Без сожалений

— Ты чего такой хмурый? — спросил меня Чжун Ли, пока горничная рядом наливала мне тёплое молоко в кружку. Оно неприятно пахло, но я его всё равно любил, особенно топлёное, а особенно тофу. Я тихо поблагодарил Амелию, которая мило улыбнулась мне в ответ и тут же скрылась в ванной, чтобы запустить стиральную машину, оставляя меня и отца в тишине. Я некоторое время молчал, не зная, что ему ответить, а затем вздохнул, давая понять Чжун Ли, что сказать мне было нечего. Я пододвинул к себе молоко, заглянул в чашку, вылавливая в ней своё белоснежное отражение. Перевёл взгляд с кружки на чуть подгоревшие тосты, — я немного отвлёкся, когда готовил, опять же, сраными мыслями о нём, — которые были обмазаны смятым авокадо в пюре и обложены кусочками лосося поверх. — Немного… странно себя чувствую. Чжун Ли решил не уточнять, что не так, он уже привык к тому, что, если что-то действительно будет меня чересчур сильно беспокоить, то я расскажу ему абсолютно всё. Он просто кивнул и немного отпил из белой чашки с кофе. Я сжал подушечками пальцев края бокала и завис, теребя между зубами штангу и ожидая, пока Чжун Ли даст мне подзатыльник за то, что я портил зубы. Но он старательно игнорировал факт наличия тихого постукивающего звука металла об эмаль. — Прости, что не был на вручении диплома. Резко выпалил Чжун Ли, вводя меня в моментальнейший ступор. Я поднял на него взгляд, отставляя чашку с тёплым молоком в сторону, и с удивлением обнаружил, что Чжун Ли смотрел на меня в ответ, ожидая, пока я скажу хоть что-то. На самом деле, я даже немного напрягся из-за того, насколько отец сейчас выглядел взволнованным. Я выдохнул одновременно с тем, как в ванной захлопнулась крышка стиральной машинки: Амелия загрузила грязные вещи в стирку. На самом деле, я относился к отсутствию Чжун Ли на вручении диплома совершенно спокойно, и даже в мыслях у меня не было того, чтобы обижаться на подобное. — Нет, это не твоя вина, я ведь изначально не хотел идти. Чжун Ли кивнул, словно благодаря меня за понимание, и отпил кофе, пролистывая на айпаде какие-то документы по работе. Он выглядел всегда таким занятым, работающим и надёжным, что, мне кажется, я терялся на его фоне. Наверное, даже со стороны было понятно, что мы неродные. Он — уважаемый во многих странах китайский психотерапевт, превосходный специалист в своём деле, умный, обаятельный и харизматичный мужчина. И я — его сын, который не может выбрать, на каком молоке заказать кофе — миндальном или кокосовом. Иногда мне становилось очень плохо и скверно от подобных мыслей. Амелия выскользнула из ванной комнаты и, стараясь нам не мешать и не отвлекать, тихо пересекла комнату, скрываясь за дверьми спальни Чжун Ли. Мою она не трогала никогда. Я запретил. — Как с баллами? — Тебя они волнуют? — я откусил кусочек от авокадово-лососёвого тоста и проглотил, не жуя. Есть не хотелось, но было нужно, иначе Чжун Ли будет недоволен. Хотя, если я делал то, что не хотел, он был ещё более недоволен. — Я просто интересуюсь, я и так знаю, что ты умный, — не дождавшись от меня ответа, Чжун Ли вернул свой взгляд на дисплей планшета, тонкой длинной ручкой что-то выписывая. Наверное, электронный рецепт на медикаменты в аптеку для его пациентов. Он часто так делал, потому что большинство из них оставались проживать в Китае, а избавляться от многолетних старых клиентов он попросту не имел привычки. Слишком большое сердце было у моего отца, чтобы отдать их какому-то другому психотерапевту. Он редко доверял своих пациентов даже своим друзьям-коллегам. И я его отчасти понимал. Иногда я также беспокоюсь