Альфа и Омега

Обычно сразу после семейного ужина мы с Йоном поднимались в нашу комнату на втором этаже. Наступало время разговоров — тех самых, которые при свете дня отчего-то казались неуместными или неловкими. Иногда мы вели их втроем, пусть даже третий участник был всего лишь голосом на громкой связи в телефоне. В такие моменты мне нравилось воображать, будто мы с моим альфой попали на другую планету, а прорывающийся сквозь помехи и искаженный расстоянием голос нашего друга — это единственная ниточка связи с далекой Землей. Особенно отчетливым и ярким это ощущение становилось, если мы выбирались на крышу, откуда через верхушки садовых деревьев было видно городские огни и далекую темную гладь озера, пойманного в крепкую хватку двух скалистых гор. Вытянувшись на пологом скате, чувствительно упирающемся краями черепицы мне в бока и между лопаток, я смотрела на первые яркие звезды, высыпающие на небе, слушала рассказы Медвежонка о событиях в Доме, новых покупках или каких-то особо интересных клиентах, сплетни о которых девочки по утрам приносили на кухню, и мне представлялось, что я заплутала где-то между Альфой Центаврой и Омегой Дракона, и весь мир существует где-то там внизу, забытый, ненужный и неважный. Но в тот вечер Медвежонок не звонил, что обычно означало, что он работает, и мы сидели на крыше вдвоем. Дневная жара только недавно схлынула, уступив место приятной прохладе, и розово-голубые сумерки стремительно гасли, все ярче расцветая электрическими огнями. Ночь в Зеленом городе обычно наступала очень быстро. После захода солнца трепещущий, полупрозрачный свет наполнял мир вокруг всего несколько минут, а потом кто-то словно бы резко опускал непроглядный черный занавес, проглатывающий остатки дня. С приходом темноты Йон всегда оживлялся, становился более энергичным и каким-то нетерпеливым. Сидя на крыше, глядя на небо и на город, он глубоко дышал, раздувая ноздри, и я могла лишь догадываться, что происходило у него в голове. Когда же я пыталась настроиться на его волну с помощью нашей связи, меня захлестывало калейдоскопом смутных образов и ощущением пульсирующего в венах адреналина. Ночь звала его, она пробуждала в нем дух Великого Зверя, что жаждал скорости, охоты и опасности. Сама я никогда подобного не ощущала, предпочитая проводить ночь под крышей, в тепле и безопасности, но сейчас, сидя рядом с ним и почти глядя на мир его глазами, я не могла не признать, что в самой идее о пустых улицах, так резко менявшихся после наступления темноты, было что-то манящее и будоражащее. Как если бы привычный мир по ночам полностью исчезал и, не меняя декораций, начинал совершенно иную историю. — Хочешь, мы можем спуститься, — негромко проговорила я, положив ладонь ему на плечо. Йон встрепенулся, словно вырванный из каких-то своих собственных размышлений, и перевел на меня слегка затуманенный взгляд, в котором далеко не сразу вспыхнуло понимание того, что он услышал. — Хочешь прогуляться? — удивленно переспросил он. — Почему бы нет, — кивнула я. — Мы прожили тут уже сколько? Недели две? И до сих пор ни разу не гуляли после заката. Нужно исправлять это странное недоразумение. — Но я думал, что ты не любитель… ночных прогулок, — качнул головой альфа, все еще глядя на меня с некоторым сомнением. — Я любитель тебя, — с мягкой улыбкой пожала плечами я, обнимая его со спины и коротко прижимаясь губами к его шее. — И я хочу понять, почему ночь так манит тебя. Что в ней такого… особенного. Покажи мне мир таким, каким его видишь ты, Йон. Он хмыкнул, тоже улыбнувшись уголком губ, а потом без особых усилий поднялся на ноги вместе со мной, продев руки мне под колени. — Ночь похожа на охотничьи угодья, по которым бегают стада непуганых оленей, — произнес он, оглядывая раскинувшийся вокруг нас город. — На еще не покоренную женщину, которая так и ждет, чтобы ты коснулся самых чувствительных уголков ее тела. На сокровищницу, которую еще не нашли и не разграбили. Каждая новая ночь полна возможностей, потаенных и скрытых, и они все там, ждут того, кто ими воспользуется. — И опасностей, — добавила я, поежившись и крепче обхватив его за плечи. — Опасность меня не пугает, — мотнул головой альфа. — Она меня возбуждает. На это я ничего не ответила, лишь судорожно выдохнула и прикрыла глаза. В этом был весь Йон, такой, каким я узнала его за эти месяцы совместной жизни. Его всегда манило что-то, до чего он не мог дотянуться, что-то скрытое во мраке, что-то, чему он сам едва ли мог подобрать имя. Его манил хаос, первозданный и первобытный, дикий и непредсказуемый. Он был из тех, кто никогда бы не смог жить тихой неприметной жизнью, зарабатывая на нее на стабильной работе и каждый день возвращаясь домой к накрытому столу, благочестивой жене и пищащим от радости детенышам. При всем желании я не могла представить его в подобной обстановке, не могла поверить, что однажды что-то внутри него настолько изменится, что он согласится осесть где-то и прекратить вечно рваться в темноту, за горизонт, сквозь огни и захлебывающийся своими соками мир. Он жил движением, переменами, отсутствием предсказуемости, и лишь дорога от одного привала к другому наполняла его истинным восторгом и радостью жизни. И я, как его девушка, наверное, должна была бы приходить в ужас от всего этого, ведь оно совершенно противоречило тем