Альфа и Омега

Сбавив ход перед поворотом, уставший, разгоряченный поезд причалил к небольшой платформе, длины которой едва хватило для того, чтобы вдоль нее уместились все его вагоны. Помимо нас, на этой станции сходило много дачников, в основном представляющих собой деловитых бабушек с тележками, пакетами, спортивными сумками и рассадой, пушистыми копьями торчащей во все стороны. Йон помог одной из таких вынести из вагона несколько ящиков с землей и ветвистыми помидорами и затем с чувством выполненного долга передал ее на поруки бодрому пожилому мужчине в мятой кепи, лихо сдвинутой на одно ухо. Чуть позже мы столкнулись с ними еще раз — когда они грузили свою рассаду в небольшой грузовичок и ее полная заразительного энтузиазма владелица уже потирала руки, планируя, как они «завтра с самого утра» начнут все высаживать. Увидев нас, она с улыбкой помахала рукой, и мы почти одновременно подняли руки ей в ответ. — Иногда у меня не укладывается в голове, что мы живем в мире, где одновременно могут существовать такие бабушки и… все остальные, — задумчиво проговорила я, вспомнив о Стоунах и о Красной Лилии. — Это словно смешение двух совершенно разных жанров в одном кино. Настраиваешься на психологический триллер, а тебя окунают в трогательную мелодраму. — Разве это не то, как работает жизнь? — уточнил Йон, спускаясь с края платформы и оказываясь в зарослях горделиво разросшихся лопухов. Подав мне руку, он помог мне спрыгнуть, и я почувствовала, как пружинит под ногами земля. Здесь пахло совершенно иначе, чем в городе. Лесной воздух пьянил, он казался объемнее и гуще, в нем появлялись какие-то трудноуловимые нотки и оттенки вкуса, который, казалось, можно было ощутить прямо на языке. — Как по мне, кино просто все упрощает. Оно показывает одну конкретную сторону жизни — любовь, криминал, ужасы или драму. А на самом деле все это смешивается и переходит одно в другое почти неуловимо. Кино не может себе этого позволить, оно обязано быть сконцентрировано на конкретных идеях и образах, иначе может прийти к тому, что не несет в себе вообще ничего. — Ты говоришь так, будто в свое время основательно размышлял на эту тему, — заметила я, заинтересованно улыбнувшись. Мы пробрались сквозь плотные зеленые заросли, окаймляющие железнодорожные пути, и вышли к грунтовой дороге, идущей вдоль густо засаженного поля. Я не стала спрашивать, почему Йон предпочел проигнорировать выход через здание маленького одноэтажного вокзала — для меня было естественным просто следовать за ним, не задавая вопросов там, где ответ был неважен. — Мы с отцом в свое время смотрели много фильмов. И потом обсуждали их. Ему было важно, чтобы я понимал мотивы главных героев и их чувства, но мне не всегда это удавалось, — ответил альфа. Остановившись у обочины дороги, он огляделся вокруг, словно пытаясь что-то вспомнить, потом кивнул сам себе и двинулся в сторону заходящего солнца, туда, где, вероятно, находился город. Я естественно, поспешила за ним, стараясь не отставать, чтобы слышать, что он говорил. — Думаю, ему было важно пробудить в тебе эмпатию, — предположила я. — Ты становился очень сильным благодаря своим тренировкам, но… Я не закончила мысль, но, думаю, Йон и так меня понял. Он попал в дом своего отца озлобленным и напуганным ребенком, отягощенным чувством вины и убежденным, что в одиночку противостоит целому миру, враждебному и жестокому. То хорошее в нем, что выражалось в его заботе сперва о сестре, а потом о матери, было практически уничтожено, а вместе с пришедшей после пробуждения его истинной природы яростью альф могло и вовсе никогда не вернуться. Он мог стать невероятно опасным и безжалостным, стать тем, за кого я приняла его в день нашей первой встречи — хладнокровным убийцей, готовым на все ради достижения своей цели. Поэтому мне показалось вполне естественным, что его отец так заботился о том, чтобы научить юного альфу понимать других и сопереживать им. За те полчаса, что мы шли пешком вдоль дороги, мимо нас промчалась всего пара легковушек и один грузовик, груженный клетками с цыплятами, после которого остался длинный след из перьев и густой крепкий запах куриного помета. Я опять вспоминала свои детские годы и то, как мы с родителями ездили за город. Почему-то в подобных путешествиях меня куда больше увлекала сама дорога, нежели пункт назначения, к которому она приводила. Идти сквозь мягко окатывающие тебя волны душистого лета, позволяя мыслям растекаться во все стороны, не касаясь ничего конкретного и в то же время охватывая весь мир и восторг самой возможности существования в нем — тогда это казалось намного более ценным. Сколько лет я не вспоминала и не думала о тех временах? Сколько лет мое лето ограничивалось офисным кабинетом и двумя неделями где-нибудь на курорте, поспешными, обрывистыми и слишком сконцентрированными, чтобы их можно было в самом деле хоть немного ощутить? Мое детство — лучшая и самая правильная его часть — вернулось ко мне благодаря мужчине, которого я встретила и полюбила. Йон, сам того не подозревая, продолжал знакомить меня с самой собой, напоминая о том важном, что я беспечно растеряла, пока поспешно и жадно взрослела. — Мне никогда не нравились фильмы про любовь, — вдруг признался он, вторгаясь в гудящий сонм моих мыслей. — Сперва я думал, что это потому, что они совершенно не реалистичные, скучные и приторные, а потом в какой-то момент понял, что почему-то завидую главным героям таких историй. Тому, что они