за мою сестру, потому что, уехав, я больше не мог её защищать от конченых людей, чьё процентное соотношение в мире являлось близким к восьмидесяти пяти процентам. — Пятьдесят семь по французскому, — стыдливо сознался я, признаваясь и выкладывая все карты на стол, что родного языка я осилить так и не смог. — По остальным предметам у меня выше восьмидесяти пяти, — я постарался сгладить то, что сказал ранее. Когда мы переезжали, мне досталось перебирание документов и складывание их в отдельные файлики, чтобы они в дороге не перепутались и нужные всегда были под рукой. Тогда я нашёл выписку из школьного диплома Чжун Ли в котором подавляющее большинство предметов он сдал на сто баллов. В те пару минут во мне проснулось резкое желание стать таким же успешным, как и мой отец, но оно моментально улетучилось, когда я вспомнил, что придётся учиться, а не просто отсиживать уроки и понимать по возможности. — Я рад, главное, сам не беспокойся о баллах, хорошо? — Чжун Ли улыбнулся, протягивая появившейся из его спальни-кабинета Амелии чашку и позволяя ей вновь наполнить её свежим кофе, запах которого приятно ударил в нос. В действительности, самое последнее, что беспокоило меня на этой планете — это мои оценки, а первое — мой Итэр.

***

Сегодня был подготовительный академический час по английскому, который сдавали абсолютно все, поэтому вопрос о том, стоило ли приходить сегодня в школу, не вставал. Все просто должны были. Я поудобнее перекинул через плечо чёрный рюкзак, в котором одиноко лежала одна единственная толстая, но уже на половину исписанная, тетрадь по английскому языку. Она неприятно моталась из стороны в сторону, и, если бы не выпитые с утра таблетки, приглушающие мою вспыльчивость, то я бы уже давно психанул. В школе тихо, все, кроме выпускников этого года, давно отправились на каникулы и отдыхали вовсю. Я расслабленно вздохнул. По крайней мере, начнись каникулы и у меня, то я просто провёл бы их в своей комнате за приставкой и мольбертом. Окна в коридоре все до одного были распахнуты, впуская тёплый летний воздух. Уже первое июня. Особо не помогало, но хотя бы поступал свежий воздух. Я остановился у класса английского языка господина Тёрнера и засунул в портфель тёплую чёрную толстовку, разбавляя ею одиночество тетради. Было немного некомфортно входить. После выпускного, что был неделю назад, мы с Итэром так и не пересекались. После того, как ему был вручен диплом, его мама забрала его и Люмин сразу же на машине. Очень странно, но уверен, на то были свои личные причины. Возможно, семейный ужин. — Блять, я думал, ты сдох, — Скарамучча выскочил из класса, почти влетая в меня на полном ходу. В затылок с силой прилетела чья-та ручка, скорее всего Моны, судя по ярким белым звёздочкам на ней, нарисованных замазкой. — Я типа соскучился по тебе. Был четыре дня назад на кладбище, думал, может быть, хоронить будут, типа третий день же после выпускного по счёту. — Не дождёшься, — я аккуратно отодвинул его рукой, освобождая проход в класс. Взглядом моментально нашёл Итэра: он сидел на подоконнике и читал что-то, видимо, в урывках старался подготовиться к вступительному по литературе как можно больше. Я так и не знал, куда точно он собирался поступать, но был уверен, что на что-то филологическое. Я перешагнул порог, ловя взглядом его быстрое движение пальцев, что заправили за ухо длинную блондинистую прядь. В сравнении с январём, его волосы стали такими длинными, что можно было заплести в короткую косичку. Маленькое бисерное колечко на безымянном пальце сверкнуло розовым на солнце, и Итэр наконец-таки поднял на