установкам и ценностям, что мне навязывали с детства — семейному очагу, надежному фундаменту и стабильности. Но правда была в том, что моя стабильность заключалась не в собственном доме, крепком счете в банке, машине, собаке и детенышах. Она была в нем. Йон был моей стабильностью и моим домом, а все остальное было лишь непрочными песчаными замками, что способны были исчезнуть под внезапно набежавшей волной. Быть может, поэтому я была так счастлива с ним все эти месяцы, пусть даже у нас не было вообще ничего, кроме друг друга — ни будущего, ни плана, ни гарантий, что все будет хорошо. Дни сменяли ночи, солнце раз за разом прокатывалось по небосклону над нашими головами, а мы просто плыли сквозь время, держась за руки, глядя вперед и не ощущая земли под ногами. И, возможно, однажды всего этого перестало бы мне хватать, и я ощутила бы потребность в чем-то неизменном и твердом. Но пока этой твердой валютой неизменности была наша любовь друг к другу, и на ее фоне все остальные неурядицы и проблемы были всего лишь временными трудностями, с которыми нам вполне по силам было справиться. Йон спрыгнул с крыши, мягко приземлившись в саду, и, не дав мне времени оглядеться или слезть с его спины, зашагал в сторону калитки. Нас окатила волна теплых запахов остывающей земли, зелени и сырости — в Зеленом городе нередко шли короткие, но сильные дожди, которые помогали поддерживать цветущее буйство, переполняющее его улицы. Я ощутила, как оттопыренная разлапистая ветка мазнула по моей голой ноге, и невольно поежилась, крепче прижавшись к спине альфы. Всего на секунду, но мне вдруг представилось, что мы пробираемся сквозь ночные джунгли, полные опасностей, острозубых хищников и ядовитых змей, а потом джунгли исчезли, оказавшись заперты за мягко скрипнувшей садовой калиткой. Я сползла на асфальт, встав сперва на цыпочки, а потом совсем отпустив Йона, одернула шорты и с улыбкой, полной предвкушения, уточнила: — Ну что, куда? — А это важно? — вернул мне улыбку он и, переплетясь со мной пальцами, потянул за собой. К моему удивлению, после заката улицы Зеленого города были почти пусты, и лишь в самом центре — там, где находился местный рынок, несколько кафе и единственный на весь город ночной клуб — циркулировала небольшая толпа. Ветер нес запахи жарящегося мяса со специями и озерной воды, которые особенно отчетливо выделялись на фоне какофонии феромонов бестий, от которых у меня привычно начало тянуть в висках. Что интересно, здесь наших с Йоном сородичей было куда меньше, чем в Восточном городе. За весь день мы могли встретить всего с десяток, и каждая такая встреча была маленьким событием. Наверное, Церковь не зря била тревогу — мы действительно вырождались как раса. И если в многомиллионной столице, где мы жили все это время, это было не так заметно, то здесь, в городе поменьше, непропорциональное соотношение людей и бестий резко бросалось в глаза. — Думаешь, мы правда скоро совсем исчезнем? — негромко спросила я, когда мы свернули на менее освещенную и людную улицу, которая, кажется, вела к озеру. — Я думаю, что у всего есть свой срок и свое время. Может быть, Церковь просто этого не понимает и наше исчезновение — тоже часть общего замысла. И это не трагедия, а просто… естественный и единственно правильный ход вещей, — отозвался Йон, всматриваясь в темноту перед нами и крепко сжимая мою руку. — Это звучит как-то грустно, — не могла не признать я. — Кажется, что вместе с альфами и омегами из мира уйдет что-то важное. Что-то… магическое, если так можно сказать. — Я бросила короткий взгляд на свою левую руку и вздохнула. После того, как мы едва не разорвали нашу связь с помощью древнего ритуала, наша метка больше не принимала цельный завершенный вид, как бы ни пытались этого добиться. Порой меня это тревожило, особенно когда я размышляла о том, сохранились ли в ней ее целительные свойства. У нас больше не было возможности это проверить — и слава Зверю, конечно, — но после того, как в нашу жизнь вернулись тени прошлого в лице Стоунов, это могло в любой момент измениться. Я до сих пор не могла с уверенностью сказать, что же именно мы тогда наделали. Да, ритуал был остановлен до его завершения, но даже его части хватило для того, чтобы наши метки уменьшились в размерах — и это было только внешнее проявление того, что произошло с ними на самом деле. Мне мучительно не хватало теоретической базы, принципов понимания того, как все это работало. В своих письмах к Джен я спрашивала, не попадались ли им в библиотеке Этерия какие-нибудь фундаментальные аналитические труды об истинной связи. Не просто сборник мифов и наблюдений очевидцев, какие встречались чаще всего, но что-то более… научное, осознанное и отрефлексированное. Но подруге было нечем меня порадовать. Такие труды или в принципе не существовали, или хранились там, где рядовым священнослужителям, вроде отца Горацио, было так просто до них не добраться. Конечно, все происходящее было взаимосвязано, в этом я уже была глубоко убеждена. Бешенство, истинная связь, вырождение расы бестий, наши способности к частичной трансформации — все это были составные части одного большого целого, на которое, однако, у меня никак не получалось взглянуть со стороны. Мне не хватало каких-то больших и важных кусочков общей мозаики, без которых остальные были просто неразборчивым