, обтёсывая брёвна топором до кровавых мозолей, до изнеможения. Он быстро понял, что одной лишь физической силы, пусть и наделён он ей был сверх меры, ему будет недостаточно. Нужны были инструменты и приспособления посложнее примитивного топора. Ему пришлось напрячь всё своё воображение и память, и методом проб и ошибок у него в итоге получилось сделать простенькую лебёдку, прообраз которой он часто встречал на торговых судах. После того, как с поднятием уже готовых обтёсанных брёвен стали справляться даже подростки, у Бена появился кто-то вроде приятеля. По оказался одним из немногих мужчин, у которых после войны почти не осталось серьёзных ран и увечий. То ли родился он под счастливой звездой, то ли относился ко всему настолько легко, чаще всего блестя зубами в улыбке, которая, как думалось Бену, вообще не сходила с его лица, что вражеские стрелы, болезни и напасти словно обходили его стороной. Видимо, в силу своего лёгкого характера весельчак По стал первым, кроме Мазз и Рей, конечно, кто пытался общаться с Беном и даже стал учить его каким-то новым словам.       Именно По привёл однажды Бена на берег и показал лодки, на которых рыбаки племени выходили в лагуну за уловом. Как бывалый моряк, каким Бен, и не безосновательно, считал себя, сначала он был поражён хрупкостью и кажущейся неустойчивостью увиденной им конструкции. У этих странных судёнышек, что и лодками-то с трудом можно было назвать, не имелось даже привычных бортов: они были открыты всем волнам и ветрам. Два полых прошитых корпуса соединялись чем-то вроде рей — едва начав изучать язык, Бен не знал, как называется та или иная снасть, и поначалу использовал привычные для себя обозначения — снабжены были балансиром, а посередине, ровно между ними, установлено было что-то вроде помоста. Юноша практически сразу смог оценить конструкцию паруса — манёвренного, послушного ветру, на удивление крепкого, придающего лодке, при умелом управлении, значительную скорость. Однако, одновременно с этим Бену бросился в глаза и единственный, но существенный недостаток таких парусов: они сплетены были из циновок, поскольку парусины здесь не имелось — островитяне и не слыхивали о ней, и в случае шторма, а они бушевали в здешних морях частенько, уменьшить их площадь было нельзя, их можно было либо приспустить, либо совсем убрать с помощью фалов, иначе паруса просто срывало шквалом, и лодка при этом оставалась вовсе без управления. Но об этих недостатках конструкции Бен обещал себе подумать позднее, сейчас же ему до дрожи в руках захотелось выйти в открытое море, ощутить на лице свежесть солёных брызг, потянуть за фалы, чтобы, послушный его воле, парус натянулся, затрепетал, захлопал, как крыло гигантской птицы, у него над головой и понёс утлое судёнышко вдаль, в безграничный бирюзовый простор, где терялись в солнечном мареве и уходили далеко-далеко за горизонт все насущные заботы о пропитании, где Бен мог забыться и забыть, что он не знает ещё местного наречия и ему не с кем поговорить, потому что говорил он сейчас на понятном всем морякам мира языке — языке моря, языке волн, соли и ветра, языке, не требующем перевода, но требующем слаженной работы рук, переклички понимающих взглядов и приятной усталости натруженной за день спины.       Конечно, Бен не думал, что овладеет искусством подчинять себе парус и выводить непривычную ему лодку в море сразу, с первого захода. Не раз и не два выходил он в лагуну вместе с По, прежде чем лодка подчинилась, стала ему послушной. По весело покрикивал, явно наслаждаясь тем, что может командовать этим хмурым молчаливым гигантом, но делал это беззлобно, порой сгибаясь от смеха, наблюдая за неловкими поначалу движениями Бена. Но постепенно, по мере того, как у Бена начало получаться, По всё чаще одобрительно похлопывал его по плечу, а окрики почти сошли на нет.       И вот когда Бен впервые полностью самостоятельно вывел лодку за риф, на большую волну, он ухватился за мачту и стоял, подставив лицо тёплому ветру. Отросшие волосы развевались вокруг лица, и рубашка надулась пузырём, а он вдыхал насыщенный запахом йода и водорослей воздух и, протянув руку, опустил её в воду, чтобы почувствовать свободную силу упругой волны. Бен оглянулся назад, и остров вдруг предстал перед ним — не большой, но и не маленький. Почти посередине возвышалась покрытая изумрудной травой верхушка Родительской горы, но были ещё горы, поменьше и покрытые лесом, и с их склонов низвергались вниз серебряные нити водопадов. Среди кокосовых рощ вилась, поднимаясь отвесно вверх, тонкая, едва различимая струйка дыма — там, должно быть, развели большой костёр для обжига глиняных горшков. Он был прекрасен, этот затерянный среди бескрайнего океана, чудом найденный им островок. Прекрасны были и люди, населяющие его — простые, трудолюбивые и смелые. И Бен почувствовал, что они могут стать ему настоящей семьёй, если хотя бы одно сердце будет биться с его сердцем в унисон — сердце его Рей, связь с которой он чувствовал теперь особенно сильно, даром, что видел её порой лишь несколько кратких мгновений перед закатом солнца.       А море встречало его, как старый друг, приготовивший самое роскошное из когда-либо виданных Беном угощений. До этого бывалый моряк только слышал о красотах коралловых рифов, но видеть их вблизи ему ещё не доводилось. Он использовал любую возможность выйти в море, но пока насущные заботы отнимали почти всё его время.