меня глаза, тут же ловя мой взгляд своим. Он улыбнулся мельком, потёр обнажённую коленку, — в шортах менее жарко, чем в штанах, — и опустил взгляд обратно в книгу, как только Скарамучча неаккуратно сунул указательный палец в колечко в мочке моего уха и быстро подёргал из стороны в сторону. Я обернулся, без слов спрашивая, что он хочет, на что тот лишь усмехнулся и толкнул меня к задним партам. — Ты выбрал университет? Спросил Скарамучча, когда я сел за свою парту, и желание выстрелить себе в виски с десяти процентов поднялось до ста за одну долю секунды. Я отрицательно покачал головой, бросая на парту чёрный рюкзак и неохотно доставая из него тетрадь и ручку, несколькими резкими движениями уталкивая толстовку на самое дно. Скарамучча сел впереди меня, тут же оборачиваясь и кладя руку на мою парту. Швырнуть её уже не хотелось, как в первые недели нашего знакомства, поэтому я лишь скептически оглядел её: — А ты? Он выдохнул, явно нерадостный дальнейшей перспективе в университете. — Пойду в наш национальный универ, отец отправляет на менеджмент, — Скарамучча нервно постукивал ногой слишком быстро. — Там есть дизайнеры, посмотри специальности, если хочешь. Я кивнул. — Ты не хочешь на менеджмент, — я подпёр кулаком голову и взглянул за чужую макушку, ловя глазами Итэра. Он стоял всё там же, у окна, только теперь не один, а с сестрой и Тартальей, что любезно держал его книгу, пока тот пил кофе. Аккуратные пальцы Итэра сжимали горячий стаканчик и периодически подносили его ближе к губам и наклоняли, а промежутки между глотками Итэр закрывал лёгкой улыбкой на то, что ему говорили. Он аккуратно оттянул воротник рубашки с рукавом три четверти и отставил картонный стаканчик на край своего подоконника, с благодарностью забирая из чужих рук книжку. — Слушаешь? — Скарамучча мотанул рукой перед глазами, и я вздрогнул. — Да-да… — Ага… — мы оба знали, что я сейчас лгал, и оба знали, куда я смотрел вместо того, чтобы слушать Скарамуччу. Мне стало даже немного стыдно, но ровно до того момента, пока в класс не вошёл господин Тёрнер и не привлёк внимание уже бывших учеников лёгким постукиванием колпачка ручки о деревянный стол. Все замолкли, и Итэр нехотя сполз с подоконника, возвращаясь на своё законное место. Кофе неаккуратно был поставлен на край стола, а тонкая тетрадь в клеточку раскрыта. Я безрезультатно пытался отдёрнуть себя, чтобы прекратить так в открытую пялиться на него, скользить по худым лопаткам взглядом, что выпирали из-под тонкой ткани, я даже ущипнул себя пару раз. Скарамучча устало вздохнул и опёрся лбом на парту с таким видом, словно прийти сюда стоило ему титанических усилий. — Господин Ли, если у вас высший балл в дипломе за английский язык из класса, то это не значит, что вам дозволено ничего не делать, — мистер Тёрнер постучал мелом по доске, заставляя меня вздрогнуть от неожиданности и поспешно схватиться за чёрную гелевую ручку. — Откройте, пожалуйста, тетрадь и будьте добры всё конспектировать. Я виновато выдохнул и открыл тетрадь, ловя взглядом неровные записи, оставшиеся ещё с середины апреля. Они навевали лёгкое воспоминание о том, когда мне ещё не нужно было думать о том, куда поступать, тогда я знал лишь то, что буду сдавать вступительные по английскому, композиции и литературе. Последний был ровно через месяц и был тем самым предметом, который я знал на абсолютный ноль. Нет, я читал, но немного не ту классическую литературу, что могли потребовать от меня на экзамене. Я любил прозу, японские трёхстишья и творчество Акутагавы Рюноске. Остальные писатели той эпохи из Японии тоже хороши, но