Без сожалений

Я сидел перед чистым полотном второй час. Спинка кресла уже начала больно въедаться в позвоночник, заставляя меня время от времени разминаться, а ноги в согнутом положении постоянно затекали, но я каждый раз притягивал их к груди вновь и вновь. Чжун Ли даже позволил мне остаться сегодня дома, чтобы я мог хотя бы начать рисовать плакат, на который у меня была лишь одна несчастная неделя, но время шло, а холст так и оставался чистым. Не помогали даже зарисовки Итэра, которые я сделал в школе. Они лишь лежали рядом на столе, одиноко подрагивая из-за ветра из распахнутого настежь окна. Чжун Ли бы ругался, если бы увидел. Хотя на дворе уже май. — Не получается плакат? Ху Тао ответила на видеозвонок почти что моментально. Её занятия в школе уже как час должны были окончиться, если я правильно высчитал разницу в часовых поясах с Пекином, и сейчас она обедала. Я пригляделся, внимательно утыкаясь взглядом в дисплей айпада: опять она жевала какой-то несчастный йогурт с вишней. Если Нин Гуан это увидит, то надаёт ей по шее. Я выдохнул, откидываясь обратно на спинку кресла и отбрасывая кисточку на мольберт. По крайней мере, она была полностью права: я не справлялся с плакатом и как это исправить не имел ни малейшего понятия. «Ага.» После прокола языка прошёл лишь один день, и разговаривать я по-прежнему не мог, поэтому просто писал в чат при звонке. Когда я вернулся домой с опухшим языком и железной холодной штангой, проходящей сквозь него, Чжун Ли молча посмотрел на это, вышел на балкон и прикурил. Не потому, что он был мной разочарован, а потому что просто периодически так расслаблялся. Некоторые люди на его месте пьют виски или скотч, поэтому курение табака было меньшее из зол. Он поспрашивал меня про какую-то ерунду по типу больно ли мне было, быстро ли сделали прокол и сильно ли штанга бьётся о зубы. Я покивал или помотал головой, и Чжун Ли отправил меня в свою комнату, возвращаясь за работу. Ху Тао задумалась, бросая ложку в стеклянную ёмкость с йогуртом. — Не хочешь позвать к себе Итэра? Может быть, он поможет, — она улыбнулась, пододвигаясь к монитору чуть ближе. — Я могу написать ему сама, если хочешь. Мы хорошо общаемся. На кончиках пальцев неприятно кольнуло: «Вы общаетесь?» — А что? Ты против? — сестра засмеялась и сунула в рот ложку с йогуртом. — Хочешь узнать, что он думает о тебе? «Мне плевать», — соврал я. «Зачем звать Итэра, если я не могу разговаривать? Да и не думаю, что он оценит пирсинг. Уверен, ему такое не нравится.» — Зато с ним прикольнее целоваться. «Он не для этого придёт.» — Но ты бы с ним поцеловался, Сяо? — Ху Тао придвинулась почти вплотную к монитору и лукаво усмехнулась, ловя мою мимолётную задержку: — Ага, так и знала, что да. «Нет.» — Ты медленно отвечал, значит да. «Я формулировал мысли.» — Врушка. «Нет.» — Смотри, — Ху Тао поставила на стол большую красную кожаную сумку и пошарила внутри неё рукой, доставая сотовый телефон. Я выжидающе наблюдал за тем, что она делала, отмечая в голове, что она снова сменила чехол с блэкпинк на каких-то корейских парней. Ногти она тоже перекрасила или… я прищурился: нарастила, покрасила в ярко-оранжевый и сейчас клацала ими по дисплею телефона. «Что ты делаешь, Тао?» Я видел, как глаза Ху Тао скользнули к чату, пробежались по тексту моего сообщения и вновь вернулись к своему телефону. Я беззащитно помахал руками перед камерой и тихим хриплым голосом позвал её, но она не откликнулась, только продолжала самодовольно улыбаться и игнорировать меня. Я потянулся к мольберту, схватил пальцами тонкую кисточку с беличьей шерстью и кинул в айпад. Сестра вздрогнула от звонкого стука и засмеялась. Бесит. — Я писала Итэру, вот, — на мой телефон пришло сообщение от неё, и я поспешил открыть и проглядеть скриншот.