***

      Однажды Рей подошла к нему среди дня, как обычно сжимая в руке свой тяжёлый посох («Это посох вождя, символ власти» — как-то пояснила Бену Мазз), и коротко позвала: «Пойдём!» Бен вонзил топор в бревно, которое в тот момент обтёсывал, и пошёл за ней. Изгородь была уже починена, и юноша занимался сейчас, наряду с несколькими подростками и парой женщин, починкой очередной хижины. Обтёсанных брёвен оставалось достаточно, и работа не встала бы без него. Поэтому Бен с лёгким сердцем отправился вслед за Рей, обрадовавшись незапланированному перерыву. Девушка уже привычно взяла его за руку и потянула за собой. Так они прошли сквозь манговую рощу, где солнечные лучи, проникая сквозь узкие листья, создавали причудливую игру светотени. С веток вспархивали, потревоженные их шагами, мелкие разноцветные пичуги, настолько яркие, что Бену до сих пор казалось, что некий выдумщик-художник специально раскрасил их в самые причудливые цвета. Рей всё тянула и тянула Бена за собой, и он шёл: то мимо загона с похрюкивающими пятнистыми свинками, то сквозь заросли лиан, свешивающихся наподобие густой зелёной занавеси, пока не вышел на берег небольшой уютной бухточки.       Рей обернулась к нему, блеснула её улыбка, и она указала концом посоха куда-то вправо. Бен повернул голову и увидел большую лодку, вытащенную на песок. На боках у неё он разглядел нанесённые красной краской знаки, схожие с теми, что вырезаны были на посохе, который Рей всюду носила с собой.       — Лодка вождя, — произнесла кратко Рей. — Бери! Бери, она теперь твоя.       — Погоди, — изумился Бен, — а как же вождь? Что скажет он?       — Ничего, он не скажет ничего, — мотнула головой девушка, и неприкрытая горечь прозвучала в её словах. — Вряд ли его рукам достанет силы вновь поставить над ней парус.       — Рей, Рей, — Бен осторожно привлёк к себе девушку. Она словно окаменела, но он погладил её по спине, по голове, прижал к груди, и Рей вздохнула и тихо всхлипнула. — Всё будет хорошо. Мы справимся — я помогу. Теперь мы вместе. И всегда будем вместе, ты и я. Ты мне веришь?       Рей подняла на Бена серьёзные большие глаза и кивнула.       — Бери! — повторила она. — Лодка скучает по морю.       — Спасибо! — от души сказал Бен. — Я мечтал о лодке. Но сейчас мне нужно уйти.       Рей тут же нахмурилась и закусила губу, но молча ждала продолжения, вопросительно глядя на Бена.       — Понимаешь, починить изгородь недостаточно, — горячо и сбивчиво, путая немногие выученные им слова с родными, заговорил Бен, — нужно больше. Больше помощи.       Рей кивнула, соглашаясь и давая понять, что готова слушать дальше.       — А для этого нужно обследовать остров, — закончил свою мысль Бен. — Я должен понять, что тут есть и как это можно использовать. Нужен водопровод, нужно хранилище, да масса всего! Я составлю карту, Рей. Составлю и вернусь!       Ещё тогда, выйдя в море вместе с По, Бен понял, что остров необходимо исследовать, понять, из чего складывается рельеф местности. Он осознал, что сейчас наибольшую пользу может принести тем, что знает и умеет делать лучше всего. А поскольку большую часть времени он находился на суше, то перво-наперво решил составить карту.       Рей сосредоточенно выслушала сбивчивую, но полную убеждённости в своей правоте речь Бена, помолчала, а потом произнесла:       — Иди, белый демон. Но возвращайся, и мы выйдем на этой лодке к рифу, когда ты вернёшься.       Тем же вечером, тщательно завернув в тряпицу выданный ему решительной Мазз пергаментный свиток, который ведьма буквально всучила ему, достав из маленького заветного сундучка после того, как выслушала его лаконичное сообщение о принятом решении, Бен отправился в путь.

***

      А ночью над этим затерянным в океане островком разверзалась полная звёзд бездна. Перед сном, в конце этого трудного и полного забот дня Бен лёг на спину прямо в густую траву, и перед его взором раскрылся неизведанным простором, схожим с полными тайн глубинами океана, купол небес. Бриллианты звёзд ярко сияли, подмигивали Бену холодным мерцанием, а он старался запомнить их сложный рисунок, запомнить их новые лица, чтобы утром вывести на пергаменте замысловатые узоры первых здешних небесных карт. Звёзды в ответ ласкали лицо Бена жемчужным светом, перламутровым, прекрасным, и в конце-концов он заснул, убаюканный их сказками, их немым призывом разгадать тайны Седой Вселенной.