он овладел моим сердцем, жаль и читал я лишь в редких моментах. Но, несмотря на то, что я не знал девяноста процентов материала, меня это не особо беспокоило. Наверное, я был одним из тех немногих учеников, что не беспокоились насчёт будущего. Кем я буду, кем я стану, кем я должен работать, где моё призвание и место в жизни? Меня это не волновало. Я думаю, всё будет идти так, как должно, а на многие вещи я был и буду не в силах повлиять, поэтому мне оставалось лишь принять и плыть по течению. — Господин Виртанен, пожалуйста, не торопитесь, — мистер Тёрнер в секунду оказался у чужой парты и опёрся на неё ладонью. Я только сейчас с неким удивлением заметил, что все, как оказалось, выполняли какое-то самостоятельное задание. Даже Скарамучча что-то писал. Я аккуратно толкнул его в бок. — М? — послышалось от него. — Что мы пишем? Скарамучча хмыкнул: — Заканчивай любоваться Итэром, — я закатил глаза, но он, естественно, не увидел этого. — Пишем про будущую профессию, почему выбрали её. Будешь писать про «я хочу быть собачонкой Итэра»? — Пошёл ты. Скарамучча тихо усмехнулся, исподлобья поглядывая на господина Тёрнера, чтобы не получить от него замечание по поведению. Я откинулся назад на спинку стула и вздохнул, теребя пальцами длинную серебряную серёжку в левом ухе. Допустим, что я ориентировочно выбрал, что пойду на дизайнера одежды. По каким критериям я выбрал именно эту профессию? Университет близко, и я рисую неплохо. Я повёл плечами в сторону: а ещё я идиот, который идёт в вуз на выбранную наугад специальность. Я вновь опёрся на парту, проводил взглядом мистера Тёрнера за его деревянный учительский стол и поймал глазами белобрысую макушку за первой партой. Что же пишет Итэр? Из него бы вышла прекрасная модель. Худой, изящный, утончённый, разве что по росту не дотягивал, но в современном толерантном мире были места в модейлинге для каждого, даже маленького. Тем более, портреты никто не отменял. Он бы рекламировал лёгкие цветочные духи, те же самые, что и сам носит, гиацинтовые, а может ещё и какие-нибудь новые, с запахом весеннего утра после дождя, с запахом стебелька сакуры или медового нектара. Он бы рекламировал яркую свободную одежду, сшитую из лёгких воздушных тканей, например, салатовый удлинённый топ из хлопка, покрытый двухслойной органзой. Рекламировал бы даже летние платья из штапеля. А после тяжёлых съёмок он приезжал бы домой, гладил собаку или кошку, смывал плотный макияж, принимал быстрый контрастный душ и шёл бы отдыхать и обниматься… со мной. Я опустил голову вниз, чувствуя, как краснею. Пальцы сжали края так и не открытой рабочей тетради, и я почувствовал, как к груди резким потоком прилилось большое количество крови. О чём я вообще думаю, мне следовало бы напомнить самому себе, что уже поздно что-либо менять в наших с ним взаимоотношениях, танец на выпускной определённо был не ошибкой, но недоразумением, которое можно назвать прощальным подарком от него мне. Не более того. Единственное, что вместе мы ещё переживём — это подготовительные курсы по английскому и по литературе, а после расстанемся навсегда. — Заканчивайте, я и так отвёл вам времени больше, чем нужно, — мистер Тёрнер внимательно рассматривал циферблат, и я почувствовал, как дедлайн остриём ножа упирался мне между лопаток. Раскрыл тетрадь. Желание писать не появилось, но появилось желание сходить покурить, что пришлось тут же подавить, потому что рука сама по себе уже потянулась к спине Скарамуччи, чтобы позвать его на крышу. А я ведь лишь неделю назад сам сетовал на него, что он достал меня постоянными похождениями наверх