Привет, милашка, ты прямо сейчас занят? 14:57

Я нахмурился и рассерженно выдохнул. Милашка, блять? Сявушкино солнышко: Привет, Ху Тао! Что-то случилось? Что-то с Сяо? 14:57 «Ты заставляешь его беспокоиться.» — я отложил телефон и написал Ху Тао в чат, стараясь избегать её раздражающей сейчас довольной ухмылки и тихого постукивания ногтей о лакированную поверхность белого стола. — «И почему ты так странно его записала?». Сестра прочитала, судя по взгляду вниз, но ответа не дала, продолжила молчать, вынуждая меня взять телефон обратно в руки.

Не беспокойся, всё хорошо, булочка! Просто Сяо нужна небольшая помощь, он без тебя не справится. Можешь приехать к нему, он стесняется просить тебя сам. 14:57

Сявушкино солнышко: Да, КОНЕЧНО! 14:58 Сявушкино солнышко: Я выхожу!!!!!!! 14:58 Я отложил сотовый на край стола и взглянул на Ху Тао, подтягиваясь к небольшой белой клавиатуре. «Ты думаешь, что я не справлюсь?». Я подпёр кулачком щёку и тут же болезненно поморщился, отстраняясь и вздыхая. Иногда боль и неприятное тянущее чувство появлялись даже тогда, когда я просто касался челюсти или щёк. Знал же, что не надо было ничего себе прокалывать, помнил же, что на мне плохо заживают проколы… и ожоги. Я машинально потрогал проколотый индастриал, который постоянно прикрывал длинными крашеными волосами, потому что он был неаккуратный и кривой, но этот прокол был делом рук Сэ Зая, поэтому я просто не мог снять серёжку и позволить ему зажить. — Язык сильно болит? — наконец спросила Ху Тао, в миллионный раз игнорируя мои вопросы. Я кивнул и приоткрыл рот, «хвастаясь» сестре своим опухшим, но уже более-менее приличным языком с длинной железной штангой. Когда опухлость спадёт, нужно будет взять что-то поменьше, но ближайшие дни мне об этом беспокоиться не стоило. — Думаю, ты правда сам не справился бы с портретом, — Ху Тао снова пошарила в сумке, достала какие-то цветные конфетки в пластиковой упаковке, которые издалека напоминали моти или рахат-лукум в сахарной пудре, и съела одну. — Ты можешь использовать себя и его, чтобы показать контраст. Разве ты не считаешь, что вы очень разные? Я поклацал по клавиатуре. «Считаю.» — Ну вот, — Ху Тао прожевала ещё одну, жёлтенькую, чертовски похожую на дольку спелого большого лимона, а потом взяла другую, тёмно-фиолетовую, вероятно, на вкус черничную или ежевичную, повертела в руках, разглядывая жидкую начинку, и положила обратно в упаковку, отодвигая на край стола баночку. Сестра вздохнула, оглядела меня так, словно я был побитой и обкусанной дворовой шавкой, и подпёрла руками голову. «Что?» — Смотрю на тебя и понимаю Итэра. Я изогнул в непонимании бровь. «В каком смысле?» Ху Тао ничего не ответила, просто помахала мне ладошкой и посмотрела на наручные часы: — У меня репетитор по японскому. Будь храбрым и не тупи, братец, я тебя люблю! — она подалась вперёд, чмокнула камеру и отключилась. Я просто прошептал губами «я тебя тоже» и щёлкнул кнопку на айпаде сбоку, выключая его. Я посмотрел на часы. Уже почти десять минут четвёртого, Итэру идти до моего дома всего ничего, а если он едет на автобусе, то вообще пару минут, неужели он не собирался предупредить меня о том, что придёт? Я сел на кресле ровнее, вытягивая тонкие ноги в домашних чёрных штанах вперёд. Он задерживался. И я не только о его приходе. Я взял в руки телефон.

