The Sharpest Lives (Legend of the White Hat)

Сегодня они не вернутся домой. Больше они никогда не вернутся к прежней жизни. Все должно быть по старому в новом мире. В новом отряде. В новой жизни. В новом смысле. В отряде их двоих они всегда были главными.

Фан нашел Линдси на крыше их нового убежища. Она смотрела на звезды и тихо пела колыбельную, что слышали каждые, кто искал свое счастье в пустых комнатах жизни, пропуская действительно нужные для себя вещи.

Я слышу, как он крадется. Слышу, как он поет. Слышу, как скоро Джерард и вовсе уснет.

И пусть рифма была вовсе не идеальна, пусть не было нужного такта: Линдси пела, не имея голоса, ничего более. Яркая обертка с грустными характеристиками. Она ничего не несла в себе, она умела только мстить за что-то. Возможно, думала она, Джи могли убить Дракулоиды. Поэтому она должна была им отомстить, зная, что все, что в ее голове - великая и большая ложь.

Мой сладкий, мой милый, проснись. Солнцу ты улыбнись. Мама-сатаника скоро уйдет, Скоро Джерард мой оживет.

Он слышал ее запредельно близко. Голос проникал в разум, словно алкоголь. Он дурманил, туманил мысли и заставлял нас плакать от жалости к девушке и ее такой наивной вере в хорошее. Этот голос, что слышал для себя Джерард - он хотел избавиться от осознания его в своей голове, которая с ужасом раскалывалась в последнее время. Он спал с Пати в одной постели и постоянно плакал от боли в голове, от ощущения электричества на коже. - Малыш, не плачь... - шептал ему Нэйтан на ухо и гладил по волосам. Только... Все это не приносило результатов, это было так пусто и беззвучно... Как голос. Он был пуст, в нем не было ничего более, чем ложь. - Она снова поет, - тихо отвечал Джерард и глотал свои слезы, что на вкус были так ужасны и сладки. Джерард осознал, что что-то внутри него начало ржаветь, гнить и умирать, так безоговорочно и необдуманно. А колыбельная перед сном на самом деле пророчила ему смерть в холодной постели под звуки пианино. Но сегодня все наконец сдвинулось с места, закружило их в танце и круговороте жизни. Сегодня все наконец изменилось в двух совершенно разных мирах.

***

Белая Шляпа бежала прочь. Отчетливые шаги отдавались по горячему асфальту, а она, не переставая, бежала прочь, когда мир вокруг нее рушился. Отцовский бластер в кармане и мамина кровавая футболка. Теперь все это было ее, теперь она понимала, почему все начали сходить с ума. Медикаменты порабощали их разум так быстро, насколько можно. Все они теперь под властью белых масок, таких же, как и цвет белой шляпы на голове Роки. - Я беременная, Ро, у тебя будет братик, - говорила ей мама. - Роки, я горжусь тобой, - говорил ей отец. Теперь она должна была вычеркнуть их из жизни. Ранним утром, когда Белая Шляпа проснулась на чердаке, что она чувствовала? Было ли что-то, что могло сказать ей обо всем раньше? Были ли мысли о таком? Нет. Ничего более, чем счастливое осознание того, что война была закончена. Ничего больше не было, лишь только победа над мертвым Корсом и его сыном, что когда-то хотел пробиться в отряд киллджоев. Того самого, что убил собственный отец на глазах у всех. И теперь все они были мертвы, как миллиарды песчинок песка у каждого под ногами. Все это было лишь пустым словом бесконечности. Роки спустилась в пустой холл. Ни единого звука не нарушало тишины дома. Обычно в этот момент Роки знала о том, что ее отец трахал ее мать, знала и воспринимала это как должное. Но сейчас... сейчас все действительно молчало. Даже стены, даже ветер за окном. - Мама? Пап? - Роки нарушила тишину своим громким голоском и аккуратно подошла к двери спальни родителей. Все было тихо. - Пап? Эй, кто-нибудь не спящий! - слова проникали в мир реальности Роки и разрушали сознание. Ранили ее, словно осколки стекла, но никто не мог ей ответить. Мир померк, погас экран - появлялись помехи. Роки решила войти без стука. Тело ее матери было пред самой дверью. Пустые глаза смотрели на девочку, а животик, где находился ее малыш, теперь был вспорот ножом и полит кислотой изнутри. Глупого заставили пить бензин и кислоту, что теперь растекалась по полу. Миллионы мух летали у трупа. Они радовались и пожирали ее изнутри. Роки стояла в оцепенении и смотрела на все это. На то, как мухи пожирали ее маму, на то, как кислота капала на пол, на пустые глазницы и на животик с ее братиком, где теперь были только отрезанные кишки, и те уже расположились на полу, очертя силуэт. Роки начала смеяться. А потом заметила отца. Он шел к ней в белой маске Дракулоида, вместе с ножом и бутылью кислоты. И теперь Роки начала плакать. Она видела, как на их семейной кухне лежал маленький эмбрион. И Шляпа достала бластер. - Ты меня породил, я тебя и убью. Это было самое яркое шоу в ее жизни. Она отстрелила ему голову. И ничего более. Подошла к нему, взяла нож - и вспорола живот. Теперь в ее руках были его сердце и печень. - За твое здоровье, папа, - сказала Шляпа и мгновенно правый желудочек оказался у нее во рту.