покурить. Я уткнулся взглядом в тетрадь и вывел только одно слово: «Я». Дальше карты не складывались писать. Может, стоило показать себя отличным будущим семьянином и написать, что я буду шить каждому своему оборванцу новые штаны, получше, чем у Армани? Я усмехнулся. И написал, что хочу быть дизайнером, потому что хорошо рисую. — Ожидаю от тебя хорошую работу, Сяо, — мистер Тёрнер улыбнулся, и я уже представил, как сегодня вечером он будет жалеть, что выставил мне в дипломной отчётности девяносто восемь баллов за английский язык. Так и хотелось сказать: мистер Тёрнер, у меня там от силы предложения три, но я лишь еле заметно улыбнулся в ответ и вышел из кабинета, вдыхая свежий дневной воздух. Он был уже на порядок жарче и тяжелее, чем утром, но всё равно лучше, чем тот тухлый в классе. Я поправил воротник футболки, чувствуя на плечах чужие тонкие ладони. — Ты пойдёшь на третий этаж на подготовительные курсы по литературе? — прозвучало над ухом, и Мона резко оказалась передо мной. Она мельком улыбнулась, заправляя аккуратными пальцами с длинными алыми ногтями прядь чёрных волос за проколотое в двух местах ухо. Я немного помедлил с ответом, давая ей возможность поправить тёмно-фиолетовую юбку на талии и вновь поднять на меня взгляд. — Да, — выдохнул я, осматривая от скукоты яркий блеск хайлайтера на кончике её носа и спрашивая из чистой вежливости, ни имея ни грамма интереса. — А ты? Домой? Она удовлетворённо кивнула. И я, и Скарамучча уже давно знали, около недели, что она поступает в технологический на айти-специалиста. Все уши нам прожужжала, каким она востребованным работником выйдет. Не то чтобы мы сомневались в этом, нет, Мона правда была хороша не только в астрологии, но и в компьютерах, просто складывалось такое ощущение, что она рассказывала нам про университет, потом забывала и начинала рассказывать про него снова. И так несколько раз на дню. Это неимоверно утомляло, но, если абстрагироваться и лишь делать вид, что слушаешь, то становилось чуточку легче. — Подожду Скарамуччу и пойдём, — она улыбнулась вновь, незамысловатым движением руки пряча лицо за ладонью. Я нервно щёлкнул пальцами. Я ведь даже не заметил, как он пропал из моего поля зрения, а в последнее время доверялось мне ему всё меньше и меньше. Не то чтобы я доверял ему всё и всегда, обычно такие вещи он понимал и находил сам. После того, что я и Сэ Зай пережили, я автоматически не питал доверия к таким типам людей, как он, хотя общаться с ними мне было более-менее комфортно. На удивление. — А где он? — Не знаю, куда-то наверх пошёл, — Мона пожала плечами, достала беспроводные наушники из шоппера и чуть хлопнула маленькой ладонью по моему предплечью. — Я пошла, удачи на курсах. Я проводил её взглядом до выхода из школы, и в груди резко что-то дёрнулось. Не уверен, что это сердце, иногда мне казалось, что я мог похвастаться его полным отсутствием, но, почему-то, когда дело касалось Итэра, всегда за рёбрами что-то начинало бушевать и биться о них изнутри, словно волны о скалы. И каждый раз мне было так непривычно, словно я учился ходить заново, было так больно, словно лопатки кто-то выворачивал. Но я терпел, молча, сжимая челюсть. Казалось, если я открою рот, чтобы сказать, что мне страшно, страшно что-то чувствовать, я бы сломал всё, на чём держалась моя сила воля. Сломал бы последнюю стену между мной и Итэром. Но сейчас главное, что я помнил, где кабинет литературного сраного клуба, где обязательно должен быть Итэр. Желательно, один. Я распахнул дверь. Сердце билось так, словно мы с Итэром были женаты тридцать лет, и он прямо сейчас