Ты в порядке? Ты где? Если что-то случилось, я приду, Итэр. Я могу тебя встретить? 15:13

Итэр: Сяо?.. 15:13 Итэр: Что-то случилось?.. Я был на репетиции выпускного танца в школе, ты звонил? 15:14 Итэр: Прости, пожалуйста, что я могу сделать? 15:14 Я оторву Ху Тао руки с её фотошопом.

Прости, кажется Ху Тао плохо пошутила надо мной, она сказала, что позвала тебя ко мне, чтобы мы вместе сделали референсы для плаката на выпускной. Забудь. Я поговорю с ней. 15:15

Я уже собирался отложить телефон в сторону, как он моментально завибрировал. Итэр: СТОЙ! 15:15 Итэр: ПОДОЖДИ, Я БЕГУ, Я НА СОСЕДНЕЙ УЛИЦЕ! 15:15 Что?.. Итэр: Я хочу тебе помочь, не ругай Ху Тао, она милая... 15:17

Не зови её милой. 15:17

Итэр: Почему? Ты её ревнуешь? 15:18 Не её.

Иди быстрее. 15:18

Итэр: Я почти подошёл! 15:18 По крайней мере, ревность к сестре я мог отличить от ревности к другому человеку. Я откинулся назад на спинку дивана и выдохнул, а после резко подскочил, хватая в руки телефон и быстро пролистывая наш недавний диалог с Итэром. Я ведь не написал, что не её?! Я проверил каждое смс, перечитав его по несколько раз, и выдохнул: просто подумал. Я скользнул пальцами в волосы, расчёсывая их пятернёй, и задумался, действительно ли во мне кольнула ревность, когда я прочитал, что Итэр назвал Ху Тао милой? Глупости какие-то. Прекрати, Сяо, дурачишься? Не смешно ни черта. Дурачишься? Я вздрогнул, приобнимая себя за плечи и утыкаясь носом в колени. Оставь ты меня уже в покое. Сколько прошло дней с тех пор, как ты меня оставил? Несколько сотен. Я даже твою годовщину смерти уже пережил, а ты продолжаешь напоминать мне о себе посредством воспоминаний? И тебе не стыдно? Прекрати это делать, я не настолько сильно травмирован жизнью с прошлым опекуном, да, это лишь твоя заслуга, но твоё самоубийство сделало мне ничуть больнее. Пожалуйста, перестань, впервые за эти два года мне кто-то становится дорогим. Ты заставляешь меня думать о тебе. Вспоминать каждый день и каждую ночь о тебе, каким ты был и как ты умер, вспоминать мои действия и то, что я так и не смог тебе помочь. Ты заставляешь меня сожалеть о своём выборе и своей жизни каждый день, Сэ Зай. Ты не ласточка, ты блядский собственник, оставь меня уже в покое, я не собираюсь следовать за тобой. Я знаю, ты знаешь, что ты был моим лучшим другом, есть и всегда будешь, но между тобой и нами с Итэром есть большая разница. Ты мёртв, мы же живы. Мы трогаем зелёную траву, слушаем музыку, смеёмся и дышим грязным городским воздухом. Ты же трогаешь вакуум и молчишь. Всегда. Так замолчи же и в моей голове. Я не позволю тебе вновь всё испортить. Я больше не хочу быть один. — Сообщение от абонента «Итэр», — я вздрогнул, когда пришло голосовое оповещение. — Сяо, открой мне дверь, пожалуйста. Очень пить хочется. Я оторвал голову от острых коленок. Блять. Выгляжу как кусок дерьма: голова хоть и мытая, но не расчёсанная и не уложенная, я прошёлся пальцами по волосам, приглаживая их, но не особо успешно, поэтому после двух раз я сдался, поправил домашние штаны и серую футболку с какой-то английской надписью большими тонкими буквами на груди и поднялся с кресла, потягиваясь. Сколько я так сидел? Минут пять? Взглянул на часы: пятнадцать, ладно. Я захватил со стола бутылку с апельсиновым соком, который успел отпить только раз, и большой, наполовину исписанный старыми набросками блокнот с карандашом с твёрдым грифелем, а затем вышел к двери. — Прости, что заставил тебя ждать, — извинился Итэр, как только