Без сожалений

— Сяо? Чжун Ли приоткрыл дверь в мою спальню и постучал костяшками пальцев по косяку, тем самым извиняясь за вторжение. Я вздрогнул и резким движением руки захлопнул скетчбук, отбрасывая твёрдый простой карандаш куда-то в сторону на край стола: он же не видел, что я рисовал, верно? Я в неловком движении потянулся, заправил пальцами мешающие пряди волос и вытянулся на неудобном твёрдом стуле, прохрустев пальцами и выключая в наушниках музыку. Чжун Ли молчал, без слов разглядывая моё лицо, а затем обеспокоенно вздохнул, большим пальцем зацепляясь за кожаный широкий ремень и опираясь рукой на косяк двери. — Ты не передумал? Не хочешь идти? Я раздражённо выдохнул, но в ответ ничего не посмел сказать. Чжун Ли и без всех моих психов и закатываний глаз понимал, что я никуда сегодня не выйду из дома. Смысла не видел меня донимать, особенно после того, как я поджал губы и вернулся к своему скетчбуку, разворачивая его так, чтобы никто кроме меня не видел, что я рисовал. Я чуть сильнее нажал грифелем карандаша на белую бумагу, когда прорисовывал корни блондинистых волос у кожи головы, и почти перестал касаться её, заканчивая кончики прядей. Я не включал музыку снова, слышал, что Чжун Ли ещё не ушёл, ждал от меня какого-нибудь ответа, либо просто задумался, как обычно. Я провертел между пальцев маленький мягкий серый карандаш и провёл тонкую линию над верхней губой, вырисовывая еле заметный желобок до носа. — Я ухожу на работу, — наконец разорвал тишину Чжун Ли и застегнул белую маленькую пуговичку на рукаве рубашки. — Не забудь про таблетки, ладно? Я кивнул. Из-за стола встал лишь тогда, когда хлопнула входная дверь, чтобы лишний раз не попадаться на глаза отца. Заплёл волосы в низкий пучок и вышел на кухню, прикрывая за собой дверь, словно чья-то незваная гостья-тень могла проскользнуть ко мне в спальню. В доме тихо, словно на кладбище, и эта тишина невообразимо душащая, сжимала пальцы вокруг моей шеи и била под колени, пока я наливал себе прохладной воды из-под крана и искал таблетки по перерытой и перемешанной аптечке. Делить их не хотелось, разделять и определять, какую и когда пить, тоже. Из-за этого дни и ночи слегка начинали смешиваться, но я всё равно пропускал приёмы лекарств, даже несмотря на то, что явственно ощущал, как становился неконтролируемым. Агрессивным. Пассивным. Обжигающе резким и до покалывания на подушечках пальцев отчаянным. Блять, да у меня сердце сжималось, когда я видел Итэра счастливым. И дело не в том, что мне было от этого грустно, нет, что за бред так считать вообще? Я должен был выпить три таблетки: две маленьких и круглых и одну большую длинную, что больно режут по слизистой. Мне больно от того, что, наверное, единственный человек, что никогда не сможет его осчастливить — это, нахуй, я. Даже это рыжее ебанное чучело заставляло его улыбаться, даже мой сраный друг, что бесил меня своими сраными ментоловыми сигаретами и тасканиями на крышу покурить, даже, блять, он выводил Итэра на хоть какие-либо эмоции. Сука. Я сел за стол, ощущая, как мягкая ткань штанов обтягивала коленки. Коленки, что я предпочёл бы разбить в кровь, прося прощения у всех. Все так старались, чтобы я вырос хорошим и добрым, а на деле я не смог стать даже чуточку лучше мокрицы в подвале, да и от неё явно пользы побольше будет, нежели от меня. От меня одни проблемы, траты и нервы. Сегодня я не выпил таблетки, а завтра вспоминаю детство, скользя пальцами по шрамам от ожогов на татуированной руке, пряча взгляд за ширмой из путаных крашеных волос, а завтра я сорвусь и выскажусь настолько, что в жизни не посмотрю Чжун Ли в глаза больше никогда. Я пальцами сжал стеклянный бокал и резким движением смахнул его со стола. Очнулся лишь тогда, когда на улице просигналила чья-та иномарка, и понял, что разбил стакан. Очнулся и понял, что перед глазами слишком мутно, словно пелена застелила взор. Я опустил взгляд вниз, ресницы моментально намокли, а на стол упали несколько мокрых маленьких капель. Я чокнулся. Окончательно рехнулся. Бесповоротно и окончательно сошёл с ума. Повяз, погряз, тонул, цепляясь пальцами за ломающиеся ветки сакуры, захлёбывался, боялся и глотал грязь. С каких пор это я реветь научился? Даже не плакал, когда смотрел на урну с прахом Сэ Зая, а сестра рядом жгла благовония. Уткнулся лбом в ледяную твёрдую столешницу и позволил себе забыть о разбитом стакане на полу. Позволил себе закрыть глаза. Позволил себе начать плакать совсем. Я приобнял себя за плечи и коснулся кончиком носа небольшой солёной лужицы, что натекла под переносицей. Стало невыносимо холодно, как в самую холодную полярную ночь, и… невообразимо одиноко. Стерильное состояние. Обезжиренное и пастеризованное. Приобнял себя сильнее за плечи, сминая холодную кожу. Какой странный резонанс моих пылающих чувств и остывающего тела. Мне казалось, пока я думаю, я даже на секунду не переставал плакать. Половина лица точно мокрая, насчёт второй не уверен, а на столе такая нарёванная лужа, словно я воду разлил. Мне стало неимоверно тошно от себя же: я почувствовал себя слишком отчаянным. Я ни малейшего