набором линий и форм. Иногда мне казалось, что я стою в шаге от того, чтобы все понять и открыть для себя какую-то сбивающую с ног истину, что прежде пряталась в тенях и недосказанностях, но потом это чувство пропадало без следа, и я снова оказывалась блуждающей в сумраке собственного незнания. Мы действительно вышли к озеру, и я не сразу узнала знакомые берега в темноте. Вдоль каменистого пляжа, кое-где разбавленного островками серого песка, вытянулась длинная вереница фонариков, подвешенных к натянутым между деревянными столбами проводам и мерно покачивающихся на ветру. К одному из таких столбов был привязан кем-то забытый или нарочно оставленный букет цветов, уже слегка увядший и поникший. Подойдя к нему, я растерла между пальцами рассыпающиеся в нежную пыль вялые лепестки и задумчиво проговорила: — Ты знал, что мое имя с японского переводится как «цветок»? — У меня была мысль, что это как-то связано, — кивнул Йон, тоже приблизившись и наблюдая за тем, как я перебираю увядшие цветы. — Мама в юности обожала все японское, особенно мультфильмы. Даже мечтала выучить язык и уехать туда жить, но потом встретила отца и… В общем мечта осталась мечтой. Но у нас дома всегда была куча мелочей, напоминающих об этой стране — посуда, картины, стилизованная одежда. Наши с братом имена. Его зовут Казе, это значит «ветер». В школе некоторые считали это имя странным, особенно в сочетании с фамилией. Казе Росс, как звучит, а? Но брат отлично умел… заводить друзей и находить общий язык даже с тем, кто изначально был к нему негативно настроен. Правда это до того, как он понял, что родился человеком. Потом… многое изменилось. Я уже тебе рассказывала. Я погрустнела, снова задумавшись об этом, и Йон, почувствовав мое настроение, неожиданно перевел тему: — А ты знала, что на корейском «хана» означает число «один»? — Нет, — встрепенулась я, немного удивленно улыбнувшись. — Не знала. — А «йон» переводится как «ноль», — добавил альфа, обнимая меня сзади. — Единица и ноль, альфа и омега из мира цифр, как тебе? — Воу, — выдохнула я, ощущая, как у меня от такого странного совпадения начала кружиться голова и слегка подкосились колени. — Думаешь, это… случайность? — Что вообще есть случайность, а что предназначенная определенность? — философски пожал плечами он. — Я не любитель таких заумных материй и предпочитаю работать с результатом, а не размышлять о причинах. — И все равно это… жутковато, — пробормотала я, откидываясь спиной ему на грудь и поднимая глаза к небу, мерцающее россыпью звезд. — Меня пугает мысль о том, что мы почти ничего не контролируем, так еще и не всегда отдаем себе в этом отчет. — Ценность контроля преувеличена, как по мне, — заметил альфа, наклонив голову и поцеловав мое плечо. — Я люблю спонтанность, в ней больше… жизни. А еще я думаю, что мы все равно окажемся там, где должны. И порой даже не тогда, когда будем прикладывать к этому все усилия, а когда расслабимся и отпустим ситуацию вовсе. Будем просто плыть по течению и использовать возможности, которые нам предоставляет судьба. Я не сразу поняла, о чем он говорит, но потом меня внезапно озарило: — Ты о Стоунах, верно? Ты все-таки решил воспользоваться их помощью? Обернувшись к нему, я нервно нахмурилась, ощущая, как вся романтичная возвышенность, что владела мною еще несколько секунд назад, мгновенно улетучилась. — Я много думал об этом, — подтвердил Йон без особого энтузиазма. — Прикидывал и так, и эдак. Я не хочу связываться с какими-то… ненормальными, и если бы речь не шла о Никки, я бы, наверное, не стал в это влезать и подвергать нас обоих опасности. Но, возможно, другого шанса у нас и у нее просто не будет. — Я… понимаю, — помолчав, через силу согласилась я. — И я думаю, что ты прав. Случайность или предназначенная определенность, но мы встретили этих двоих, и они могут нам помочь вернуть ее. — Как бы я хотел, чтобы все это закончилось, — покачал головой он, глядя на меня с тревогой и легкой грустью. — Чтобы рядом со мной ты не испытывала ни страха, ни боли, но… — Альфа не договорил, но я и так знала, что он имеет в виду. Йон был фаталистом особого толка. Он верил в неизбежность судьбы, но отказывался принимать то, что она может быть не такой, какой он ее себе воображал. Он считал, что они с Сэмом были связаны кровной местью, и эта связь была ничуть не менее крепкой, чем та, которую олицетворяли собой наши метки. Быть может, все эти месяцы, отчаянно убеждая себя в том, что он может оставить прошлое в прошлом, альфа просто-напросто ждал какого-то знака от Вселенной, который бы подтвердил его собственную убежденность в том, что финал у этой истории один и в нем они с Сэмом должны сойтись лицом к лицу. Я не хотела верить в то, что возможность помочь Никки была для него всего лишь удобным предлогом вернуться к своей прежней одержимости, якобы имея на это оправдание в ее лице, но… я слишком хорошо знала своего мужчину. И знала, что ему сейчас нужно от меня услышать. — Все будет хорошо, — убежденно проговорила я, сжав его руки. — Я верю в то, что все это не просто так. И я помогу тебе, чем смогу. Я с тобой до конца, что бы ни случилось. Он кивнул, вымученно, без особой охоты, и мы обнялись. Крепко зажмурившись и слушая, как поскрипывают провода с висящими на них фонариками и шумит озерный прибой, я ощущала, как внутри меня