я пропустил его внутрь квартиры. Он уже был совершенно налегке, даже не надевал толстовок на молнии, ограничивался лишь белой тонкой рубашкой и кремовым джемпером поверх. Даже классические бежевые штаны выглядели на нем слишком тонкими. Итэр стянул белые кеды с ног, неаккуратно отбросил в сторону и посмотрел на меня. Я поспешно начеркал иероглифы и, опомнившись, хотел уже написать на английском, но Итэр улыбнулся и вырвал из рук листки: — Всё нормально, я не настолько тупой, чтобы не понять, что ты пишешь, — Итэр уткнулся взглядом в надпись, несколько секунд молчал, а затем нахмурился, поднимая на меня глаза: — Горло болит? Ты полоскал его? Я кивнул. Не хватало мне ещё, чтобы он сейчас разнервничался или заставил полоскать горло. Мне определённо нельзя это делать с опухшим языком и свежим проколом. Итэр вздохнул, протянул блокнот мне обратно в руки и замер. Его взгляд аккуратно скользнул по моему лицу сверху-вниз, останавливаясь на кончике носа, губах и подбородке. Чужие щёки приобрели слегка розоватый оттенок, он выдохнул через рот и чуть подался вперёд ко мне, прикрывая глаза. Я опустил взгляд вниз, наблюдая, как он двумя пальчиками потирал прядь моих волос, которая испачкалась в золотистой краске. Итэр повёл плечами и отошёл на шаг, а я наконец-таки всучил ему апельсиновый сок, который он с удовольствием принял. — Тебе нужно помочь с плакатом, верно? — Итэр щёлкнул крышечкой бутылки с соком, мило заглянул внутрь, проверяя, как много сока внутри, и отпил, морщась. Я любил ледяной и с мякотью. Итэр замахнулся и легонько коснулся моего плеча: — Ты с ума сошёл? Пьёшь такое ледяное, когда горло болит?! Ты дурачок, ясно? Я кивнул, перехватил его руку, когда он хотел снова шлёпнуть меня по руке, и крепко сжал, но не настолько, чтобы ему было больно. Итэр взглянул на меня снизу-вверх, аккуратно провёл тёплыми подушечками пальцев по моим, и я почувствовал небольшие неглубокие царапины на фалангах пальцев. Итэр дёрнул руку на себя, заставляя меня шагнуть к нему ближе. Итэр быстро посмотрел вниз, а я только заметил небольшую оранжевую линию на его щеке, явно оставленную маркером. Чтобы лишний раз не писать в блокнот, я просто поднял свободную руку и большим пальцем коснулся чужой щеки, пытаясь оттереть фломастер. Итэр резко напрягся и чересчур сильно сжал мою ладонь, но я, конечно же, просто промолчал. Я не против, пусть сжимает настолько, насколько потребуется. Я буду терпеть. — Скарамучча, — ответил на мой безмолвный вопрос Итэр и чуть двинул головой в сторону моих пальцев, прижимаясь чуть сильнее. — Он сегодня постоянно доставал меня. Итэр посмотрел на меня, а я на него. Маркера на щеке почти не осталось, и я кивнул, прося Итэра продолжать. Я прикусил губу, заглядывая за чужую пшеничную макушку и хмурясь: какое дело Скарамучче было до Итэра, если не ошибаюсь, он первый в списке, кто не хотел бы иметь хоть что-то общее с «сахарком», как он иногда называл Итэра. Какое приторное прозвище, мог бы придумать хоть что-то оригинальное. Я провёл большим пальцем по итэровской щеке и машинально зачесал его волосы за ушко. Итэр отставил сок на стол, шумно выдохнул и прошептал: — Не делай так… Я опустил на него взгляд, отдёргивая руку от чужого уха. Мне нельзя трогать его уши?.. — Я имел в виду… — Итэр испуганно шагнул ко мне навстречу. — Ты не чувствуешь… Ну… Когда кто-то касается твоих ушей… Ты не чувствуешь себя… стран- Ладно, не особо важно, идём, я хотел тебе помочь. Итэр просто жутко сильно покраснел и потянул