понятия не имел, какого чёрта так разнылся, что дело дошло до слёз, ведь всё, что случалось со мной с момента похорон и до сегодняшнего дня, не доводило меня до такого состояния. На корне языка до сих пор чувствовал лёгкий горький привкус таблеток, что сводил с ума, что заставлял появляться желанию проскользнуть двумя пальцами в глотку и выблевать лекарства. А затем благоговейно сойти с ума вновь. Я аккуратно соскользнул со стула на пол. Не то чтобы я переживал, что мог сейчас наступить всей стопой прямо в осколки, я просто не хотел бы добавлять себе работы в виде стирания с кафельных плиток моей крови. В гостиной-кухне-прихожей темно, даже несмотря на то, что сейчас лишь ранний вечер, но шторы зашторены, и я просил их не раскрывать хотя бы сегодня. Словно последний кусочек моего расшатанного потерянного сознания улетучится в открытое окно. Чжун Ли понимающе согласился. Сегодня у него несколько поздних посетителей, поэтому раньше двенадцати я мог его не ждать, ужинать и уходить за карандаш с бумагой. Присел у блестящих в полумраке осколков стакана. Воды нет. Есть желание провести остатками вдоль запястий. Но вместо этого я покорно опустился на колени, протянул руки к стеклу и медленно начал собирать их. Несколько штук больновато резанули острыми краями по внутренней стороне ладони, но я особо не обратил на это внимания, продолжая собирать стекло. Я не обратил на это внимания даже тогда, когда кровь разводами растеклась по остаткам бокала в моей руке. Порезы, я бы даже сказал, обычные царапины, неприятно пощипывали, но это не было сравнимо с тем, как внутри всё сжалось. Я выбросил осколки в какую-то ненужную картонную коробку, подписал её «glass», три раза перепроверил чист ли пол, два раза пропылесосил на всякий случай, один раз прошёлся липким слоем скотча и лишь после этого выбросил всё в мусор. Я бы не простил себе, если бы Чжун Ли поранил бы ноги из-за меня. Он всегда ходил в носках, скорее полюса поменяются местами, чем он наденет тапочки. Я потянулся, ощущая невероятное желание налить сок, вернуться в свою комнату, захлопнуть наглухо дверь и вновь сесть за стол, надев наушники и включив какой-нибудь дешёвый американский поп. Я безумно хотел рисовать эти дни, но не полноценные картины, а лишь зарисовки. Зарисовки Итэра, его рук, складок на одежде и растрёпанных волос. Его глаз, худых щёк, что впали ещё сильнее, чем в январе, тонкой шеи и аккуратных губ. Безгранично хотелось запечатлеть всё это в разных ракурсах на грязно-белой бумаге скетчбука. Я распустил волосы и распахнул дверцу холодильника, доставая бутылку с апельсиновым соком с мякотью, когда телефон на столе в спальне завибрировал. Я бросил взгляд на наручные часы, на дисплее которых высветилось короткое: Скара. Сообщение не показалось. Подвинул стакан, новый чистый и неразбитый в крошки, налил сок и отпил, слегка морщась. Кожу тут же неприятно стянуло из-за высохших солёных слёз, на что я не обратил внимания и вернулся в комнату. Устрою себе косметическую процедуру с использованием натуральной соли. Соли, блять, из моих слёз. Я устроился поудобнее на стуле, подтянул ноги к груди и взял в руки телефон. Мы не общались со Скарамуччей ровно с того момента, как я сказал ему не подходить к Итэру ближе, чем на расстояние пушечного выстрела, а чем дальше, тем лучше. Меня это не особо сильно беспокоило, но это молчание настораживало. Я отпил сок, поставил бокал в сторону и разблокировал экран телефона: Скара: «Мяо-мяо, я потанцую с Итэром, раз ты сегодня спишь?» 18:39 Я его убью. *Несколькими часами ранее* — Итэр, ты знал, что магазины открыты не только в день выпускного, но и до него тоже? — недовольно шипел Тарталья, поднося к плотно захлопнутой ширме в раздевалке светлые короткие классические шорты на размер меньше. Привычный старый размер Итэра теперь терялся где-то на его выпирающих тазовых косточках. Люмин нетерпеливо ждала за территорией примерочной, но лишь для того, чтобы влепить Итэру сначала оплеуху, а затем влепить в руки сэндвич, и лишь потом пойти искать себе туфли для платья. — Спасибо, прости… — послышалось тихое мяуканье за шторой, из-за неё высунулась тонкая рука, схватила шорты и вновь скрылась в кабинке. — Пожалуйста, лучик, — Тарталья улыбнулся, а затем обратился к другому парню: — Ты чё тут вообще забыл? Ты его только смущаешь своим присутствием. Чего с Моной попёрлись с нами? Скарамучча закатил глаза, играясь с ключами от машины в руках. Они раздражающе звенели в его длинных аккуратных пальцах, что покрывали несколько глубоких царапин, а костяшки были сбиты, а запах сигарет от воротника и волос Скарамуччи заставлял Итэра вновь и вновь мысленно возвращаться к Сяо, что пах так же, только без ментолового привкуса. — Пока Сяо тухнет и ноет дома, мне же нужно как-то веселиться, не считаешь? — послышалось за ширмой, затем лёгкий толчок, и Тарталья начал ругаться со Скарамуччей. Итэр старался не слушать, лишь смотрел на своё худое тело в большое высокое зеркало. Как специально, Итэр выглядел в нём немного хуже, чем обычно, но этот один процент выбивал из него всё желание продолжать