разливается прогорклая обреченность. Если бы я хоть на мгновение могла поверить, что способна разубедить его, то ни перед чем бы не остановилась. Но Йон был слишком упрям, да и как я могла сейчас убеждать его отказаться от, возможно, единственного шанса спасти Никки, пусть даже не могла избавиться от ощущения, что все это — просто предлог, пусть даже самый что ни на есть благородный? И я опять выбирала его, моего мужчину, и пропасть, в которую нам обоим предстояло рухнуть, когда ситуация снова выйдет из-под контроля — а это было неизбежно, и я могла лишь догадываться, понимает ли он это. И если да, то не к этому ли стремится, пусть даже совершенно неосознанно. — Садись ко мне на спину, — услышала я его легкий шепот. — Я хочу прокатить тебя с ветерком. Я послушно разомкнула руки и позволила ему сесть на корточки, после чего обняла со спины, привычно прижимаясь к его телу и крепко цепляясь за него. Альфа выпрямился, оторвав мои ноги от земли, а затем прыгнул в ночь. На мгновение мне показалось, что он несет нас прямо в озеро, и у меня в груди что-то испуганно сжалось, но потом линия фонарей резко мотнулась вбок, и я ощутила высокие прибрежные травы, скользящие по моим ногам. Я не знала, как хорошо Йон видит в темноте и помогает ли ему в этом частичная трансформация, а потому, когда он прыгал с одного скользкого, покрытого водорослями камня на другой, я невольно зажмуривалась, хотя темнота под моими веками едва ли была плотнее, чем та, что окружала нас, когда мы оставили позади освещенный пляж. Я ощущала, как его сердце билось под моими ладонями, такое сильное, такое дикое и свободное — и в то же время пойманное в силки навязчивых, изматывающих его идей и желаний. В такие моменты Йон представал передо мной обнаженным в самом интимном из возможных смыслов. Он был поездом, несущимся сквозь ночь на полной скорости, не способным свернуть с выбранной колеи, и я, прицепившись к нему однажды, уже выбрала разделить этот путь, чем бы он ни окончился и куда бы ни привел. Последний прыжок альфе не удался, и я ощутила, как напряглось и резко дернулось в сторону его тело, пытаясь сохранить равновесие. Меня мотнуло в сторону, и потом я, сама не зная зачем, разжала руки. Слишком много непростых мыслей о судьбе и выборе, который мы делаем вопреки или согласно ей, слишком много темноты и неясности вокруг, но более всего — слишком сильное искушение узнать, каково это, терять контроль по-настоящему. Инерцией меня швырнуло в сторону, и время словно бы на мгновение остановилось. Я ощущала ветер между пальцами и видела серебряную дорожку, прочерченную луной по поверхности озера. Видела смутную тень Йона и верхушки елей, что темной стеной росли вдоль берега. А потом внутри что-то сжалось, и гравитация вспомнила о своих прямых обязанностях, резко дернув меня вниз. От удара о холодную воду у меня перехватило дыхание, и на какую-то долю секунды я поверила, что сейчас ударюсь о прибрежные скалы и на этом все закончится. Но, не встретив на своем пути никакого сопротивления, мое тело стрелой вошло в темную толщу, а после, почти сразу, кто-то схватил меня за шиворот и резко дернул вверх. — Какого Зверя ты творишь, Хана?! Мы сидели друг напротив друга, совершенно мокрые, задыхающиеся, уже дрожащие от холода на ночном ветру. Я едва могла различить черты его лица в темноте, но мне не нужно было видеть подробности, чтобы представлять, что сейчас происходит у него в душе. — Я не знаю, — честно выдохнула я, внезапно ощутив все свое тело, до кончиков пальцев. Ему было холодно, но по моим венам тек огонь, и он же пылал в моей сдавленной груди. — Я просто… просто захотела понять, что… что ты чувствуешь. Почему пропасть так манит тебя, что ты не можешь противостоять… соблазну упасть в нее. — Что? О чем ты вообще? Маленькая омега, ты могла погибнуть, что за глупости лезут тебе в голову? — раздраженно мотнул головой он. — Я не знаю, — повторила я, до боли стиснув себя за плечи. — Но разве не в этом смысл? Разве не поэтому мы делаем… все, что мы делаем? Потому что завтра может уже не быть? — Это был не лучший способ вспомнить о ценности жизни, — коротко выдохнул Йон, постепенно успокаиваясь и расслабляясь. — Ты жутко меня напугала, ты в курсе? — Прости, — неловко улыбнулась я. — Это было спонтанно и… У меня все тело дрожит и… в голове так пусто и легко… — Ты вся промокла, Хана. Нам нужно домой. Я кивнула, не в силах подобрать слова, что описали бы пожар в моей груди и то чувство, что охватило меня за секунду до того, как я ударилась об воду. Мы ничем не управляли и ничего не контролировали, даже если нам казалось обратное. Мы могли выбрать лишь момент, когда разжать руки, и не более того. В городе ветер был слабее, но мокрая одежда все равно неприятно холодила тело, и я была невероятно рада возможности снять ее, когда мы наконец добрались до дома Дугласа. Йон тоже весь вымок, пока вылавливал меня из озера, и когда мы, переодевшись в сухое и заварив себе согревающих напитков, уселись на заправленную кровать друг напротив друга, я уже не могла взять в толк, зачем вообще устроила это полуночное купание. В тот самый момент это казалось необходимым, но сейчас я уже не могла вспомнить почему. — Когда, ты думаешь, нам нужно возвращаться? — спросила я, осторожно отпивая горячий чай, пахнущий медом и мятой. — Не думаю, что стоит