меня в сторону спальни, сжимая мою ладонь лишь сильнее. Он чуть помотал головой из стороны в сторону, растрепав блондинистые волосы, и я сжал пальцами ткань мягких домашних штанов, удерживая себя от желания коснуться чужих блондинистых прядей. Итэр отпустил мою руку лишь тогда, когда мы перешагнули порог моей комнаты. Он моментально бросил взгляд на мольберт, на котором я лишь набросками составил небольшую композицию из двух людей в танце. «Мягкое и жёсткое» — мне нравился этот концепт в роли контраста. «Чёрное и белое» — слишком заезжено. «Добро и зло» — слишком устарело, сейчас эта граница столь сильно размыта, что добро теряется во зле, а зло в доброте. А вот мягкость, уют и тепло в противовес твёрдости, угрюмости и жестокости — по-моему, довольно-таки совсем и не плохо. Свежо и интересно. Оставалось лишь изобразить это на бумаге. Самое трудное и самое простое одновременно. Сейчас холст стоял на мольберте, не на кресле, как я обычно любил делать, однако картина обязательно займёт своё особенное место, но только после того, как я нанесу на неё краски и лак. От неё сейчас пахло не качественным маслом, а какой-то духотой, и мне тут же захотелось скинуть холст на пол и поставить новый. Итэр подошёл к нему ближе, завёл руки назад, сцепляя пальцы в замок, и наклонился к мольберту сильнее, словно выискивая в набросках хоть что-то, что могло бы сгодиться и вырасти в полноценную картину. — На меня очень похоже… — заключил Итэр, проходясь подушечками пальцев по еле заметным линиям на ткани и внимательно следя за своими движениями янтарно-медовыми глазами. — Я не льстю, — Итэр задумался, видимо, размышляя, правильно ли он произнёс слово, а потом нахмурился. — Я не льстю, правда думаю, что набросок красивый… Я перелистнул исписанный иероглифами листок блокнота и начал писать, краем глаза замечая, как Итэр обернулся на шелест бумаги. «Только потому что там ты». Итэр пробежался глазами по иероглифам, пожал плечами и отвернулся от меня, пряча лицо в блондинистых прядях. Я усмехнулся и вновь принялся писать на бумаге, только уже пришлось подойти к Итэру, чтобы «озвучить» просьбу, потому что он настойчиво не хотел поворачиваться ко мне, даже после того, как я специально несколько раз потряс листками блокнота, издавая характерный шелест. Он просто поднёс ладонь к лицу, зачесал несколько прядей за ухо, обнажая покрасневший кончик носа и впалые щёки, и поджал губы. — Усесться в кресло и принять непринуждённую позу, представляя рядом с собой возлюбленную? — Итэр два раза перечитал мои слова и непонимающе взглянул на меня. — Я не слишком умею позировать, Сяо… Я написал предложение и вернул Итэру блокнот. «Мне не нужно мастерство. Мне нужно твоё лицо и тело». Итэр подушечками пальцев сильнее сжал края блокнота, молча протянул его и отвернулся, поддевая тонкими пальцами край мягкой жилетки и сжимая его. Он выглядел немного смущённым, наверное, ему было слишком непривычно из-за того, что я попросил его побыть моделью для плаката. Я бы и сам напрягался, если бы знал, что мой прототип будет на всеобщем обозрении. Итэр медленно подошёл к креслу, на котором раньше сидел я, залез на него с ногами и уселся на спинку, обхватывая тонкими пальцами худые коленки и поворачивая голову ко мне, вопросительно оглядываясь. Я кивнул, указательным пальцем постучал себя по подбородку, прося Итэра чуть поднять голову кверху. Он повторил, пожимая беспокойно плечами. Я чуть отодвинул мольберт от кресла и наклонился к холсту, стирая ненужные