искать подходящие классические шорты к вечернему выпуску. Какая вообще разница, в чём он будет, если он не будет ловить на себе янтарный взгляд?.. Да даже если он будет обращён не к нему, Итэр был бы просто слишком счастлив от того, что увидел Сяо. Итэр, улавливая краем уха продолжающийся спор, тяжело вздохнул и подошёл к зеркалу ещё немного ближе, тонкими пальцами обхватывая острые плечи. Итэр кажется себе немного толще, чем был неделю назад, пусть весы и показывали совершенно точно новый небольшой отвес в полкило. Он наклонился, легонько облокотился маленьким лбом на холодную поверхность зеркала и выдохнул. Итэр прошёлся взглядом по впадинам ключиц, по полупрозрачной коже и по большим мешкам под глазами, которые уже было трудно спрятать даже за толстым слоем консилера сестры. Был ли он достаточно худым и красивым, чтобы его любили? — Итэр? — послышался голос Скарамуччи за шторой, что моментально была распахнута резким движением руки. Итэр подскочил, нервно сгребая с рядом стоявшего низкого белого стула свои вещи в кучу и прижимая к грудной клетке, за которой в бешеном ритме зашлось сердце. Скарамучча немного сильнее откинул штору, за которой моментально дёрнулся Тарталья, ловя за край, и внимательно прошёлся взглядом по лицу и телу Итэра: — Ты на кой хуй рубашку снял? Не подошла? — Н-нет, всё хорошо, — Итэр опустил взгляд вниз, ловя золотистыми глазами маленький розовый фантик на полу, который трепыхался каждый раз, стоило Итэру немного подвинуть или переставить ногу немного в другую сторону. Послышались приближающиеся быстрые шаги, а в воздухе повис терпкий запах женских горьких духов, и голова сестры показалась чётко из-за плеча Скарамуччи, заставляя Итэра вжаться спиной в холодное зеркало, оставляя отпечаток от тёплого тела. Люмин скептически оглядела полуобнажённого брата (кажется, его нагота в этой компании смущала лишь одного Тарталью, что спрятался за плотной ширмой, Итэр по определению был младшим братом и, следственно, как объект привлекательный никем не рассматривался (никем?)). Итэр почувствовал себя максимально виновато и минимально некомфортно, даже несмотря на то, что Скарамучча до сих пор не отвернулся. Кто угодно мог не заметить изменения в весе Итэра, но не родная сестра. — Подошли? Или принести поменьше? — спросила Люмин, облокачиваясь плечом на кабинку и заправляя прядь блондинистых коротких волос за проколотое в двух местах ухо. Мочка и хрящ. Скарамучча оценивающе оглядел серёжки и махнул головой, невзначай соревнуясь и демонстрируя новый индастриал, переколотый в профессиональном салоне после кривой практики Моны. Итэр погладил пальцами лёгкую приятную ткань и на закрепление пару раз подпрыгнул, проверяя, точно ли они не спадут в самый неудобный момент: — Да.

***

Чжун Ли набрал мне именно в тот момент, когда я уже подходил к моему последнему учебному пристанищу детства. Я не успел ответить на первый звонок, собрался уже перезванивать, как он моментально набрал вновь. Переживал. Мне стыдно. Я немного подождал, не знаю, чего, вероятно, какого-то несусветного чуда, а затем ответил на звонок, прижимая холодный дисплей телефона к щеке. Длинная серёжка непривычно громко клацнула по стеклу, проскрежетала, и я даже не секунду вздрогнул, совершенно позабыв о том, что я решил сегодня её надеть. Маленький серебряный крестик на длинной цепочке неприятно холодил кожу шеи, но не мне было сейчас жаловаться. Я заранее представлял, насколько Чжун Ли зол, поэтому взял инициативу на себя в первую же секунду, как снял трубку: — Прости, что ушёл, не предупредив. На том конце линии послышался усталый вздох. То ли он устал после нескольких клиентов, от мусолинья их проблем, я по себе понимал, как сильно его это изматывало, от их рыданий и жалоб, то ли он чересчур сильно разочарован своим собственным сыном. Приёмным. Скорее всего, второе. — Ты выпил таблетки? Я прикрыл глаза, мысленно возвращаясь на пару десятков минут назад и понимая, что после сообщения от Скарамуччи, единственное, что я сделал — оделся и ушёл. Таблетки остались лежать на столе в ожидании быть выпитыми и растворимыми в кислом желудочном соке. Я приготовился выслушать лекцию Чжун Ли о том, что я уже заебал его тем, что почти перестал принимать лекарства, но на удивление обнаружил, что он продолжал молчать, неспешным и ровным дыханием опаляя сотовый телефон. Поэтому я ответил тот ответ, который Чжун Ли и так был готов получить: — Нет. Он продолжал молчать, а я не упустил возможности съязвить: — Даже не спросишь, прилично ли я одет? Послышался смешок, и я не смог не улыбнуться в ответ, пусть и в пустоту по факту. — Я же знаю, что ты вырядился, верно? — Ничего подобного. Я рад, что ты не злишься. По крайней мере, одно из этого точно было правдой. И явно не то, что я не вырядился. В глубине души я понимал, что лучше бы Чжун Ли злился на меня, это давало бы хоть какой-то стимул, электрический заряд к моим полусгнившим полушариям мозга, это бы толкало меня на мысли о том, что стоило бы мне задумываться не только о себе. Хотя бы периодически. Чжун Ли глубоко вдохнул, кажется, хотел что-то мне сказать, но