чувствовали к своим вторым половинкам, тому, что могли это выразить. Меня раздражало то, что порой я представлял себя на их месте, ведь — я был уверен — мне это было вообще не нужно. Мы с отцом даже пару раз спорили на эту тему. Он считал, что я не принимаю идею любви из-за того, что был ее лишен, а я… — Он задумался, подбирая слова. — Сейчас я думаю, что больше всего меня бесило, что я чувствовал ее даже после всего. Желание быть с кем-то, заботиться о ком-то, хотя это противоречило абсолютно всему, что я тогда считал для себя правильным. Это казалось просто бессмысленным, пока я не встретил тебя. Я на мгновение опустила голову, улыбаясь и стараясь уловить и сохранить этот миг внутри себя. В прошлый раз, во время подобного разговора, альфа сказал, что без меня не смог бы продолжить свой путь мести, и это меня ранило сильнее, чем я могла предположить. Слышать теперь об ином смысловом наполнении нашей встречи было куда приятнее. — Я тоже много думала об этом, — согласилась я. — В том числе о постулате, что альфы и омеги рождаются для того, чтобы встретить друг друга. И… пришла к выводу, что это, скорее всего, не так. Кажется, мой неожиданный вывод его удивил — он даже обернулся через плечо, чтобы убедиться, что я говорю серьезно. На фоне яркого закатного солнца его лицо было едва различимо, и черные прядки челки, бьющиеся на ветру у лица, вспыхивали золотом. — Или точнее это так не для всех, — поправила себя я. — Совсем не для всех. Знаешь, я всю жизнь жила с чувством, что мне навязывают необходимость иметь партнера, семью, детенышей. Я противилась этому, потому что не хотела идти проторенной тропой, и казалась себе такой… продвинутой, современной и независимой. — Что-то изменилось? — полюбопытствовал Йон. — На самом деле да, — серьезно подтвердила я. — Судя по всему, ты в курсе, чем обычно заканчиваются все классические мелодрамы — герои преодолевают все препятствия на пути друг к другу, обнимаются и целуются под романтичную музыку и все, титры. — Вроде того, — хмыкнул он. — Я много лет думала… не осознанно и конкретно думала, скорее эта идея жила у меня на подкорке, определяя мое отношение к таким вещам в принципе — в общем я говорю о том, что любовь для меня как раз в этом и заключалась. В объятиях на фоне заката, в романтике, в сексуальном притяжении друг к другу, в желании быть рядом, принадлежать, касаться, владеть. Поэтому я вышла замуж за человека. Мне казалось, что я смогу все это… сымитировать что ли, ведь я знала паттерн, я знала, как это должно работать. Я считала себя свободной от предрассудков нашего общества в том, что касается обязательного наличия партнера, но на самом деле я просто увязла в своих собственных. — Мне было непросто подбирать слова, и я была благодарна Йону за то, что он не перебивал меня. — Я не любила мужа, но он был идеальным… партнером для игры в любовь в том виде, какой я представляла ее себе. Я бы, наверное, и не узнала, что бывает иначе, если бы не встретила тебя. Мы приближались к городу, и нас уже встречали невысокие аккуратные домики, выглядывающие из-за увитых плющом металлических заборов. За одним из таких я заметила женскую фигуру в легком светлом платье — она держала в руках шланг и рассеянно водила водяной струей туда-сюда над цветочной клумбой. А возле другого дремал большой вислоухий пес, который, когда мы проходили мимо, лениво поднял голову, клыкасто зевнул и снова уткнулся носом в пыль. — И что ты же узнала? — спросил альфа чуть погодя. — Когда встретила меня? — Я не уверена, что смогу выразить это словами, — пробормотала я. — И еще больше я не уверена, что у остальных оно бывает так же. Что все, что я видела в кино или читала в книгах, имеет отношение к тому, что я чувствую к тебе. Это что-то… на ином уровне. Ты — часть меня. Понимаешь? — Думаю, что понимаю, — кивнул он, остановившись под отбрасывающим на землю густую черную тень вязом, и обернулся. Посмотрев ему в лицо и ощущая себя так, будто прыгаю с обрыва в пропасть, я сбивчиво, не давая себе возможность остановиться или передумать, заговорила: — Ты не просто мой партнер, с кем я по каким-то объективным причинам решила разделить свою жизнь, ее горести и радости. Это не было моим сознательным выбором, мне… вообще не давали выбора. И я сейчас говорю не про тот вечер, когда мы встретились и обменялись метками. Я говорю про что-то гораздо более давнее, чем это. Я не знаю, правда ли души перерождаются, и не знаю, могли ли мы знать друг друга в прошлых жизнях и что нас ждет по окончанию этой. Но я точно знаю, что ты такая же часть меня, как, например, мое сердце. Я родилась с тобой внутри, я живу с тобой внутри, и я так же умру. Я не смогу разлюбить тебя, потому что это все равно что признать какой-то свой орган лишним и отрезать его. Я могу злиться на тебя, могу обижаться, могу считать тебя идиотом, но это все неважно, понимаешь? Это не меняет сути. Отношения, о которых я знала до тебя, были своего рода трудом для двоих, постоянным и изматывающим поиском компромиссов, приспособленчеством, выработкой взаимных привычек. Потому что вдвоем проще и потому что общество навязывает нам идею о необходимости быть с кем-то. Так у меня было с бывшим мужем. Нас друг в друге многое раздражало, и мы часто ссорились по мелочам, но я считала, что это нормально и все так живут. — Мы с тобой тоже порой ссоримся, — негромко заметил Йон. — Я, если честно, даже думаю, что столько, сколько с тобой, я еще ни с кем никогда не спорил. Даже с