откладывать, раз мы уже все решили. Отец в порядке, так что мы ему тут не жизненно необходимы. Да и потом… любой отпуск рано или поздно заканчивается, верно? — Верно, — подтвердила я. — У нас много дел, и я… соскучилась по остальным. — Да, — коротко подтвердил он, отведя взгляд. В метке едва ощутимо кольнуло, и я привычно накрыла ее ладонью. Думаю, мы с Йоном оба почувствовали напряжение, повисшее в воздухе. Почти полгода нам удавалось сохранять иллюзию того, что все самое страшное осталось позади и что мы оба сознательно провели черту между тем, что было, и тем, что еще только должно было произойти. Но теперь эта иллюзия истрепалась и просвечивала, словно старый баннер на фасаде недостроенного дома, скрывающий неприглядную разруху. Ничего еще не кончено, наши враги живы и, возможно, лелеют планы взять реванш. И, как бы я ни хотела взвалить ответственность за все это на плечи одного Йона, мы оба были в этом замешаны и нам вместе предстояло решать накопившиеся проблемы. Остаток ночи прошел скомканно. У меня даже появилось ощущение, что мы избегаем смотреть друг на друга, словно не желая снова возвращаться к разговору о том, что нас ждало дома. Утром Йон встал раньше меня, и, когда я проснулась, его уже не было. Постель все еще хранила его запах, но была холодной и пустой, и за окном стянулись тучи. А когда я спустилась на кухню, то поняла, что дома и вовсе никого нет — как стало ясно из записки на столе, мужчины уехали на рынок за краской. Приготовив себе одинокий завтрак, я быстро его съела, почти не чувствуя вкуса, а потом обнаружила себя сидящей на веранде как раз за тем столом, на котором Йон и Дуглас соревновались в борьбе на руках в день нашего приезда. У меня никак не получалось собрать себя в кучу и вернуться на твердую землю. Мое сознание напоминало мне самой воздушный шарик, привязанный за ниточку к телу, но так и рвущийся куда-то в небо. Я даже не сразу осознала, что черный продолговатый предмет, который я задевала локтем, это трубка домашнего телефона. Кто, казалось бы, вообще в наши дни пользовался домашним телефоном? Хотя, когда я уезжала из родного города, у мамы с братом все еще такой стоял. И вдруг, поддавшись порыву, я взяла черную трубку, набрала притаившийся в недрах памяти короткий номер и прижала ее к уху, вслушиваясь в серию далеких гудков. — Алло? — раздался на том конце провода недовольный заспанный голос. — Алло. Казе, это ты? Ответом мне было опешившее молчание, длившееся несколько секунд, и затем в равной мере удивленное и раздраженное: — Хана? Зачем ты звонишь в такую рань? — Прости, совсем забыла о разнице во времени, — пробормотала я, с досадой на саму себя закусив губу. — Я просто… много думала о тебе в последние дни и… Как ты, брат? Я услышала шорох, как будто он устраивался поудобнее. Казе всегда предпочитал разговаривать по телефону сидя, нахохлившись, словно в огромном уютном гнезде. Я почему-то очень легко могла вообразить его себе сейчас, пойманного светом старенького торшера, что стоял возле его кровати, закутанного в одеяло по самый подбородок. Брат замерзал даже в жару, в то время как мне постоянно было жарко. В детстве мы жутко ссорились из-за того, закрыть ли форточку в нашей комнате на ночь или оставить открытой. — Я был в порядке, пока кое-кто не решил вторгнуться в мое личное пространство, — отозвался он наконец. — Что за дела, Хана? Что-то случилось что ли? — Много чего случилось на самом деле, — помолчав, ответила я. — И это так странно. Моя жизнь пошла кувырком и… столько всего произошло, а у меня даже не возникло мысли позвонить вам. Я могла бы вовсе… исчезнуть, а вы бы даже не узнали, потому что некому было бы вам сообщить об этом. Как так вышло вообще? — Ты решила позвонить мне с утра пораньше, чтобы вынести мозг этим бредом? — перебил меня Казе. — Это что, какая-то шутка что ли? — Почему ты просто не можешь меня выслушать? — тихо спросила я. — Столько лет прошло. Почему каждый наш разговор обязан превращаться в обмен взаимными нападками? Казе, я правда много думала о тебе. О прошлом. О том, как все было до того, как мы… перестали общаться. — Я не любитель ворошить прошлое, — сухо произнес голос брата на том конце провода. — У меня и без твоих… внезапных душеизлияний проблем хватает. — Как мама? — не стала дальше развивать эту тему я. — Ты все еще живешь с ней, получается? — Мама в норме. Недавно переболела одной неприятной штукой, но уже все в порядке. Ты бы знала, если бы тебе не было плевать, разве не так? Не притворяйся, что тебе есть до нас дело, Хана. С тех пор, как ты уехала, мы для тебя перестали существовать. Я один тут со всем справляюсь. Помогаю маме, содержу дом, решаю… проблемы. Ты не можешь вот так сваливаться, как снег на голову, и ждать, что я буду рад тебя слышать. Я не знаю, что тебе вдруг в голову ударило, но только со мной эти штуки не пройдут. Я слушала его и пыталась вспомнить лицо того мальчишки, что, пылая восторгом и вдохновением, рассказывал мне о том, как станет знаменитым археологом и как его имя прогремит на весь мир, когда он найдет один из легендарных затерянных городов. Существовал ли он вообще или все это время жил только у меня в голове? Неужели одно лишь событие в его жизни — осознание себя человеком, а не бестией — способно было так его изменить, лишив всякой радости и превратив в озлобленного