передумал и замолк, видимо, оставляя этот разговор на потом. — Вернёшься один? — он язвил мне сейчас в ответ? — Конечно, — я закатил глаза, но Чжун Ли этого, естественно, не заметил. — Если ты вернёшься не один, я могу… переночевать на работе, знаешь? — я закатил глаза во второй раз и передо мной предстал воображаемый Чжун Ли, что дразнил меня, стоя на балконе и выпивая зачем-то перед сном маленькую чашку некрепкого кофе. В пепельнице затушенная крепкая сигарета, кажется, с ромом, волосы растрёпанные и не уложенные, а воротник белой рубашки распахнут на несколько верхних пуговиц. Я чиркнул ногтями по кирпичной кладке академического забора, и Чжун Ли, кажется, услышал это, ведь за его предложением почти сразу же последовал тихий-тихий смешок, который, как он надеялся, я не услышу. — Не смейся и не шути так, — я остановился у входа в школу и облокотился плечом на забор. — Ты знаешь, что я вернусь один. Мне не с кем коротать ночи. — Ты лжёшь. — Нет. Ты больше. — А ты меньше? Я закатил глаза: — Кладу трубку. Чжун Ли ничего не ответил, но и не противился, думается мне, что он по своему обычаю просто кивнул непонятно кому, и я сбросил звонок. Его голос моментально заменился на громкую весёлую музыку и на шум толпы подростков, празднующих свой выпуск из школы и ждущих того дня, когда они переступят очередную черту в своей жизни — университетский порог. Я сжал пачку ментоловых сигарет в кармане пиджака, — продавщица была в шоке, когда я попросил их, изменяя своим принципам, — и вгляделся в толпу: так Итэра не найти. Как и Скарамуччу. Я разочарованно вздохнул и переступил порог школы. В принципе, я не лгал Чжун Ли, когда говорил о том, что не вырядился. Привычка высчитывать несколько исходов осталась со времён приюта, поэтому я изначально знал, что, если хоть какая-то чрезмерно важная ситуация заставит меня высунуть сегодня из дома нос, то я надену всё чёрное. Я прошёлся пальцами по чёрному лёгкому шерстяному пиджаку, под которым была такого же цвета тонкая водолазка с высоким горлом, — кажется, на фалангах пальцев сегодня было намного больше колец, чем обычно, — и сунул одну из ладоней в большой карман прямых чёрных брюк. Звякнула длинная серебряная цепочка, идущая от толстого кожаного ремня до середины бедра и обратно вверх, к карману, и я вновь огляделся. Я не то чтобы не видел Итэра, я не видел никого из своего класса. Посеялась лёгкая тревожность: может быть, я идиот и перепутал даты, и сегодня выпускной был совершенно у другого класса? Или у меня топографический кретинизм, и я в другом районе города? Я постучал ногой в ботинке, и меня кто-то неожиданно легко коснулся пальцами со спины. Я обернулся. — Сяо?.. — ветер коснулся чужих длинных тёмно-синих волос, голос неуверенный и парня повело в сторону, а если бы не моя резкая грубая хватка за запястье, Венти бы навернулся на вычищенный постриженный газон: от него пахло алкоголем. — Ты пришёл за Итэром? Я почувствовал, как покраснел. Уверен, Венти заметил это, потому что засмеялся, выпутываясь из моих ладоней, чуть покачнулся и обхватил меня за шею, повисая. От него несло. Совершенно точно. Явно не вином, а чем-то более крепким. Не удивлюсь, что это хрючево притащил сюда либо Скарамучча, либо Альбедо — любитель посмешивать всякое дерьмо. Венти пальцами впился в мою шею, захватывая ими длинные пряди волос и чересчур сильно их оттягивая, что я поморщился. Венти извинился и попробовал встать самостоятельно. Благо, успешно. — Где Итэр? Венти загадочно улыбнулся, поправил светлый ободок из лилий на голове и поспешил ответить, видя моё явное недовольство тем, что тот тянул время: — Сейчас будет главный танец. Минут через двадцать. Скарамучча и Итэр — пара. Я постарался выдохнуть. Не рвано. Спокойно и ровно. Провал. Что, блять? — Что, блять? — повторил я вслух. Венти рассмеялся, облизывая зубы. — Разве Итэр не должен был танцевать с Барбарой? — Должен был, только вот главная певица пропала куда-то, вроде, голос сорвала. Поэтому Барбариска попросилась заменить её. Я прикрыл глаза. Стоило ли мне описывать эмоции, которые я сейчас испытывал? Нет, пожалуй, я лучше использую лицо Скарамуччи в качестве холста для выражения всех моих сегодняшних чувств. Венти отстранился, сделал шаг назад и оттянул двумя тонкими маленькими пальцами туго застёгнутый воротник рубашки с жабо. Я же, в свою очередь, провёл подушечками по тонкой цепочке на штанах и опустил голову, позволяя растрепавшимся после рук Венти волосам прикрыть моё лицо. — Где они? Венти не понял моего вопроса. Пришлось подойти ближе и спросить вновь: — Где они, Венти? Похоже, я выглядел чересчур пугающим? Или же наоборот: загнанным, запуганным, затравленным, злосчастным и невообразимо разъярённым. В конце концов, Итэру было совершенно не место рядом с НИМ. Как у него вообще возникло в голове то, что он может с ним общаться? Общаться с челядью, которая не считается ни с чьим мнением, кроме своего. У Скарамуччи только два мнения: его, правильное, и чужое, которое он вертел. Венти, после нашего непродолжительного взгляда друг на друга, резко отвёл взгляд куда-то в сторону