отцом. Что-то в тебе постоянно… триггерит меня, заставляет задаваться вопросами, которые мне прежде и в голову не приходили. Ты волнуешь мой разум ничуть не меньше, чем мое тело, и это… иногда пугает меня даже больше. Одно красивое тело, наверное, можно легко заменить другим, но вот что делать, когда речь идет о чем-то, что повторить или заменить невозможно? Иногда мне кажется, что, даже если бы мы не были связаны, я бы уже не смог испытывать нечто подобное к другой женщине, потому что ни одна другая не думала бы так, как ты. Они были бы другими, а я… не хочу ничего другого. Потому что и в этом-то еще не разобрался. — Я тоже, — кивнула я, глядя на него с нежностью и вместе с тем с беспомощностью, которую мне было сложно выразить словами. Он верно сказал — природа нашей связи была далеко за пределами нашего понимания, она существовала одновременно на ментальном и физическом уровне, и ни один из нас, кажется, еще не был в полной мере способен ее понять. Но разве не об этом говорилось в легенде? Что истинная связь позволит своим носителям подняться в своем духовном развитии и приблизиться к мудрости Великого Зверя внутри себя? Возможно, мы уже двигались в верном направлении, но, никем не наставляемые, вынуждены были плутать в темноте и пробираться на ощупь. — Вот что любопытно, — меж тем продолжила рассуждать я. — Когда со мной не соглашался мой бывший, меня это жутко выводило из себя. Мне казалось, что он делает это нарочно, чтобы позлить меня. Будто наши отношения как раз целиком состоят только вот из этих разговоров, споров и прочего… внешнего. Я не чувствовала ничего за этим. А когда мы ссоримся с тобой, я откуда-то точно знаю, что это неважно. Что даже если мы не согласимся ни в чем вообще, это не изменит того, что есть между нами. Я люблю тебя безусловно, вне зависимости от того, что ты делаешь, говоришь или думаешь. Мы с тобой связаны не общими интересами, ценностями или приоритетами, что мне раньше казалось самым важным. Мы связаны душами, мы состоим из одной и той же горстки звездной пыли, а значит будем желать друг друга, даже если в следующей жизни я буду рекой, а ты — горой. Будь мы стихиями, животными, людьми или бестиями, мы всегда будем тянуться друг к другу, потому что такими нас создали. И! — Я наконец добралась до главной мысли своего монолога и даже подняла указательный палец вверх, чтобы ее зафиксировать. — И я не думаю, что это дорога для всех и каждого. Ведь иначе истинная связь была бы нормальным явлением и встречалась… куда чаще, чем раз в несколько десятков лет. Более того, я уверена, что никто бы по доброй воле на такое не согласился. Так сильно зависеть от кого-то — это страшно. При мысли, что с тобой может что-то случиться, я почти впадаю в панику. — Ничего со мной не случится, маленькая омега, — выразительно произнес альфа, покачав головой. Он привычно провел пальцами по моей щеке, ловя золотистые, отливающие медью в закатном свете прядки, а потом добавил: — Я это ты, а ты это я, и если умирать, то в один день, так? — Так, — серьезно согласилась я, поймав его руку и коротко поцеловав в ладонь. Свернув с главной дороги, ведущей с вокзала, мы немного поплутали по более узким извилистым улочкам, в которых я, наверное, сама бы заблудилась на раз-два, но Йон ориентировался безо всяких проблем, и наконец вышли к уютно замыкающему тупичок двухэтажному дому. Видимо, до того, как попасть в больницу, отец моего альфы занимался ремонтом, потому что одна половина фасада была заново побелена и приветливо отсвечивала сквозь зелень садовых деревьев, а вторая оставалась серой и обшарпанной. У меня в голове вдруг прозвучал проигрыш из старой рекламы какого-то стирального порошка — посмотрите, как ваш обычный порошок справился с этой грязью, а теперь обратите внимание на результаты работы нашего совершенно особенного средства. Йон с видимым удовольствием скинул с плеч рюкзак, бухнув его прямо на асфальтовую подъездную дорожку, а потом без лишних прелюдий приподнял с земли каменный вазон, в котором кучкой цвели лилово-белые петуньи. — Что ты… — начала было я. — Ключ должен быть внизу, посмотри, пожалуйста, — как ни в чем не бывало сообщил альфа, и его голос, искаженный частичной трансформацией, прозвучал хрипло и низко. Меня не нужно было просить дважды, и, сбросив и собственный рюкзак, от которого уже ощутимо ныли плечи, я опустилась на корточки и пошарила ладонью по влажной прохладной земле. Кажется, по моей руке кто-то пробежал, но я решила не думать о том, кто это мог быть и сколько у него было ног. Нащупав металлические ключи, я зачерпнула их вместе с комками грязи, завязшей у меня под ногтями, и снова выпрямилась, после чего Йон аккуратно поставил вазон на место. — Только я могу его поднять, не… впадая в ярость, — ответил он на мой немой вопрос. — Отец всегда хранит тут для меня запасной ключ. — Хитро, — не смогла не отметить я, и, открыв калитку, мы вошли в сад. Здесь было очень много деревьев и кустов и, в отличие от других садиков, мимо которых мы проходили, пока шли с вокзала, почти не просматривалось грядок или клумб. Все здесь росло так, как ему вздумается, сорняки мешались с более изысканными растениями, а тропинка, которая вела к крыльцу дома, была вымощена не плиткой, а просто плоскими камнями, какие, наверное, можно было в избытке отыскать в местных горах. Слева от дорожки я заметила покосившуюся от времени и дождей беседку, внутри которой на пластиковом столе выстроились банки с краской — вероятно, той