и вечно уставшего старика в его неполные тридцать лет? И хотя я изо всех сил старалась себя в этом разубедить, но не было ли в том и моей вины? — Передавай ей привет, — негромко проговорила я. — Скажи, что она не виновата в том, что с нами произошло. И что мне жаль, что отец не любил ее так, как она его. — Да ради Зверя, что за бред с утра пораньше! Я иду спать, — раздраженно выдохнул Казе и повесил трубку, оставив меня в наполненной шелестом листвы и птичьими трелями садовой тишине. Я отложила трубку, глубоко вздохнула и, обняв колени, уткнулась в них лбом. Возможно, существовал еще способ все исправить, но я просто не видела в этом смысла. Брат, кажется, так и не смог меня простить за то, что я «отняла его судьбу». Видимо, ему просто нужен был кто-то, кого можно было во всем винить и на ком отыгрываться за то, что его жизнь не сложилась. И если таков был его выбор, стоило ли мне прикладывать хотя бы малейшие усилия для того, чтобы это изменить? Я сама не знала, зачем позвонила ему. Мне почему-то вдруг показалось, что после вчерашней странной ночи, наполненной внезапными откровениями и важными решениями, что-то должно измениться. Что в том, что я так много вспоминала о брате в последнее время, был какой-то смысл, какое-то… скрытое послание от Вселенной, говорящее о том, что нам еще не поздно перебросить друг другу мост с разных сторон пропасти. Но, видимо, я ошиблась. Иногда совпадения бывают случайны и бессмысленны, и это тоже стоит иметь в виду. Привлеченная звуком открывшейся калитки, я подняла голову и увидела двух альф, груженных пакетами из строительного магазина. Они о чем-то увлеченно спорили, пока шли по ведущей к дому дорожке, и несмотря на большую разницу в возрасте, сейчас казались ровесниками. Оба стройные, с широко расправленными плечами, полными энтузиазма и горячки дискуссии лицами, улыбающиеся и полные жизни. Глядя на Дугласа, я почти готова была понять, почему для Йона мой возраст не был такой уж большой проблемой. И хотя я все еще не была готова принять это на бессознательном уровне, умом я уже начала понимать, что молодость, как и старость, жила не в лице, теле или упругой коже, а в чем-то совсем другом, что трудно было уловить и описать словами. В жестах, интонациях, манере себя держать и общаться с другими. В мировоззрении и легкости характера, в ясном блеске глаз, живости и гибкости ума и в способности не воспринимать самого себя уж слишком всерьез. Я теперь понимала, почему, пережив настоящий кошмар в своем детстве, Йон вырос таким, каким я его узнала и полюбила. Он унаследовал волю и взгляд на мир у своего отца, и это помогло ему если не полностью залечить, то хотя бы обезболить и обеззаразить раны, оставленные матерью. Я встретила их на крыльце, переполненная странной мешаниной чувств, а потом без приветствия крепко обняла своего альфу. — И тебе привет, — немного удивленно, но довольно улыбнулся он, поставив пакеты и тоже обхватив меня руками. — Давно проснулась? — Нет, не очень. Проголодались? Могу сделать вам пару бутербродов. — Я бы с удовольствием… — начал было Йон, но отец решительно его перебил: — Ну уж нет. Сегодня ваш последний день в моем доме, и я сам хочу как следует позаботиться о своих гостях. Вы оба пригодитесь мне на кухне, но чуть позже. Я что-нибудь соображу для нас с Йоном, а вы пока можете провести время на свежем воздухе. — Он выразительно покосился на банки с краской, и его сын добродушно усмехнулся: — Хочешь свесить на нас самую неприятную работенку? — Напротив, я, как могу, забочусь о вашей физической форме, — ничуть не смутился тот. — В этом вашем Восточном городе одни каменные коробки, ни зелени, ни неба. А воздух, чувствуете, какой здесь воздух? Дышите про запас, молодежь, такого больше нигде нет! — …Так что он там говорил про воздух? — уточнила я полчаса спустя, когда мы, переодевшись в рабочую форму, открыли банки с краской, и оба одновременно отпрянули назад. — Уже который день с ней работаю и никак не привыкну, — поморщился Йон, поплотнее устраивая блокирующую запахи маску на своем лице. — Мне кажется, уже давно пора на законодательном уровне освободить бестий от работы с сильно пахнущими материалами. Почти уверен, что папа просто решил сэкономить на рабочих. — А, может, он пригласил тебя в гости именно сейчас не просто так, — выразительно двинула бровями я. — Учитывая, что половину он покрасил сам, я могу только аплодировать стоя его выдержке. Мой альфа слегка помрачнел, словно в самом деле допустив возможность того, что вся эта поездка была изначально задумана его отцом только для того, чтобы разобраться с опостылевшим ремонтом, и я, чтобы отвлечь его, макнула кисточку в краску и затем нарисовала на подготовленной к покраске стене дома большое размашистое сердечко. — Как тебе? — широко улыбнулась я. — Это что-то из минимализма и постмодерна? — нарочито задумчиво уточнил он, наклонив голову набок, чтобы изучить мой рисунок. — Не притворяйся, что разбираешься в искусстве! — прыснула я, ткнув его локтем в бок. — Хотя… я вообще-то тоже не особо в нем разбираюсь. — Значит, нам нужно создать собственный стиль, — уверенно произнес альфа, а потом поднял банку с краской и с размаху выплеснул ее на стену. Я взвизгнула от неожиданности и отпрыгнула в сторону от брызнувших во все стороны белых капель, а потом покатилась со