изменял мне с моей же секретаршей в нашей общей постели. В груди как будто камень упал, нет, не упал, словно ядро бросили, что пробило грудную клетку и вывернуло наизнанку все внутренности, стервятникам на радость. Подушечки пальцев больно закололо, а затылок мучительно потянуло от боли. Рука Скарамуччи лежала на чужом бедре, второй же он сжимал тонкую руку Итэра, утягивая на себя. В кабинете литературного клуба никого не было, как обычно, словно в него ходил лишь только один Итэр. Скарамучча уткнулся лбом в чужое острое плечо и усмехнулся, бросая в мою сторону взгляд. Клянусь, если бы не законодательство страны, в которой я сейчас жил, то я бы стёр в порошок всё, что хоть как-то связано со Скарамуччей, включая его самого. — Скарамучча… — единственное, что я в разуме смог процедить через сжатые зубы, а затем я помнил лишь то, как схватил его за шиворот рубашки и толкнул к шкафу с книгами. Кажется, он довольно сильно ударился спиной о деревянные полки, потому что зажмурился и потёр ушибленный локоть, но едва ли меня это сейчас беспокоило. — Какого хуя ты к нему лезешь? Как давно я не был настолько зол? Наверное, с того момента, как нашёл Сэ Зая с передозировкой. — А что? Не нравится? — Скарамучча поспешно схватил меня обеими руками за запястье, чувствуя, как я сильнее прижимал его за шиворот к шкафу. Корешки нескольких книг беспокойно дрогнули, но не упали, хотя я был совершенно не против, если парочка томов «Войны и мира» припечатают Скарамучче по его самодовольному лицу. Скарамучча хотел сказать что-то ещё, но я посчитал, что слова сейчас слишком излишни, ничто не оправдает его действия, как в прошлые разы, поэтому я сильнее прижал костяшки пальцев к его кадыку и надавил на него, заставляя того прокашляться. Казалось, с каждой секундой я всё больше и больше переходил невидимую черту и терял над собой контроль. Итэр позвал меня по имени несколько раз, но я не обратил внимания. Чёрт, я определённо должен буду пройти этот момент на психотерапии с Чжун Ли завтра. — Сяо, я думал, Итэр тебе как минимум безразличен, а как максимум, — я резко схватил Скарамуччу обеими руками за ткань рубашки и дёрнул на себя, — как максимум, тебе плевать, идиотина. Итэр что-то крикнул мне, кажется, прося прекратить, но Скарамучче в любом случае пришлось прикрыть свой рот. В данном случае своей же ладонью, вытирая с подбородка кровь вперемешку со слюнями. Костяшки неприятно ныли, но физическая боль априори не сравнима с ментальной, поэтому я просто утёр кровь с содранной кожи о край штанов. Удивительно, как простая беседа в классе может за час перерасти в удар по лицу. Я проморгался, стараясь смахнуть с глаз белые точки, что появились словно ниоткуда, помотал головой, остывая. Не понимаю, что чувствовал: стыд за то, что ударил друга, или всепоглощающую ненависть к нему за то, что он трогал Итэра. Я ведь знал, уверен, как минимум, что он не позволил ему касаться себя. Не позволил ведь? — Сяо, я тебя не прощу, честное слово, еблан, — Скарамучча нахмурился, провёл пальцами по подбородку, окончательно размазывая кровь на коже, и сглотнул, распрямляясь. Похоже, я действительно ударил его чересчур сильно. Но я покажусь мразью, если скажу, что сейчас меня беспокоило то, что его блядские руки находились на бёдрах Итэра, а не то, что ему больно. И я скажу это. Я буду мразью. Скарамучча толкнул меня ладонями в грудь, оставляя на футболке смазанный кровяной след. Я вдохнул, не желая выдыхать: действия Скарамуччи не только не были резкими и грубыми, он оттолкнул меня как можно аккуратнее, чтобы я не ударился ни обо что. Ладно, на секунду, на