самой, которой белили дом. Они частично были накрыты брезентом, но один край его задрало ветром. Около беседки неспешно ржавела железная бочка, наполненная дождевой водой, а рядом с ней лежало почти полностью скрытое травой велосипедное колесо. Справа же росли яблони, и вся земля под ними была усыпана опавшими белыми лепестками, побитыми недавним дождем. — Надо же, а вы как раз к ужину. Отец Йона, чей голос нарушил уютную садовую тишину, встретил нас на крыльце, и я, к своему удивлению, поняла, что он куда старше, чем представлялся мне. Не знаю почему, но я думала, что он примерно ровесник отца Горацио, ну или чуть старше, но, судя по его аккуратно подстриженным седым волосам и глубоким морщинам на загорелой коже, ему было уже за шестьдесят. Возраст, однако, не сказался ни на его осанке, ни на голосе, мощном и глубоком, хорошо поставленном и вытренированном годами проповедей. И я, признаться, немного растерялась, когда мы подошли ближе и стало ясно, что отец Дуглас на полголовы ниже своего приемного сына, то есть почти моего роста. Для альф такое телосложение в целом было нехарактерно, да и я почему-то успела навоображать себе что-то совсем другое. Но все эти глупости довольно быстро выветрились у меня из головы. — Папа! — Йон, расплывшись в своей сияющей мальчишеской улыбке, которая сейчас была особенно к месту, крепко его обнял и даже слегка приподнял над полом. — А ты все растешь, сынок, — добродушно покачал головой он. — Когда уже перестанешь издеваться над своим отцом? Как мне быть вожаком стаи, когда юнец вымахал выше меня? — Так, может, пора уже оставить эти глупости и пропустить вперед младшее поколение, — ничуть не смутился тот. — Тебе уже скоро зубы на полку класть, старик, а ты все изображаешь из себя непонятно что. — Ну зубы не зубы, а в борьбе на руках я тебя все еще легко сделаю, — хмыкнул отец Дуглас. — Хочешь проверим? — Да легко! Йон водрузил свой рюкзак на дощатую веранду, и под моим слегка озадаченным столь быстрым развитием событий взглядом эти двое уселись за стоявший тут же столик, поставили на него локти и, сцепившись ладонями, устремили друг на друга азартные взгляды. Чувствуя себя немного лишней на этом празднике жизни, я тем не менее подошла чуть ближе, не представляя, чем все это закончится. — Раз, два… Три! Стол жалобно заскрипел под их локтями, а я вдруг поняла, что они оба используют силу частичной трансформации. Наверное, это было вполне логично — если отец Йона тренировал его этим техникам, то должен был неплохо разбираться в них сам. Запах моего альфы стал острее и ярче, вызывая у меня привычные теплые толчки внизу живота, а вот запаха его соперника я не ощущала, как если бы даже необходимость использовать особые способности не нарушала его строгого внутреннего самоконтроля. Схватка продолжалась несколько секунд, сопровождаемая пыхтением и шумным дыханием с обеих сторон, а потом Йон уступил, и отец с явным удовольствием впечатал его руку в стол. — Я очень извиняюсь, — проговорила я, выдержав пару секунд паузы. — Нам сказали, что в этом доме есть больной немощный старик, который нуждается в заботе и опеке. Вы его случайно не видели? — Папа, это моя Хана, — пряча улыбку, проговорил мой альфа. — Хана, это мой папа, святой отец Дуглас. — Можешь называть меня просто по имени, дорогая, — кивнул тот, поднимаясь мне навстречу и протягивая руку. — Я, если можно так сказать, на пенсии. И хотя бывших священников не бывает, я, как видишь, не особый поклонник излишних церемоний. — Очень приятно… Дуглас, — улыбнулась я, пожав протянутую руку. — Потом расскажешь, где раздают таких потрясающих красоток, сын, — вернул мне улыбку старший альфа. — Может, там и для меня еще завалялась парочка. — Таких, как она, больше не делают, — с затаенной гордостью в голосе отозвался Йон. — Так что ты свой шанс уже упустил, старик. — Ну это мы еще посмотрим, — усмехнулся тот, подмигнув мне. — Может, спустя пару дней прелестная Хана поймет, что выбрала не того альфу. Мы ведь как вино, с годами только лучше становимся! — Я нисколько не сомневаюсь. Вы очень харизматичный мужчина, — кивнула я, включаясь в игру и окидывая его выразительным изучающим взглядом. Закатив глаза, Йон что-то буркнул, а потом без предупреждения схватил меня за талию, закинул себе на плечо вместе с моим рюкзаком и решительно направился в дом. Я не могла перестать хрюкать от смеха, даже когда снова оказалась в вертикальном положении, а уж поистине громовой хохот его отца, кажется, сотряс до основания весь дом. Из гостиной нам навстречу меж тем выплыло величественное белое облако с поднятым трубой пушистым длинным хвостом. Кот придирчиво обнюхал наши ноги, словно лениво интересуясь, кто и зачем потревожил его покой, а потом зевнул, грациозно выгнул спину и принялся демонстративно точить когти о половик. — Ну привет, — тут же растаяла я, опускаясь на корточки и запуская пальцы в длинную, клоками лезущую белую шерсть. — Я не знаю, кого мне там положено было выбирать, но, кажется, я уже нашла свою главную любовь в этом доме. — Вижу, вы уже познакомились с Сахаром, — улыбнулся отец Йона, нагнавший нас. — Его зовут Сахар? — так и прыснула я, пока кот, принимая ласку, завалился набок, вытянувшись на полкоридора. — Ну он же белый, — как-то неловко развел руками старший альфа. — Я не большой мастак придумывать имена. — Так и знал, что ты кошатница, — меж тем отметил Йон, качая головой. — Еще бы, — усмехнулась я, подняв левую руку со свежей