смеху, видя, с каким скепсисом Йон оглядывает свои безнадежно испорченные штаны. — Было бы здорово, если бы они были разноцветные, — признала я, оглядывая выстроенные пирамидкой однотипные банки краски. — Можно было бы разрисовать тут все, как душе угодно. Была бы память и для Дугласа, и для нас. — Какие бы цвета ты выбрала? — деловито уточнил Йон, принимаясь размазывать свою огромную кляксу на стене, чтобы придать ей хоть сколько-нибудь пристойный вид. — Черный для тебя и оранжевый для меня. Зеленый для Дугласа. Фиолетовый для Ории, голубой для Медвежонка, бронзово-золотой для Джен, белый для отца Горацио. Я бы нарисовала цветы, похожие на облака, и облака, растущие на деревьях. Летающих китов и толстых единорогов. Небесный поезд, полный огней и детских снов, что причаливает к огромным, парящим высоко в воздухе платформам, и плывет, плывет сквозь время. — И куда он едет? — спросил мой альфа, глядя на меня очень внимательно — так, словно мой ответ по каким-то причинам был невероятно для него важен. — Туда, где у всех все хорошо, — с немного грустным вздохом пожала плечами я. — В будущее. — Значит, нам стоит успеть взять на него билеты, — подняв брови, развел руками он, и я, поймав его взгляд, не смогла сдержать улыбки и кивнула. На вечер Дуглас действительно закатил настоящий пир. Мы с Йоном принимали самое деятельное участие в готовке почти каждого блюда, и я потом даже пожалела, что не записывала рецепт прямо по ходу действия. Там был наваристый суп с креветками и сыром, мясо с грибами и овощами, зажаренное на гриле, и совершенно потрясающий домашний чизкейк, который мой альфа почти целиком затолкал в себя, так что я едва успела ощутить его тающий вкус на языке. Мужчины открыли бутылку старого вина, что хранилось у Дугласа в подполе, и, хотя я не особо любила красное, даже меня покорил его вкус. — Я бы хотела, чтобы это никогда не заканчивалось, — со вздохом признала я, в этот раз не оставив на своей тарелке ни крошки. — Хорошие времена тем слаще, чем реже случаются, — пожал плечами Дуглас, улыбнувшись мне. — Сохрани этот вечер в памяти, Хана, и возвращайся к нему, когда станет особенно плохо. — А это идея, — вдруг оживился Йон. — Подождите-ка минутку. Он ненадолго вышел из-за стола и скоро вернулся, вооруженный своим старым фотоаппаратом. — Там еще осталась пленка? — искренне удивилась я. — Как раз пара кадров, — кивнул он. — Садитесь поближе, я хочу заснять нас всех. Я обняла старшего альфу с одной стороны, и его сын, настроив задержку на фотоаппарате, присоединился к нам с другой. Он обнял меня за талию, другую руку положив Дугласу на плечо, и мы замерли на пару секунд, пока щелчок камеры не оповестил нас о том, что снимок сделан. — Распечатаем и поставим дома, — решил Йон. — А, вот и пленка кончилась, кстати. — Как… символично, — не смогла не признать я. Поскольку этот вечер был последним, мы не торопились подниматься к себе, и после ужина все вместе перебрались в гостиную, где старший альфа привычно включил небольшой телевизор, чтобы посмотреть вечерний выпуск новостей, а я уселась на диван обниматься с Сахаром. Кот моего душевного порыва не оценил, но вырываться не стал, просто пару раз недовольно мявкнул и устроился поудобнее, прикрыв зеленые глаза. В новостях не было ничего особо интересного. Рассказывали об извержении вулкана где-то на другом конце света, о неудачном запуске очередного космического шаттла, о встрече глав двух больших государств, которые, видимо, считали себя вправе решать судьбы мира, хотя знали об этом мире едва ли больше, чем позволяли стены их помпезных кабинетов. В конце выпуска был небольшой блок новостей культуры и религии, и вот он как раз мгновенно привлек наше внимание. — Кардинал Боро выступил с большой речью на открытии нового собора в Восточном городе, — хорошо поставленным и практически лишенным эмоций голосом сообщил диктор. — Он говорил о необходимости всем нам — и бестиям, и людям — сплотиться перед вызовами нового времени. Только вместе мы сможем найти ответы на вопросы, которые стоят перед нами, и нам важно помнить о том, что все мы — одна семья, ведущая род от одного предка. Подробности в сюжете у моего коллеги. Телевизионная студия на экране сменилась на вид Площади Фонтанов, посреди которой была установлена небольшая импровизированная сцена. На ней за кафедрой, оснащенной микрофоном, стоял высокий мужчина в белом, обращая свою речь к собравшейся вокруг толпе и иногда многозначительно воздевая руки к небу. Я почти уверена, что видела его и раньше, просто не обращала внимания на его сан и место в общей иерархии верхушки Восточного города. Высокий, широкоплечий, как и большинство альф, он, однако, больше напоминал хищную птицу, нежели зверя. Сухое лицо, крупный нос с горбинкой, глубоко посаженные темные глаза, которые, казалось, следили за всеми и каждым, кто стоял перед ним. Его помпезное одеяние с широким воротом было оторочено золотом в отличие от чисто белой рясы рядовых священников, и во всем его облике проступало чувство глубокого достоинства и уверенности в себе. Он был в своей стихии, он принимал восторги и ликование толпы, пусть даже формально они собрались там совсем не для этого. — Значит, вот он какой, — медленно проговорила я, уже представляя себе, как сложно будет договориться о чем-то с подобной личностью. Он производил