***

Интермедия

Джерард громко стонал от проникаемых в него пальцев Пойзона. Он растягивал анус Джи уже более трех минут, принося ему эстетическое удовольствие и, более того, физическое, укладывая дальнейшую радость и экстаз в сексе в растяжке из трех пальцев и смазке из собственной слюны. Пати широко расставил ноги Джерарда, что заставило парня немного покраснеть из-за плохой растяжки и небольшой боли в промежности. - Я люблю тебя, - тихо шептал ему Пати, целуя Джерард в ключицы и медленно входя в него своей раскаленной плотью, что заставило Джи выгнуться до хруста в спине и громко простонать. - И... И я тебя люблю, - Джерард крепко вцепился в плечи Пойзона, оставляя на них маленькие царапины от небольших ногтей. Губы сплелись в сладостном поцелуе, где каждый из них, со сбивчивым тяжелым дыханием и с похотью и азартом, с разъяренной плотью и собственным обезумевшим сознанием, выкладывал всю свою страсть. Полностью войдя в нутро Джерарда своим раскаленным членом, Пати начал медленно набирать темп, стараясь не причинять любимому боли и, чуть постанывая, принялся целовать его бледную девственную шею, украшая ее багряными засосами, которые выглядели словно розы на белоснежном снегу. Джер выгибался под тяжестью Пойзона и громко стонал, словно Пати играл на своей белой скрипке. Музыка, что называлась стонами, лилась отовсюду, овладевала их разумом и заглушал голос Линдси в их головах, что постепенно сводил их с ума. Толчки становились все увереннее, а после Джерард начал поддаваться бедрами навстречу, громко постанывая и срываясь на хрипоту от испытуемой им нирваной и экстазом. Когда Пати задел простату Джерарда, тот сорвался на томный и громкий стон в альтовой партии. Они создавали музыку из их же тел и голосов, из их ласк и прикосновений. Эта музыка была бесконечной, кончаемая лишь белыми отблесками восторга на животе Джерарда и растекаемая по простыням кровати, словно неокончившееся мелодия, которая жаждет продолжение. - Мы создали музыку, - сказал Пойзон. - Я просто стал для тебя белой скрипкой, на которой можно играть, - ответил ему Джерард и закрыл глаза, как только Пати сполз и прильнул губами к его члену. Он водил по его длинее языком, целовал розовую головку и заставлял мелодию играть и дальше. Пати вобрал его в себя наполовину и, подавляя тошноту, начал заглатывать его все больше и больше, пока окончательно весь член не оказался в его глотке. Пойзон чувствовал его тепло, каждую напряженную венку и нежно провел по нему своим языком, заставляя Джерарда поддаться и снова громко простонать, срывая голос на хрип. Он начал старательно двигать головой, чтобы музыка не кончалась. И пусть скрипка была расстроена, пусть что-то было неправильно - ему это нравилось. Джерард кончил прямо в глотку Пати, заставляя того проглотить чуть кислую на вкус сперму и, оторвавшись от члена и напоследок поцеловав его в головку, прилег рядом с возлюбленным. - Я сорвал голос, - прохрипел Джерард и чуть улыбнулся, а затем поцеловал Пати в нос. - Я сыграл лучшую композицию в моей жизни, - Пойзон погладил парня по щеке и, поцеловав в щечку, прошептал, - Засыпай, милый. Джерард закрыл глаза. И уснул.