татуировкой. — Мой парень — большой черный кот, как могло быть иначе? — Большой черный кот немного переживает, что его место может занять эта мелкая белая туша, — пробурчал он, но, когда я подняла на него глаза, то поняла, что альфа улыбается. — Идемте за стол, пока не остыло, — уже откуда-то с кухни позвал нас его отец, судя по звукам расставляя по столу тарелки. Потянув носом, я ощутила сперва тонкий и едва различимый, а затем — видимо, когда открыли кастрюлю — так и брызнувший во все стороны пряный насыщенный аромат. — Отец первоклассно готовит гамбо, — с гордостью сообщил мой альфа, и я ощутила, как мой уже давненько пустовавший желудок протестующе заныл, требуя немедленно поближе ознакомиться с источником дивного аромата. — Не мог упустить возможность произвести впечатление, — подтвердил тот, щедро черпая половником густой суп из большой кастрюли и разливая его по глубоким тарелкам. — Рис я обычно подаю отдельно, но можете добавить его в бульон, если захотите. Наблюдая, как он двигается туда-сюда по кухне, не делая ни одного лишнего движения и как будто наизусть зная, где у него что лежит и под каким углом нужно повернуться, чтобы дотянуться до приоткрытого ящика со столовыми приборами, одновременно другой рукой закрывая крышку стоящей на плите кастрюли, я невольно залюбовалась открывшимся мне видом. Старость, уже коснувшаяся его лица, совершенно не сковывала его тела, и то, что ему удалось одолеть Йона в борьбе на руках, лишний раз это доказывало. За ужином двое альф обсуждали последние новости, здоровье Дугласа, его ремонт и планы на ближайшее будущее. Я в разговоре почти не участвовала, вдруг ощутив, как устала за этот длинный день с его поездками, пешими прогулками с тяжелым рюкзаком за плечами и новыми впечатлениями. Гамбо был невероятно вкусный, в меру островатый и согревающий не только язык, но как будто все тело до кончиков пальцев. Правда, даже несмотря на свой голод, я с трудом осилила всю тарелку — было совершенно очевидно, что отец Йона привык соизмерять порции аппетитом вечно голодных альф, а не хрупких омег. Не стоило удивляться, что его сын вырос… самую малость помешанным на еде, если привык так основательно и вкусно питаться. Мое сытое тело переполнила тяжесть и леность, и я, откинувшись на спинку стула, на пару секунд прикрыла глаза, слушая, как переплетаются, перебивают друг друга, а иногда звучат почти в унисон мужские голоса. Я уже не разбирала слов, они слились в мягкий урчащий гул, лишенный смысла, но наполненный теплом и умиротворением. Я не привыкла видеть Йона таким разговорчивым и так часто улыбающимся. Он словно сбросил лет десять своего возраста, и во всем — в его интонациях, жестах, взгляде и словах — сквозило что-то беспечно детское и непосредственное, словно, оказавшись в обществе отца, он разрешил себе на какое-то время перестать быть взрослым и серьезным. Перестать быть альфой маленькой стаи и главой семьи, каким, вероятно, ощущал себя в Доме. И, думаю, именно сейчас ему было это очень нужно. Сахар, потоптавшись немного у моего стула, запрыгнул мне на колени, видимо, поняв, что я в этой тройке самое слабое звено, которое, вероятно, не сразу погонит его прочь. Кот был толстый и тяжелый и оставлял после себя просто поле из белой шерсти, но у меня действительно не поднялась рука его сбросить, и он удовлетворенно свернулся в клубочек у меня на ногах. Почесывая его за ухом, я устремила сонный взгляд за окно, где уже сгустились плотные сумерки. Отсюда было практически не видно улицу, ее полностью загораживали садовые деревья, сквозь которые еще просвечивали бледные лоскуты остывающего неба. Я попыталась вспомнить дорогу, по которой мы шли от вокзала, и почему-то это оказалось удобнее делать с закрытыми глазами. Сахар урчал у меня на коленях, как маленький генератор, и мне казалось, что я снова еду на поезде, а мимо окон пролетают столбы, между которыми в бесконечной синусоиде поднимаются и опускаются провода. — Хана? — Мм? — Я неохотно приоткрыла один глаз и обнаружила, что Йон стоит рядом с моим стулом. — Идем спать, хорошо? — улыбнулся он. — Я уже да, сейчас иду, — кивнула я, прикидывая, как бы сдвинуть с места свое тело, если оно вполне недвусмысленно вросло в стул и, вероятно, уже пустило корни. Мой альфа покачал головой, а потом наклонился и, просунув руки мне под голову и под колени, поднял нас вместе с котом. Что характерно, последнего это вообще ни в коей мере не смутило и не вынудило изменить свое положение в пространстве. — Ну ты чего, не нужно было, — попыталась было возмутиться я, но сопротивляться сил уже не было. — Пап, моя комната ведь свободна? — уточнил мой альфа, обернувшись к отцу, который неторопливо убирал со стола. — Конечно, — кивнул тот, глядя на нас с каким-то особенным ласковым сиянием в темных глазах. — Я утром постелил свежие простыни, так что постарайтесь… испачкать их не сразу. Кажется, мы смутились оба, хотя старательно изобразили, что не поняли, о чем идет речь. Эта секундная неловкость помогла мне проснуться, и когда Йон принес нас с Сахаром в нужную комнату, я уже вовсю вертела головой, с любопытством оглядывая обстановку. Было похоже, что это помещение использовали скорее как склад для разных ненужных вещей и предметов мебели, но сейчас все это было сдвинуто в угол и накрыто чехлами, а большая полуторная кровать с совершенно потрясающим металлическим изголовьем в виде переплетающихся шипастых стеблей походила на сугроб свежевыпавшего снега, буквально