террасы, в которую переходила столовая. Та терраса, где мы впервые с Итэром увиделись. Кто бы мог подумать, как всё изменится за эти полгода. — Курят. Там. Я отпустил воротник Венти. Боже, я даже не заметил, как схватил его… Мне, в любом случае, стоило принять таблетки. Хотя бы сегодня, хотя бы перед тем, как выйти из дома, хотя бы перед тем, как увидеться с Итэром. То, как я развернулся и быстро пошёл к террасе, я тоже не особо помнил. И как оказался рядом с ними тоже. Они заметили меня не сразу. Скарамучча курил, судя по периодически загорающемуся кончику, по определению ментоловое дерьмо, такое же дерьмо, какое лежало во внешнем кармане моего пиджака. Рука инстинктивно потянулась к сигаретам, но я одёрнул её, заводя за спину. Скарамучча стоял у выхода с террасы, опираясь тонкой поясницей на узкий железный поручень, Итэр сидел рядом на ступеньках, Мона и Тарталья стояли неподалёку. Я остановился недалеко, освещённый в темноте лишь яркими разноцветными фонарями со стороны нахождения сцены. Иногда мне казалось, что их свет прожигал в пиджаке дыру. Итэр не замечал меня, специально, что ли, давая мне возможность задержать взгляд на нём немного дольше того, чем положено. Слишком восхитительный. Слишком красивый и прекрасный, что глаз не оторвать. Да и не особо мне и хотелось. Он потёр щёку маленькой ладонью, облачённой в короткую, лишь до запястья, полупрозрачную шёлковую перчатку с кружевом, растирая оставшийся на скулах хайлайтер до самого подбородка, а затем перевёл взгляд на сигарету в другой руке. Она не зажжена, просто имеет место быть в чужих ладонях. Тушь немного осыпалась под глаза, но это ничуть не ухудшало его внешность, даже наоборот, придавало повседневности и рутины. Ему не холодно? Взгляд проследил, как он приобнял себя за плечи, сжимая тонкими пальцами тонкую рубашку с пышным воротником, очень похожую на рубашку Венти. С трудом вздохнул — узкий плотный корсет сжимал диафрагму так сильно, что у меня самого заболели рёбра. На бёдрах классические бежевые шорты до середины худой ляжки, скрывающие полупрозрачные белые колготки. Итэр постучал каблуками ботинок по бетонным ступенькам, что казались ещё темнее в темноте. Наконец, Скарамучча поднял голову и упёрся в меня взглядом. — Привет. Итэр поднял взгляд и вздрогнул так, словно я застал его на месте преступления. Он хотел встать, но остался на месте, придерживаемый ладонью Скарамуччи. Я вздохнул. Главное в моей жизни — постоянный контроль. Особенно эмоций. Особенно злости. Особенно ненависти. — Привет. С каких пор ты в паре с Итэром. Тарталья и Мона молча докуривали свои сраные ментоловые сигареты, которые стрельнули, вероятно, у Скарамуччи. Он усмехнулся, соскакивая со ступеней и подходя ко мне ближе, чтобы наш разговор оканчивался лишь нами. Я на секунду бросил взгляд за его спину: Итэр взволнованно сцеплял пальцы в замок и теребил ими край лёгких шорт. Скарамучча щёлкнул пальцами перед моим лицом, заставляя вернуть взгляд на него. Он неожиданно и безупречно непредсказуемо, я сарказмлю, оказался одет в чёрное, как и я, отличался лишь простотой: без пиджака и цепочки на бёдрах, вместо водолазки — чёрная шёлковая рубашка с распахнутым воротником. — Ты сразу к делу, да? — его голос звучал наигранно-огорчённо. Соврать, что мне на самом деле плевать, с кем он танцует? — Я знал, что ради него ты придёшь. — Скарамучча прошёл по мне взглядом. Скажет, что вырядился ради Виртанена? — Поздравляю с окончанием школы. — Не сказал. — Я спросил: почему вы в паре? — Ревнуешь? Меня, надеюсь. — Безусловно. Скарамучча улыбнулся и обошёл меня, заставляя обернуться. Я мгновенно оказался спиной к Моне, Тарталье и Итэру, не имея больше возможности читать их эмоции хотя бы по лицам. — Солгал. Знал, что ты придёшь, лишь под предлогом того, что к Итэру пристаю, — я закатил глаза и сложил руки на груди. — Не ошибся же, ну, Мяомяо? Я сжал челюсть. Раздражал. Лютейше. Краем уха уловил лёгкое шуршание ткани — Итэр поднялся со ступенек и отряхался от пыли. От Моны и Тартальи по-прежнему не было ни звука. Скарамучча тоже продолжал молчать, словно выводя меня из себя специальным образом. Я не обернулся даже тогда, когда спиной почувствовал лёгкое касание — Итэр провёл подушечками пальцев по моему позвоночнику снизу-вверх в успокаивающем движении и тихо выдохнул, дыханием задевая небольшой участок моей щеки. В руках Скарамуччи щёлкнула зажигалка, и он улыбнулся чему-то. От него несло так же, как и от Венти, в меньшей мере, но запах алкоголя всё равно ощущался. — Сяо?.. — послышался неуверенный тихий голос, затем последовало новое прикосновение к моим лопаткам, заставляющее меня вздрогнуть от неожиданности. Я прикрыл глаза, стараясь не косить взгляд в сторону Итэра, зная, что его взволнованных глаз я не переживу. Легче увидеть торнадо перед собой, чем его расстроенные, разочарованные или испуганные золотистые радужки с бездонно-чёрными зрачками. Я не отвечал, и Итэр позвал меня снова, словно мой ответ был в силах что-либо изменить. Уверен, Итэр чувствовал, насколько я сейчас зол, хотя сам не знаю, из-за чего больше: из-за Скарамуччи, что