одну чёртову миллисекунду, я почувствовал небольшое угрызение совести. — Пошёл ты, Сяо, действительно. Скарамучча хлопнул дверью настолько сильно, что потоком ветра со стола слетели все бумажки. Итэр продолжал стоять у парты, к которой его минуту назад прижимал Скарамучча и взволнованно молчал, теребя пальцами край коротких шорт. На бедре до сих пор был небольшой красноватый отпечаток от чужих пальцев, что заставлял меня дышать через раз. Я обернулся к нему. Он рвано вздохнул и поднял взгляд. Голова закружилась, и я выпалил то, чего боялся больше всего на свете в данную минуту: его положительного ответа. — Вы встречаетесь? Итэр, кажется, на одну миллисекунду удивился, но его лицо тут же приобрело некоторый оттенок поломанной гордости и немаленькой злости. Он резким движением подался вперёд и хватанул меня за рукав рубашки так, что я подумал, что он сейчас оторвёт мне руку. Его губы задрожали, и я, честно признаюсь, на мгновение подумал, испугался, что Итэр сейчас расплачется, но он лишь поднял руку и несильно ударил меня маленьким кулаком прямо в грудь, больно попадая костяшками пальцев по чёрным гладким пуговицам, что приятно-больно врезались мне в кожу. Он стукнул меня снова. — Да как ты вообще можешь задавать такие вопросы? — Итэр немного ослабил хватку на моей руке, но не отпустил, шагнул назад, опираясь на парту и опуская голову. — Ты придурок. Он отпустил мою руку и устало вздохнул, словно я был таким идиотом, которого он ещё не встречал. Наверное, так и было, я конченый идиот, придурок, как Итэр и сказал. Я медленно моргнул, вымышленный бокал, переполненный красной полупрозрачной жидкостью, наконец-то опрокинулся, и всё разлилось. Я сделал шаг вперёд и взял Итэра за руку. Он продолжал что-то быстро лепетать про то, что я совсем наглухо отбитый и потерянный человек, если вообще смог даже допустить мысль о том, что он и Скарамучча могли бы быть вместе. Я внимательно слушал его, я буду слушать абсолютно всё, что Итэр будет говорить мне. Я слушал и рассматривал свой большой палец, что медленно поглаживал гладкую мягкую ладонь Итэра. Тот всё ещё распинался, а затем так резко подскочил, что я вздрогнул, и схватил меня за ткань рубашки на груди: — Кто тебе сказал, что мы встречаемся? Скажи мне! Это Люмин тебе сказала, да? Скажи мне, Сяо, прошу, это она? Или Скарамучча? Я поговорю с… Чжун Ли бы вмазал мне так сильно, что я бы сейчас улетел до северного полюса, а потом спросил бы: «Где соблюдение дистанции и личных границ, Сяо Ли?». Или сначала задал вопрос, а потом вмазал. Но, если честно, когда я аккуратно схватил Итэра за загривок, я понял, что именно сейчас все эти психологические аспекты я в гробу видел. То, что происходит на плотных книжных листах или на быстронесущейся киноленте, совершенно другое, нежели то, что происходит в жизни. Я скользнул второй рукой по чужой талии и прижал Итэра к себе сильнее, на что лишь получил неоднозначное сжатие тонкими пальцами моих плеч. Наверное, стоило предупредить его о том, что единственное, с чем я целовался — это косяк двери в пекинской квартире, в который я влетел в четырнадцать на роликах, но решил, что опозориться я ещё успею. Словно специально, я получил лёгкий мазок кончиком языка по нижней губе, что был моментально в смущении спрятан Итэром за зубами. Я усмехнулся на его действия и приоткрыл рот, аккуратно ловя чужую губу. Так ведь делают в фильмах, да? Чёрт, неловко… Но Итэр, кажется, более чем доволен. Он неловко прижался ко мне, зубами ловя кончик штанги в моём языке и утягивая его на себя, заставляя меня поморщиться. Ладно, кому я сейчас врал, мне