поскрипывая от чистоты свежего белья. — Ты сказал, это твоя комната? — уточнила я, когда альфа поставил меня на пол, а кот, выразивший крайнюю степень досады по этому поводу, спрыгнул с моих рук и удалился восвояси. — Я ночевал тут, когда навещал отца в прошлые разы, — кивнул он, ставя наши рюкзаки в угол и тут же принимаясь копаться в своем. — Он перевез сюда мои вещи из нашего старого дома в Восточном городе. Я все хотел их разобрать и выкинуть половину, но как-то не до этого было. — Вот значит как, — заинтересованно протянула я, с куда большим любопытством теперь глядя на скрытую чехлами кучу мебели в углу. — А что там такое? — Всякая ерунда в основном, — пожал плечами он. — Одежда, какие-то диски, еще всякое по мелочи. Сам толком не помню. Хана! — Что? — невинно уточнила я, уже успев нырнуть в недра его склада. — Мне безумно интересно! Все пытаюсь вообразить тебя подростком и… — И что? — изогнул бровь он. — Не знаю, — честно призналась я. — Мне легко представить тебя совсем ребенком, но вот каким ты был лет в пятнадцать… У тебя тут есть где-нибудь фотографии? — Не знаю, поищи, — пожал плечами он. — Я не особо любил фотографироваться. И не думаю, что тебе бы понравилось то, каким я был подростком. Я рос быстрее, чем успевал к этому приспособиться. Поэтому был жутко неуклюжим и стеснялся своего тела. Получив от него добро, я начала с энтузиазмом копаться в его вещах, рассматривая старые компакт-диски, выцветшие билеты в кино, немногочисленные книги, в основном на религиозную тематику, какие-то сувениры, толстые тетради с записями, которые я тактично не стала читать, пару выцветших футболок с героями японских мультфильмов на них и, наконец, большую жестяную коробку, в которой, судя по звукам, как раз лежали какие-то карточки или фотографии. Уверенная, что нахожусь на верном пути, я успела даже вскрыть ее немудреный замочек, вскользь удивившись, зачем он вообще нужен, а потом у меня перед глазами мелькнуло что-то размытое и смутное, прежде чем Йон без предупреждения вырвал коробочку у меня из рук. — Это не то, — отрывисто произнес он, так сильно прижав ее к груди, что крышка слегка погнулась. — А что там? — удивилась я, немного опешив от случившегося. — Ничего… интересного. Зверь его дери, я думал, что он их выбросил. — Альфа выглядел таким смущенным, растерянным и раздосадованным одновременно, что мое любопытство взыграло с новой силой. — Лучше скажи сам, а то я такого надумаю, сам не рад будешь, — выразительно двинула бровями я, сложив руки на груди. — Тебе правда необязательно это знать, маленькая омега, — покачал головой он. — Просто поверь мне. — Там точно были какие-то фотографии, — уперлась я. — Тебе незачем стесняться. Даже если ты был… толстенький и прыщавый в юности, это неважно. Я бы любила тебя даже таким. Пока у тебя эти глаза и эта улыбка, все остальное вообще неважно. Йон, тебе не нужно беспокоиться, что… — Там не мои фотографии, — перебил меня он, кажется, уже трижды про себя прокляв тот момент, когда разрешил мне влезть в его вещи. — Там просто вырезки из разных журналов и… еще всякое. — Оу, — немного опешила я, а потом до меня вдруг дошло, о чем он говорил. — Оу! — Все подростки это делают, — вяло пожал плечами он, все-таки покраснев. — У отца не было видеомагнитофона и интернета тоже, так что приходилось обходиться печатной продукцией. Я прямо сейчас все это выброшу. — Точно не хочешь мне показать? — кокетливо уточнила я, глядя на него из-под ресниц. — Нет, — категорически отрезал он. — Я не уверен, что сам бы сейчас смог посмотреть на это все без чувства испанского стыда. Может, у меня и не вставал на омег, но вот в остальном Великий Зверь не поскупился наделить меня… потребностями, которые приходилось как-то удовлетворять. — Мне нравится смотреть, как ты это делаешь, — мечтательно улыбнулась я, подходя к нему. — В каком смысле? — не понял Йон, убрав злосчастную коробку на верх шкафа, откуда у меня с моим ростом ее едва ли получилось бы достать. Впрочем, учитывая, что он был против, я все равно не собиралась этого делать. — Не знаю, когда ты сам… контролируешь свое удовольствие, когда… сжимаешь его так сильно и так уверенно, в этом есть что-то такое первобытное и очень сексуальное, — отозвалась я, обняв его за шею и прижавшись всем телом. — Раньше меня это не заводило, но, когда это делаешь ты, у меня какие-то совсем другие реакции. — Вот как? — улыбнулся уголком губ он, инстинктивно втягивая носом мой усилившийся запах. — А что еще тебя заводит? — К сожалению, почти все, что ты делаешь, — вынуждена была с легким вздохом признать я. — За некоторыми гигиеническими исключениями. — Хочешь сказать, я несексуально сижу на горшке? — не упустил случая подколоть меня мигом развеселившийся альфа. — Тебе вроде двадцать один год, а ведешь себя иногда как детсадовец, — фыркнула я, наморщив носик. — И шутишь на том же уровне. — Но ведь мои шутки тебя заводят, правда? — уточнил он, гладя мою спину и иногда спускаясь ладонями ниже. — В случае с горшком не сказала бы, — помотала головой я, не собираясь сдаваться так просто. — Тебе стоит поработать над шутками ниже пояса. — Мое любимое место работы, — ухмыльнулся он, а потом, подхватив меня под бедра, уронил на кровать, и мы оба буквально утонули в мягкой взбитой перине, словно ухнув в кучу тополиного пуха. — Приступим прямо сейчас? И хотя я в самом деле ощущала себя исключительно вымотанной, отказать ему у меня, как всегда, не вышло. Поначалу меня немного смущала и