наврал мне и заставил вытащиться на улицу из тёплой уютной комнаты, или же из-за Скарамуччи, что позволил себе думать, что имел хоть малейшее право ошиваться рядом с моим Итэром. Я прикусил язык. Кажется, до крови. — Веселитесь, — бросил я, ловя на себе усмешку Скарамуччи. Хотелось поднести к вискам тонкие пальцы и потереть, потому что внутренняя агрессия росла во мне со скоростью геометрической прогрессии. Обосновать её я, конечно же, по обыкновению своему, ничем не мог, лишь каким-то нелепым и незаслуженным собственничеством или банальной ревностью. Хотелось думать о том, что я ревную Скарамуччу, как друга к другим, затмить мысли о том, что мне не нравится Итэр, что нужно прекратить постоянно проматывать его выражение лица в своих мыслях и изображать его на застаренной тёмной бумаге. Отложить её и карандаш в сторону лишь на один вечер. Но я думаю, я больше не могу отрицать свои распаленные чувства к низкому, едва ли дышащему мне в основание шеи парню с длинными блондинистыми волосами. — Сяо, да не обижайся, ну ты! — Скарамучча засмеялся, когда я быстро скользнул мимо него, оставляя их вчетвером одних у террасы. Если я сейчас убегу, попытаюсь оставить свои чувства там, лежать на притоптанной огромным количеством учеников газонной траве, втоптанными в рыхлую сухую почву и раскрошенными под чужой обувью, — станет ли мне от этого легче? Отрекусь ли я от того, что вызывает за прочными цилиндрическими рёбрами бушующий поток приятных эмоций, доселе не испытываемых, и повышенный пульс? Отрекусь ли я и стану Иудой, что продал за тридцать три серебряника то, что заставляло меня брать в руки простой карандаш и расписывать фресками бумажные скетчбуки, надеясь увидеть желанное лицо хотя бы на холстах. Отрекусь ли я от этого и не пожалею ли я? В коридоре пусто. В голове тоже. Я шёл по тёмному проходу, периодически бросая взгляд в сторону череды начищенных прозрачных до ужаса окон: все спешно делились на пары, а Барбара настраивала микрофон. Ещё несколько несчастных жалких минут, и начнётся четырёхминутная ласкающая уши песня, что даст начало прощальному вальсу. Я остановился и распахнул окно, вдыхая воздух. Было тихо, только, помимо криков и музыки с улицы, периодически был слышен громкий шелест штор из соседнего класса. Кто-то покинул его несколько часов назад, не позаботившись о том, чтобы прикрыть пластиковое окно и запахнуть получше дверь, что ожидаемо выбило сильным ночным сквозняком. Я скользнул пальцами во внешний карман шерстяного лёгкого пиджака и достал то, что ненавидел. То, что ненавидел и одновременно любил. От любви до ненависти один шаг, верно? Или там наоборот было? Я определённо не помнил. Ну и чёрт с ним. Я достал тонкую дешёвую белую сигарету и зажал между сухими губами, поднося к кончику зажигалку и заставляя вспыхнуть тонкую бумагу и недорогой индийский табак. Я почти поперхнулся, когда на корне языка разлился еле ощутимый привкус ментола, смешанного с каким-то приторно-сладким фруктом, но сдержался, затыкая рот очередной затяжкой. Увидь меня директор, курящего на территории школы, да ещё и непосредственно в самом здании, исключил бы меня тут же. А сейчас плевать. Я почти никто здесь. Сегодня последний день, не считая подготовительных. За спиной зашелестели неуверенные шаги, и я заранее знал, чьи они. — Сяо? Я сбежал. И у меня не получилось. Голос Итэра послышался совсем рядом, но я не обернулся, лишь поднёс к губам тонкую ментоловую сигарету и затянулся. Итэр больше меня не звал, просто сделал два шага ко мне ещё чуть ближе, и облокотился щекой на моё предплечье, заставляя меня вздрогнуть. На кончиках пальцев неожиданно закололо, словно я обхватил ладонями осколки того разбитого стакана на кухне и позволил им впиться в мои руки. Я подался немного вперёд, выглядывая из окна сильнее и хватаясь за край оконной рамы. Ожидаемо, Итэр потянулся за мной, потираясь светящейся от хайлайтера гладкой щекой о моё предплечье. Я даже совершенно не против, если на одежде останутся блестки. Его косметика. — Прости, что пошёл за тобой. Спасибо, что пошёл за мной. — Тебе не холодно? — кажется, справляться об этом у меня уже вошло в привычку. Итэр отрицательно покачал головой, и я дал себе позволение опустить взгляд с тлеющего конца сигареты на лицо Итэра. По шее пробежались несколько десятков мелких мурашек, скользнули за уши, на затылок, а другие потерялись за воротом водолазки, прячась от нежелательных чужих глаз. Я повёл плечами, словно пытаясь избавиться от них. Барбара начала петь. Хотелось узнать, с кем остался Скарамучча, но посмотреть на Итэра лишние четыре минуты под лёгкое пение одноклассницы мне хотелось намного больше, чем утолять свой интерес. Тем более, Итэр лежал на моей руке, закрыв глаза и наслаждаясь музыкой, давая мне возможность не быть замеченным. Неожиданно он широко улыбнулся, что на его щеках проступили еле заметные ямочки, а нос мило сморщился на переносице, и я почувствовал, как покраснел. — Ты смотришь на меня? — слова звучали слишком неуверенно, поэтому я не мог определить, это было констатацией факта или вопрос, поэтому промолчал, но Итэр