детали пальцем — всё равно я перекрою всё масляными красками. Не уверен, что люди вообще рисуют так, как рисую я, но я самоучка. — Неважно же, если я сниму жилетку? У тебя жарче, чем на улице, — послышался голос Итэра из-за мольберта, на что я просто махнул рукой: неважно, в чём он. Послышался тихий шелест мягкой ткани жилетки о хлопковую, тихий стук — Итэр бросил жилетку на пол, — и шумный вздох. Я выглянул из-за мольберта, оглядывая Итэра. Он по-прежнему сидел на спинке кресла, лишь теперь держался обеими руками за неё же, чтобы не упасть, чуть наклонил голову вбок, касаясь острым подбородком одной из ключиц, обтянутых очень тонкой белоснежной кожей, выглядывающей из-за расстёгнутого воротника хлопковой рубашки на пару размеров больше, что была не заправлена в светлые штаны. «Так и сиди, хорошо?» — написал я на блокноте и показал Итэру, он кивнул и слегка улыбнулся. Я провёл несколько линий на холсте, взглянул на Итэра снова, слегка хмурясь: мало света. Я отбросил карандаш на стол рядом, из-за чего Итэр вздрогнул и обеспокоенно глянул на меня, поправляя сползшую хлопковую ткань рубашки с плеча. Я аккуратно обошёл его, чтобы не тревожить, и остановился у больших панорамных окон, распахивая тяжёлые плотные тёмно-синие шторы и пропуская яркий дневной свет в комнату. Я поморщился. Мне явно нужно пару минут, чтобы привыкнуть. Я поправил неровно обрезанные волосы, растрепав их пятернёй, вздохнул и обернулся на Итэра. Прекрасно. Я сложил на груди руки и выдохнул: можно же сказать, что человеку идёт солнечный свет? Итэр жмурился, но всё равно был чересчур красивым… Иногда я фотографировал рандомных симпатичных людей на улице, чтобы затем дома перенести их лица на холст, но, я должен был признать сам себе, Итэр был самым красивым человеком, которого я рисовал когда-либо. Я слышал, как Итэр несколько раз позвал меня вполголоса, но глаз не отвёл от него, несмотря на то, что сам Итэр уже давно уткнулся взглядом в свои пальцы, что сминали подушечками старую ткань кресла. От золотистых волос яркими бликами отражалось дневное солнце, делая пряди совершенно белоснежными, как свежевыпавший январский снег, а медовые глаза становились безгранично прекрасно отполированными и огранёнными янтарями в свету. Веснушки на белоснежной коже стали чуть заметнее, а Итэр облизал пересохшие губы, заправляя прядь белых волос за ухо и поднимая на меня взгляд. — Сяо?.. — он вновь позвал меня, и я кивнул, откликаясь, но вопроса не последовало, Итэр лишь улыбнулся, растягивая уголки персиковых блестящих губ. Но чего-то явно не хватало. Я быстро написал неровными иероглифами на листке и показал Итэру. — Могу ли я потрогать твои волосы? — Итэр прищурился и прочитал вслух, что я вывел карандашом на бумаге. Итэр замолчал, отвёл взгляд в пол и подскочил со стула, маленьким ноготком нервно сдирая заусенец на большом пальце. Я внимательно смотрел на него, уже ожидая отказа, смотрел, как худые гладкие белоснежные щёки постепенно покрывались нежным персиковым румянцем, а дыхание сбивалось, как при беге. Мне кажется, что даже у меня в районе шеи немного стало теплее. Наверное, нужно открыть окно, нам обоим жарко. Итэр поднял на меня медовые глаза и на выдохе сказал: — Конечно… делай, что нужно… Я написал ещё на китайском и показал Итэру: «Этот венок у меня оставила Ху Тао. Могу ли вплести цветы в твои волосы?». Итэр внимательно пригляделся, перечитал пару раз и согласно кивнул, медленно опускаясь и присаживаясь в моё кресло, подтягивая худые ноги