останавливала мысль о том, что мы в доме не одни и что наши запахи, даже если мы ведем себя тихо, выдают нас с головой, но через какое-то время это совершенно вылетело у меня из головы. — Кажется, твой отец больше нуждался в обществе сына, чем в помощи по дому, — проговорила я позже, когда мы, насытившись друг другом, лежали в темноте и слушали, как по саду разливаются соловьиные трели. Моя голова уютно уместилась у альфы на плече, и он рассеянно водил пальцами по моей обнаженной и чуть влажной от пота спине, рассылая по ней волны приятных мурашек. — Да, мне тоже так показалось, — со вздохом признал Йон. — Он мог бы просто сказать, что соскучился, а не… устраивать всю эту драму. Он всегда был крепким, я поэтому так и испугался, когда он сказал, что не может сам себя обслуживать и что ему нужна помощь. Я думал застать его прикованным к постели, а не… чувствовать себя идиотом, которого уложил на лопатки древний старик. — Он не такой уж древний, — с улыбкой возразила я. — Молодость живет не в теле, а в душе, в глазах. И если судить так, твой отец моложе многих моих знакомых, кто еще даже толком морщин себе не заработал. И, как бы там ни было, я все равно не жалею, что мы приехали. Думаю, нам обоим была нужна возможность куда-то сбежать от… всего. — Да, — согласился альфа, и в этом коротком слове прозвучала вся тяжесть тех решений, что нам необходимо было принять по возвращении домой. — Будем считать, что у нас отпуск. В конце концов, мы это заслужили, разве нет? Я не могла не согласиться. Наша жизнь в доме Дугласа довольно быстро обрела свой однозначный распорядок, который выстроился на следующее утро после нашего приезда и с тех пор почти не менялся. Утром Йон и его отец занимались ремонтом, пока я наводила уют внутри, ходила по магазинам или готовила что-то нам на обед. Мой альфа отыскал где-то в закромах своих старых вещей кассетный плеер, который, к нашему удивлению, даже все еще работал, и так в мою жизнь снова вернулась музыка. Конечно, выбор был не столь велик, и некоторые музыкальные пристрастия Йона-подростка вызвали у меня больше нервного смеха, чем понимания и одобрения, но нашлось несколько неплохих сборников — в том числе записанных им самостоятельно, — которые мне пришлись очень по вкусу. Слушая их, я всегда пыталась вообразить его тем пятнадцатилетним парнем, который отчаянно искал свое место в мире и пытался понять свою природу, которая так жестоко подшутила над ним, сделав альфой, но лишив одного из главных инстинктов, определяющих их сущность. Когда я погружалась в эти мысли, то мне всегда безумно хотелось оказаться рядом с ним в то время. И сказать, что все будет оправдано и что у всего есть причина. Даже, возможно, у того кошмара, в который превратилось его детство. Причина, конечно, спорная, но стал бы он таким сильным, смелым и стойким, если бы всего этого не произошло? Я не знала, достойно ли было соизмерять тяжесть чьих-то испытаний с тем, какой опыт они, благодаря этому, получили и как изменились, но старалась себя убедить, что это единственный способ примириться с прошлым и отпустить его. После обеда Дуглас обычно запирался у себя в кабинете, где занимался своими делами, а мы с Йоном шли гулять. В первый день нашего пребывания в Зеленом городе мы отыскали дорогу на озерный пляж, куда отправлялась освежиться добрая половина местных жителей. Вода еще не успела как следует прогреться, поэтому там почти никто не купался, но многие заходили по щиколотку или просто сидели у воды, спасаясь от майского зноя. Я заметила, что Йон не может долго просто сидеть на месте, ему быстро становилось скучно. Поэтому обычно мы гуляли вдоль берега, останавливаясь только для того, чтобы перекусить или сделать пару кадров на старенький пленочный фотоаппарат, который тоже нашелся среди его старых вещей. Альфа признался, что ему с юности нравилось фотографировать, но он никогда не воспринимал это как серьезное увлечение, скорее как хобби, чтобы отвлечься от насущных проблем. Он много меня снимал, хотя я тщетно пыталась убедить его, что совершенно не фотогеничная и что он зря тратит пленку. Он отвечал, что я просто не смотрю на себя его глазами, а потому не представляю, насколько я красивая. Домой мы возвращались через небольшой местный рынок, где иногда покупали что-то к ужину — например, приправы, коих в доме Дугласа была целая кухонная полка. К тому времени, как мы приходили, отец Йона обычно уже заканчивал с приготовлением ужина и мы садились за стол. Каждый раз это было что-то особенно вкусное и не всегда даже идентифицируемое в общем вареве. Дуглас был поклонником разного рода пряных рагу, супов и запеченного мяса, и все это получалось у него просто фантастически. Со временем я наловчилась незаметно отдавать Йону остатки своих порций, не решаясь признаться щедрому повару, что в меня столько просто не влезает — а если влезет, то через пару месяцев его сыну станет куда труднее поднимать меня на руки. За ужином мы много говорили. Хозяин дома рассказывал о своей юности, о службе в Церкви и разных забавных и трогательных историях из того периода. Когда он заговорил об этом в первый раз, то, думаю, мы все ощутили некоторое напряжение, повисшее в воздухе, и на то были свои причины. Нам понадобилось несколько подобных вечеров, наполненных разговорами ни о чем, прежде чем мы наконец рискнули заговорить о том, что было на самом деле важно. — Когда в прошлом году Йон обратился ко мне за помощью, я столкнулся с весьма… недвусмысленным