через пару секунд ответил утвердительнее, видимо, понимая, что абсолютно чертовски точно прав. — Ты смотришь на меня. — Вовсе нет. Я пытался спастись, но резко распахнутые золотистые глаза снесли меня цунами с маленького островка. Я сжал губы, но не отвернулся, окончательно чувствуя, как моё тело полностью и бесповоротно повязло в янтарной смоле. Красивый… Итэр пошире распахнул глаза, в непонимании и смущении бегая зрачками по моему лицу, а затем резко уткнулся взглядом на сигарету в моих руках, старательно избегая моего взгляда, и я лишь тогда понял, что, думая об этом, прошептал это вслух. Отпираться не было смысла, поэтому я даже не отвернулся. Итэр часто и громко дышал, нарушая тонкую тишину между нами. Вокруг нас и так было громко, но, почему-то, у меня было стойкое ощущение того, что воздух именно между нами был чистым, мягким и тихим. Чувствую себя утопленником. Утопленником в Итэре. — Сяо, — Итэр позвал, и я поспешил выбросить сигарету в окно. — Хочешь потанцевать? Я замялся. Хочу, но я не особо умел. Я замялся ещё сильнее, осознавая этот факт. Но точно ли меня смущало то, что я не умел танцевать, или же меня пугало то, что нам придётся быть слишком близко друг к другу? — Почему? — Что?.. — Итэр не сразу понял мой вопрос, но затем прикусил губу и опёрся подбородком на моё плечо, разглядывая моё лицо: — Потому что сейчас все будут танцевать. Я хочу потанцевать именно с тобой. Ты не хочешь? — Хочу. Итэр вздрогнул и улыбнулся. Я хотел тоже, но одёрнул себя, скрывая улыбку в тихом коротком кашле. Перестань заигрывать с ним, Сяо. Или же ты просто тупой, и это он с тобой заигрывает. Или я просто ОЧЕНЬ тупой и видел то, чего по факту не было. Хотелось безумно хлебнуть воды, а лучше водки, чтобы все мозги, которых и так кот наплакал, встали на место, и я бы начал мыслить рационально. Будь мы вообще в другом положении и в другой ситуации, я, думаю, отказал бы Итэру. Я перевёл взгляд с ботинок на Итэра. Нет, не отказал бы. Барбара запела. Я скользнул пальцами под его тонкие шёлковые перчатки и медленно стянул их с чужих ладоней, с приятной дрожью в руках касаясь его тёплой кожи. Я не хотел, чтобы мы исполняли вальс, имея хоть что-то, что могло нас разделять. Расстояния между нашими телами и так было предостаточно, Итэр не спешил шагнуть навстречу, а я не спешил спешить его. Он аккуратно вложил свою маленькую ладонь в мою и осторожно опёрся второй о моё плечо. Музыка ещё не начала играть, играла лишь заставка, голос Барбары не звучал, но Итэр уже сделал шаг назад, утягивая меня в танец. Танцевать я не умел. Ещё хуже, чем тогда, когда говорят «не умею это делать от слова совсем». Возможно, стоило предупредить Итэра заранее, он хотя бы ходил на репетиции вальса, в отличие от меня. Но как можно было думать хоть о чём-то другом, когда его тонкие изящные пальцы впивались в ткань моего пиджака на плече? — Ты неплохо танцуешь для того, кто совершенно не ходил на подготовку, — Итэр улыбнулся, и я, усмехнувшись, понял, насколько сильно он мне сейчас льстил. Итэр почувствовал на кончике мягкого языка еле ощутимую победу. Еле ощутимую потому, что через момент я сокрушительно провёл контратаку. — По крайней мере, твои ноги в порядке. Итэр моментально покраснел, утыкаясь маленьким белоснежным лбом, что обычно спрятан за копной пшеничных волос, мне в грудь и, кажется, поджимая губы. Итэр боролся с желанием извиниться за мои отдавленные конечности, а я боролся с желанием поцеловать его в темечко, что слишком соблазнительно мельтешило прямо перед глазами. Я прикрыл глаза и медленно выдохнул, покрепче сжимая в ладонях чужие хрупкие тонкие пальцы: Сэ Зай, всегда ли я был таким безнадёжным романтиком? Наверное, всегда. Просто не влюблялся никогда. Я нервно повёл плечами: и никогда не признавался себе в своих чувствах после невероятно сильной и долгой стадии отрицания. Между рёбрами, на грудине, стало невыносимо жарко и тяжело: Итэр нагрел чёрную водолазку своим дыханием. Он продолжал утыкаться лбом в мою грудь и молчал, лишь периодически двигая пальцами, поглаживая подушечками мою сухую грубую кожу ладоней. Я лишь сильнее сжимал его руки, хотелось сжать их до самого хруста, оторвать, оставить у себя навсегда, если Итэр не готов быть со мной полностью, не хочет быть со мной. Я такой чертовски больной человек. Мы молчали и медленно двигались в танце, позволяя ушным раковинам быть обволакиваемыми прекрасным пением Барбары и струящейся музыкой. Итэр старался прижаться сильнее, и я не отстранялся, даже не собирался, лишь сделал шаг ему навстречу. Припев. Воздушный, лёгкий, словно сладкая вата с клубничным сиропом. Такой вкусный, что, кажется, на губах сладко и липко, словно после поцелуя с блеском для губ. Я облизнул губы, но на языке вместо ожидаемого приятного вкуса разлился слишком приевшийся ментол. Я поморщился. Такими были на вкус воспоминания о прошлом, о первом опекуне, приюте и умершем лучшем друге. Таким был на вкус Сэ Зай. Но сейчас мне как минимум непозволительно думать о том, что было несколько лет назад, потому что Итэр… Потому что Итэр здесь и сейчас. Итэр отстранился, потянул