к груди. Я отложил большой блокнот куда-то на пол, поднялся и поправил серую футболку на плечах. Всё-таки, познания Итэра в китайском были довольно-таки обширными, учитывая, что я использовал сложные обороты и иероглифы, выписывая вопросы на бумаге. Я подошёл к небольшой прикроватной тумбочке, где у меня вперемешку хранились вещи Ху Тао, которые она забывала, оставляла специально или просто дарила, и мои. Венок остался с моего дня рождения. Она очень хотела надеть его, но потом что-то перемкнуло у неё, и она решила, что он совершенно не подходит к её платью и бросила в тумбочку. Я аккуратно достал ободок с цветами и оглядел его: почти все были целыми и не помятыми, но мне нужны были самые тёмные — они бы лучше всего контрастировали на блондинистых итэровских волосах. Жаль, что они были не золотые. Золото смотрелось бы намного лучше любых других металлических оттенков на пшеничных волосах. — Возьмёшь себе светлые? — послышался голос Итэра, когда я вернулся к нему с ободком в руках и начал медленно и аккуратно отделять искусственные бутоны от пластмассового тёмно-синего ободка. Я отрицательно покачал головой на вопрос Итэра. Мне ни к чему было вообще что-то делать, мне нужно было лишь зарисовать Итэра, а с другим вторым человеком я придумаю что-нибудь сам. — Я думал, что ты нарисуешь… ну… — Итэр слегка замялся, когда я подошёл к нему с аккуратными большими искусственными бутонами в руках, и обеими руками заправил за ушки волосы, опуская взгляд вниз, на свои носки с уточками на пальцах. — Я думал, что ты рисуешь нас… Я хотел уже отрицательно помотать головой, но остановился. Я не знаю, что делал, я просто делал Итэра ещё более красивым, чем он был, если это вообще было возможно… Сжал в руках разноцветные пионы и ромашки так сильно, что некоторые из них посыпались лёгкими лепестками прямо на пол, и Итэр как-то грустно проводил их взглядом. Я медленно вздохнул, переводя взгляд с распавшихся бутонов в руках на лицо Итэра. Он смотрел на меня тоже. Ожидающе, спокойно, с интересом, иногда приминая нижнюю губу маленькими зубами. Итэр ждал от меня хоть какого-нибудь действия или слов, которые я снова бы выразил лишь через бумагу. Я развёл руки в сторону, бросая оставшиеся лепестки и цветы на пол, и оставил в руке один единственный покрытый позолотой пион из всего ободка. Один лепесток был надломан и отлетел наполовину, но общий вид не портил, поэтому я, провертев его два раза вокруг оси за короткий тёмно-зелёный стебелёк, поднёс цветок к лицу Итэра. Ему очень шло. Ему чертовски шёл этот маленький золотой бутон с поломанным нежным лепестком. Я наклонился чуть сильнее к лицу Итэра, взглядом проходясь по аккуратному острому кончику носа. Мне нужно, чтобы Итэр чуть приподнял голову, но он, похоже, растерялся и совершенно не замечал моих взмахов пальцем вверх. Я вздохнул и резким движением скользнул ладонью к чужому лицу, обхватывая тонкими пальцами чужую шею, а большой палец оставляя на мягкой щеке. Итэр от неожиданности подскочил на кресле, открыл рот, чтобы что-то произнести, но лишь смущённо покраснел и схватился обеими руками за мою кисть руки, что прижималась к его лицу. Его пальцы больно впились в мою кожу, а щека прижалась плотнее, но я молчал. Мне не так больно. Итэр быстро бегал янтарными глазами по моему сосредоточенному лицу, иногда перескакивая на мою вторую руку, которой я аккуратно заправлял пион в пряди волос. Итэр молчал и часто дышал, а его горячее дыхание даже доходило до моих губ. Я аккуратно