впечатление того, кто всегда «знает лучше». И о чем бы ты его ни попросил, что бы ни попытался доказать, он не услышит тебя, если твое мнение не будет совпадать с его собственным. — Вот как вы сможете с ним встретиться! — щелкнул пальцами Дуглас. — Да, как я раньше не подумал! — О чем? — не понял Йон, тоже жадно вглядывавшийся в экран. — Кардинал Боро иногда покидает свою резиденцию для того, чтобы принять участие в подобных публичных мероприятиях. Нужно просто дождаться следующего такого события. В дороге его обычно окружают братья… в смысле священники более низкого ранга, и я точно знаю некоторых из них, кто не откажется помочь вам. Так вам будет встретиться намного проще, это не потребует прохождения множества бюрократических препонов и формальностей. И займет куда меньше времени. Да, так и сделаем! — Вдохновленный своей идеей, Дуглас стукнул кулаком по столу, и я от неожиданности даже вздрогнула, а вот Сахар на моих коленях и ухом не повел, словно давно привык к подобным эксцессам. — В целом… звучит разумно, — подумав, кивнул мой альфа. — Если твои друзья проведут нас к нему… за кулисы или куда-то в такое место, это значительно упростит нам жизнь. И уменьшит вероятность того, что тот безумный фанатик со своими прихвостнями каким-то образом узнает обо всем прежде, чем мы сможем сделать то, что собирались. Они принялись горячо обсуждать этот вариант, вслух размышляя о разных деталях и нюансах, а я снова устремила взгляд на экран телевизора. Прежде, чем сюжет об открытии собора закончился, я успела поймать еще несколько крупных планов лица кардинала. Я могла только догадываться, каких трудов нам будет стоить убедить его, но твердо знала, что ни за что не отступлюсь. Полгода назад я бы пришла в ужас от одной только мысли, что мне нужно будет поговорить с кем-то настолько высокопоставленным, знаменитым и могущественным. А сейчас я видела в нем просто еще одного мужчину, наделенного властью. Такие, как он или Сэм, или Джером Стоун, почему-то были убеждены, что весь мир и все окружающие обязаны играть по их правилам только потому, что они отхватили себе кусочек общего пирога и заняли теплое местечко под солнцем. Они привыкли управлять другими и решать за них и в какой-то момент пришли к выводу, что одно это делает их выше, лучше и достойнее прочих. Чужие жизни и, что даже важнее, чужие смерти танцевали у них на кончиках пальцев, и, ослепленные этой мнимой властью, они начинали забывать о том, что сами так же смертны, уязвимы и несовершенны, как любой из нас. Быть может, мы сами создавали чудовищ, превращаясь в зеркало, которое отражало только самые лучшие их стороны и безропотно проглатывало и скрывало все изъяны. И тот, кто каждый день видел в своем зеркале идеал, в какой-то момент неизбежно обречен был поверить, что в самом деле им является. — С кем ты говорила по телефону утром? — Что? — Я отвлеклась, замерев с подушкой в руках. Нашу небольшую, наполовину заставленную старым барахлом спальню освещал только тусклый торшер — уют, к которому я привыкла за время жизни на чердаке Дома, где верхний свет давно не работал. — Когда мы подходили к дому, я через забор увидел тебя с трубкой в руках, — пояснил альфа, стягивая футболку через голову и встряхивая растрепавшимися черными волосами. — Стало интересно, кому ты звонила. — Брату, — пожала плечами я, не особо горя желанием вспоминать тот несуразный разговор. — Мне вдруг показалось, что после всего, что вчера было, я должна ему позвонить и что… Не знаю, глупо вышло. У них еще и времени было меньше, я его разбудила, кажется. — Ты говорила, вы рассорились после того, как он понял, что родился человеком, — припомнил Йон, усаживаясь на кровать. — Думаешь, я правда могла… перетянуть на себя эссенцию Великого Зверя и отобрать его будущее? — не очень уверенно уточнила я, тоже переодевшись ко сну и после нырнув в прохладную уютную постель к своему альфе под бок. — Думаю, что многие склонны винить в своих неудачах кого угодно, кроме себя. Это всегда проще. Виновата сестра, мать, общество, школа, религия. А я — просто жертва обстоятельств, — серьезно отозвался он, обняв меня за плечи и привычно зарывшись носом в мои волосы. — Но и винить во всем только себя тоже неправильно, — рассудительно проговорила я. — Не нужно вообще никого винить, наверное, — пожал плечами Йон. — Просто… играть теми картами, что тебе раздали на руки. Остальное — обвинения, сожаления, беспочвенные иллюзии и мечты — просто трата драгоценного времени, которого у нас и так нет. — Если бы от всего этого было так просто избавиться, общество давно бы стало совершенным, — вздохнула я, прикрыв глаза и рисуя пальцем узоры на его крепкой груди. — У меня есть мое совершенное общество — ты, маленькая омега. И мне этого вполне хватает, чтобы считать весь наш мир со всеми его косяками, глупостью и несправедливостью… не таким уж пропащим. — Его голос стал низким и бархатистым, похожим на урчание, и я невольно закусила губу, силясь подавить зарождающийся внутри ответный импульс. — Да, наверное, стоит дать ему еще один шанс, — выдохнула я, прижимаясь к Йону крепче и гоня прочь все тоскливые и тревожные мысли. Все это ждало нас завтра, за последним поворотом железнодорожных путей, ведущих домой. А сегодня у нас была эта ночь, вся, без конца и края, и я собиралась выпить ее без остатка.