нравилось абсолютно всё, что он делал сейчас со мной. Абсолютно всё, что мы делали. Его руки, уже намного увереннее, схватили меня за шею и притянули ближе к себе, намного сильнее углубляя поцелуй. Я немного опешил, но не могу же я подать виду, насколько сильно я сейчас волнуюсь и насколько сильно я сейчас смущаюсь, поэтому я послушно помог Итэру усесться на край парты и уже обеими руками схватился за его тонкую талию. Его худые острые коленки ощутимо упирались в мои бёдра, и я старательно отгонял от себя мысли о том, в каком положении мы сейчас находились, лишь бы не позволить лицу приобрести красный оттенок. Я наклонился чуть ближе, стукаясь своими зубами о чужие, виновато тут же поглаживая чужую талию, и Итэр немного отклонился, давая мне больше места. Язык Итэра аккуратно коснулся моего, задевая кончиком холодную металлическую штангу, и я почувствовал, как бёдра Итэра аккуратно и быстро прижались к моим. Он хотел свести ноги вместе, но я мешал. Он коснулся её вновь, но уже увереннее, и тихо что-то простонал, что я решил не переспрашивать. Голова и так сильно кружилась от происходящего, хотелось схватить Итэра и прижать к себе как можно сильнее. Поцелуй сладкий, такого же вкуса, что и гигиеническая помада Итэра, которой он мазал губы в классе после подготовительного урока. Поцелуй сладкий, вкусно пахнущий гиацинтом и мягкий, как самая бархатная ткань в мире. Пальцы Итэра быстрые и аккуратные, сжимали мою шею, сам он дышал быстро и мелко, но это было неважно, воздуха и так мало. Я отстранился. Итэр выдохнул. — Нет… — он потянулся ко мне вновь и зашептал слишком быстро, тихо и горячо. — Поцелуй меня ещё. Прошу тебя. И я поцеловал. Разве мог я отказать ему? Определённо точно нет. Не мог, не могу и вряд ли смогу когда-либо. Как только я опустился ниже, вновь целуя его, Итэр схватил меня за воротник рубашки и притянул как можно ближе, как позволяли ему все законы этого мира, словно он думал, что я сейчас куда-то исчезну. От него пахло цветами, конфетами и моей влюблённостью. Пахло сиренью с улицы, старыми книгами и мятной жвачкой. Пахло весенней росой, стиральным порошком и моим рвущемся наружу сердцем, которое я еле-еле мог сейчас удерживать за рёбрами. — Итэр, — я отстранился, слыша недовольный выдох и тяжело приглушённое дыхание. — Учитель придёт, звонок скоро. Итэр улыбнулся, схватил меня за шею, обжигая своими пальцами мою холодную кожу, и притянул к себе вновь, касаясь кончиком носа моего. Его определённо ничего не волновало сейчас, как и то, что может вернуться учительница по литературе, не волновало то, что может появиться Люмин, проверяя, всё ли в порядке или кто-либо ещё другой, особенно, если Скарамучча рассказал хоть кому-то, что произошло. Итэр прикрыл глаза и уткнулся лицом в изгиб моей шеи, шумно выдыхая и опаляя мою кожу тёплым дыханием. — Наконец-то я могу тебя обнять, — прошептал он, и я почувствовал, как сердце, что до этих слов быстро стучало в груди, выбивая все рёбра наружу, сейчас словно остановилось. Я скользнул пальцами под чужую рубашку, касаясь обнажённой талии, и прижал Итэра к себе сильнее. И правда. Наконец-то я могу его обнять. *** — Привет, — выпалил я, усаживаясь на переднее пассажирское. В груди до сих пор пылало, низ живота приятно скручивало негой, а на коже горели чужие отпечатки ладоней. Чжун Ли внимательно посмотрел на меня, и я на секунду стушевался, неужели про Скарамуччу узнал, и взволнованно спросил: — Что? — Ты с кем целовался? — Что? Ни с кем. — У тебя все губы красные. Я закрыл лицо ладонями, слыша приглушённую джазовую музыку в салоне машины и смех Чжун Ли.