расположил бутон у виска и взглянул на Итэра. Он выглядел чересчур смущённым и покрасневшим настолько, что мазок красной краски на моём запястье почти что сливался с цветом его щёк. Я наклонился немного ближе, заглядывая в чужие глаза. Он неожиданно успокоился, почти перестал дышать и прикрыл глаза, а я скользнул пальцами ему сильнее за шиворот, касаясь кончиками его позвоночника и проходясь по затылку, а сердце забилось в темпе лошадиной рыси. Итэр приоткрыл губы и рвано выдохнул в мои. Я хочу… Я не знаю, наверное… Наверное, я хочу сделать это… Входная дверь хлопнула, и я моментально отстранился, вдыхая слишком много воздуха за раз и едва ли не задыхаясь. Чжун Ли вернулся на обед домой. — Привет, Сяо, — послышался низкий мужской голос, и Итэр вскочил с кресла, выхватывая из своих волос золотой пион и подхватывая с пола жилетку, быстрым движением натягивая её на себя. С прихожей послышалась несколько секундная пауза: — Ты не один? Я помешал? Я закатил глаза. Что он сейчас вообще имел в виду? Итэр мельком обеспокоенно окинул меня взглядом, на что я покачал головой, безмолвно отвечая, что всё в порядке, и Итэр, кажется, немного успокоился. Он оттянул край джемпера посильнее вниз и медленными маленькими шажками пошёл за мной. Я подошёл к двери, что вела из моей комнаты в кухню и прихожую, и обернулся. Итэр виновато смотрел на меня, словно сделал что-то не так. Словно мы сделали что-то не так. Я протянул к нему свою ладонь и обхватил пальцами его запястье. И отвернулся. Отвернулся, чтобы Итэр не видел, как покраснело моё чёртово лицо. Мои чёртовы уши и шея, что всегда выдавали моё волнение с поличным. — Я не знал, что ты не один, прости уж, — я выглянул из-за двери, цепляясь пальцами свободной руки за косяк двери. Чжун Ли тут же обернулся в мою сторону, словно чувствуя моё присутствие, улыбнулся одним уголком губ и мягким быстрым движением снял лёгкий шарф с плеч и аккуратно сложил. Несмотря на уже тёплую погоду, Чжун Ли пока что носил шарф, потому что по какой-то непонятной причине он любил носить тёплую одежду почти до самого лета. Чжун Ли снял и отставил туфли в сторону, мельком оглядывая обувь Итэра и усмехаясь. Я закатил глаза: что он снова сам себе придумал? Чжун Ли стянул пиджак с широких плеч, прошёл к кухонному белому столу и оставил на нём телефон с ключами, а затем взглянул за мою спину: — Здравствуй, Итэр. Я повернул голову вправо, почувствовав лёгкое тёплое дыхание, ударяющееся в шею, и чуть не столкнулся носами с Итэром, который моментально покраснел, отстранился и слегка спрятался за моей спиной. Ладонь мою он по-прежнему крепко сжимал и не отпускал, а второй рукой уцепился словно ленивец за край моей футболки, оттягивая ткань вниз. — Добрый день, господин Ли, — наконец проговорил Итэр. Ему пришлось отпустить меня, чтобы выскользнуть из-за спины и поздороваться с Чжун Ли. Он мягко улыбнулся в ответ на слова Итэра и мягко бросил на спинку стула свой пиджак. — Чай? Я уже был готов кивнуть, как меня перебил Итэр, неловко перебирая пальчиками между собой: — Я выпью с вами чай в пятницу, перед контрольной репетицией, а сейчас уже пойду, господин Ли, — он обернулся на меня и выдохнул, прежде чем заговорить. Выдохнул так же, как и в мои губы на кресле. — Ты ведь не против пойти вместе со мной, Сяо?.. Я кивнул и обернулся назад, оглядывая холст. На нём был Итэр лишь в набросках мягкого карандаша, но я уже на этом этапе понимал, что эту картину не увидит никто, кроме меня. Он на ней слишком красив.