сопротивлением, — признался Дуглас, нахмурившись и переплетя пальцы обеих рук. — Все знали легенду об истинной связи и были не прочь пересказать ее, но стоило мне начать задавать вопросы более конкретного толка, рты и двери тут же закрывались. Я тогда написал несколько писем своим старым знакомым из разных приходов, но только один из них прислал мне какой-то более или менее внятный ответ. Остальные либо ничего не знали, либо… умело притворялись, что ничего не знали. Мне еще тогда показалось это странным, но я ничего не мог поделать. Я не был уверен, что стоит продолжать давить и что я таким образом не сделаю только хуже. — Ничего страшного, — покачал головой Йон. — Спасибо, что хотя бы попытался. Мне тоже совсем не нравилась идея ставить тебя под удар, но тогда казалось, что другого выхода нет. Тебе я хотя бы мог доверять. — Вы знали отца Евгения? — меж тем спросила я, уже привычно поднимаясь, чтобы собрать тарелки, пока Дуглас наливал нам чаю. — Я… не был знаком с ним лично, — помедлив, отозвался тот. — Но о нем ходило множество противоречивых слухов. Благодаря своей настойчивости и умению добиваться собственных целей, он поднялся достаточно высоко и, говорят, даже был лично знаком с кардиналом Боро. — Кардинал — это же глава Церкви Восточного города, так? — на всякий случай уточнила я. — Да, верно, — подтвердил Дуглас, передавая мне через Йона чашку с чаем. Он пах мятой и мелиссой, а еще чем-то пряным, и я бы не удивилась, если бы узнала, что в заварку, помимо всего прочего, старший альфа кинул щепотку перца. Это было очень в его стиле. — Церковь Чистых дней имеет строгую иерархию, начиная от послушников, которых она набирает в приютах или центрах для трудных подростков, и заканчивая, собственно, самим Иерархом, который управляет всем из своей резиденции в Этерии. Он назначает кардиналов, которые распределяют между собой территории влияния. Кардинал Боро стоит во главе церковной общины Восточного города, а она, в свою очередь, является одной из самых крупных в мире. Кардиналы обладают невероятной властью, они часто входят в состав городского совета или напрямую влияют на принятие тех или иных решений, в том числе касаемо распределения бюджета. — Значит, кардинал Боро должен быть в курсе того, что происходило в том году, верно? — уточнила я. — Не думаю, — покачал головой Дуглас. — Все это, откровенно говоря, попахивает самодеятельностью, которая бы вряд ли была одобрена свыше. Если бы за вашей поимкой стоял кардинал, а не просто кучка фанатиков во главе с пусть даже высокопоставленным, но все же просто священником, вы бы не смогли вот так просто скрыться. Я уже сказал, Церковь очень плотно сотрудничает с городскими властями, а вы, судя по рассказам Йона, успели порядочно наследить. То, что твоей подруге, Хана, удалось так легко уехать из города, и то, что твою семью до сих пор не отыскали и не заставили выступать по телевидению со слезными мольбами тебе объявиться и позволить Церкви тебе помочь, говорит о том, что все это достаточно местечковая афера, не самая профессиональная и продуманная. В крайнем случае кардинал знает о том, что подобный инцидент имел место, однако в отличие от брата Евгения он не считает вас и вашу метку чем-то, что требует особо пристального внимания. В конце концов, за столетия своего существования Церковь не единожды имела возможность изучать носителей, а если это ни к чему так и не привело, значит их ценность, как таковая, не слишком высока. — Если бы еще этот гребаный фанатик был того же мнения, — раздосадованно цыкнул Йон. — Из-за него Хана не может вернуться к прежней жизни, и все это никак не заканчивается. — Думаете, если бы кардинал услышал о нашей проблеме, — задумчиво начала я, додумывая план на ходу, — он бы смог нам помочь? Если значение наших меток преувеличено и на самом деле не столь велико, не в интересах ли Церкви замять этот инцидент и позволить нам жить спокойно? — Возможно, — не стал отрицать старший альфа, внимательно глядя на меня из-под аккуратных седых бровей. — Но проблема в том, что нельзя так просто прийти в приемную кардинала и пообщаться с ним по душам. Даже действующим священникам это не так просто сделать, не то что простым прихожанам. Которыми вы, тем более, даже не являетесь. — Но ты, пап, — тут же вмешался в разговор Йон. — Ты ведь можешь организовать это? У тебя есть связи в Восточном городе и ты занимал там не последнее место, пока не ушел на пенсию, верно? Я затаила дыхание, ожидая, что он ответит. Признаюсь честно, я уже привыкла жить с мыслью, что мне никогда не вернуться в лоно законопослушного общества, но сейчас, впервые за долгое время, у меня мог появиться хотя бы крохотный шанс все исправить. Снова стать самой собой, вернуть свое имя, свой банковский счет, свою репутацию, трудовую книжку, кредитную историю и вообще все то, что делало меня частью социума. И тогда я смогу в полной мере отплатить и Ории, и остальным за их доброту. А еще смогу вложиться в наше с Йоном будущее, в котором нам не придется прятаться на чердаке борделя и зарабатывать на жизнь тяжелым физическим трудом. — Я попробую, — наконец, прервав затянувшуюся паузу, проговорил Дуглас. — Не буду ничего обещать, но… чем Великий Зверь не шутит, возможно, у меня и правда получится вам помочь. Мы с Йоном переглянулись, и я, сжав его руку, широко улыбнулась, ощущая, как все мое естество наполняется давно позабытым чувством тепла, легкости и головокружительного восторга. Надеждой.