на себя, уводя в резкий неожиданный поворот в танце. Голос Барбары замолкнул, давая место для длинного проигрыша и шанс для меня перехватить талию Итэра немного ниже. Вероятно, я поступал невероятно неправильно, позволяя себе уткнуться носом прямо в изгиб чужой шеи, заставляя Итэра краснеть и сжимая пальцами чужую блузку на пояснице. Каждое из поступательных движений неправильное, неприемлемое и некрасивое, но такое сладкое, что я полностью закрывал глаза на это. Я почувствовал, как Итэр вздрогнул, когда кончик моего носа прошёлся по кому в районе сонной артерии, и я выдохнул, заставляя его покрыться мурашками ещё сильнее. — Итэр, я… Я не договорил, явственно ощущая, как чужая нога в неловком движении зацепилась за мою лодыжку. Итэр неожиданно вцепился в мой воротник пальцами, тихо быстро вскрикнул, и я едва ли успел перетянуть его на себя, жертвенно позволяя упасть прямо на меня, лишь бы не ударился о твёрдый бетонный пол. А в следующие пять секунд жизнь разделилась на «до» и «после». По крайнем мере, моя точно больше никогда не станет прежней. Я не был даже уверен, что мне теперь делать с своими руками: отрезать к чертовой матери или благословить и воздвигнуть, как алтарь. Итэр молчал, бегая янтарными глазами по моему покрасневшему лицу. Конечно, я не видел своего лица, но был уверен, что оно цветом позднего летнего заката, потому что я буквально ощущал, как моя кожа плавилась под эмоциями. Лицо Итэра тоже красное, не сказать, что меньше моего. Я ощущал порами на теле, как нам обоим неловко, но ничего не делал: тонкие ладони по-прежнему были запрятаны за тканью чужих шорт. Откуда я мог знать, что мои грешные руки проскользят по бёдрам Итэра вверх, когда он упадёт на меня? Музыка уже давно сменилась на монотонную быструю речь директора, что спешил избавить себя от давящей обязанности пожелать выпускникам успехов в жизни, хорошей работы, достойной зарплаты и прекрасной семьи, а мои руки были всё там же. Итэр молчал, нависая надо мной, и я сам не знал, что сказать, лишь вдыхал лёгкий запах гиацинта, что исходил от длинных пшеничных прядей, кончики которых касались моего носа и щёк. Я сглотнул. Под пальцами ощущалась тёплая гладкая кожа и… блядская жизнь, это были шёлковые кружевные оборки чулок. Я вскочил, отталкивая от себя Итэра, чувствуя резкую приятную тянущую боль то ли за рёбрами, то ли под желудком. А затем, словно прошибло огромной стрелой в голову насквозь: я Итэра толкнул. Я испуганно поднял глаза на него, но тот, кажется даже не обратил на это внимания. — Сяо, прости, пожалуйста! — Итэр извинился, моментально подскакивая с места и хватая меня за запястья, даже не думая о том, что я сейчас оттолкнул его от себя. Те словно пылающим огнём обожгло. Я вздрогнул. Блять, я не хотел этого, я не хотел это отталкивать, я не знаю, мне так неловко, мне, чёрт, так неловко, почему я сейчас лишь произношу эти слова в своей голове, а на языке ничего, только сладкий привкус слюны. — За что? Хотя нет, пусть извинится. Как мне доживать этот вечер, зная, что за шортами Итэра не колготки, а чёртовы тонкие шёлковые чулки с кружевной каёмкой. Итэр продолжал сжимать мои тонкие запястья, думаю, на них уже даже остались белые пятна, учитывая, насколько мне сейчас больно, но я молчал. Я готов терпеть, если Итэр хотел сжимать их именно с такой силой. Глаза Итэра обеспокоены, метались по мне, словно фейерверки, рассматривая каждую маленькую часть моего лица, по несколько раз проходились по моему носу, губам, подбородку и вновь возвращались к глазам. Итэр словно искал то, что он сделал не так. Но этого не было. Это просто я вновь всё испортил, испугавшись того, что резко появилось не в мозгу, но в сердце. — Прости меня, я толкнул тебя. Итэр замотал головой из стороны в сторону, тяжело дыша, словно извинялся он, а не я. А я окончательно потерялся, заплутался, затерялся в трёх соснах, не зная, что я должен был делать дальше и что говорить. Я совершенно абстрагировался, позволил себе в очередной раз делать то, что я по-настоящему хотел, мне кажется, счёт потерялся уже давно, когда я перестал отдавать отчёт в своих действиях. Я пододвинулся к Итэру немного ближе, протянул руку к чужому лицу и мазнул по гладкой коже, заправляя длинную прядь блондинистых волос за ухо. Пальцы коснулись мочки уха, и Итэр повёл плечом, видимо, было щекотно. Я усмехнулся и сделал это снова, вновь вызывая чужую неоднозначную реакцию. Итэр чуть наклонил голову, тёплой щекой укладываясь мне прямо в ладонь, и выдохнул: прекрасный. — Итэр! — голос Люмин, появившейся из-за спины Итэра, заставил меня вздрогнуть от неожиданности и отдёрнуть руку от чужого лица. Итэр резко обернулся, замечая перепуганную сестру, стоящую в нескольких метрах от нас. Я немного удивлённо поднял брови, ведь единственное, что я мог ожидать от сестры Итэра, это то, что Люмин бросится к нам, выдерет Итэра из моих лап и даст мне ногой прямо в солнечное сплетение. Но она стояла, не подходила, лишь мялась и виновато осматривала пол перед собой. — Извините, я просто… — она приобняла себя за плечи. — Там выдают дипломы… Сяо, пойдёшь? — Да.