Без сожалений

Я накинул на плечи тонкую тёмно-синюю толстовку, расправил плечи и позволил себе глубоко вздохнуть. Спиной ощущал силуэт Чжун Ли, что по-строгому скрестил руки на груди и чего-то ждал, опершись спиной на обеденный белоснежный стол, на котором одиноко стояли два пустых стакана из-под воды: суп был убран в холодильник, а грязные тарелки в посудомоечную машину. Я сжал зубы и бросил взгляд на Итэра, пальцами поправляя воротник толстовки. Тот в лёгкой неловкости стоял в дверях, ожидая, пока я оденусь, и переминался с ноги на ногу: немного похолодало, поэтому свою толстовку я даже и не думал вернуть. Должен признать, что мне слишком нравилось видеть Итэра в своих вещах. Он выглядел полностью моим. — Сяо, — Чжун Ли окликнул меня, как только я переступил порог квартиры и положил ладонь на прохладную металлическую дверную ручку. Запахло лёгкой тревогой и напряжением. Итэр, казалось, тоже это почувствовал, потянулся ко мне и легонько сжал пальцами моё запястье, несмотря на то, что Чжун Ли ни на секунду не сводил с меня глаз. Отец выдохнул, и его взгляд явственно смягчился: — Поговорим немного, когда вернёшься. Итэр сжал мою руку сильнее. Уверен, он чувствовал себя виноватым в той или иной степени, почему я не знал, но точно знал то, что Чжун Ли ни в коем случае не собирался ругать меня. Никогда не было такого момента, чтобы Чжун Ли мог позволить себе повысить на меня голос. Даже в те моменты, когда я переходил черту, когда говорил вещи, которые причиняли людям боль, когда молчал, когда игнорировал всех – он никогда не злился на меня. В отличие от меня, он сначала думал, а после открывал рот, никогда не настаивал на ответе и объяснении от меня, только если обстоятельства не угрожали моему здоровью, никогда не наказывал и не лишал каких-то вещей, никогда не сажал под домашний арест. Кроме одного раза, но он полностью оправдан. Я взглянул на Итэра: когда-нибудь я расскажу ему всё. Но не сейчас. Я расскажу и буду надеяться на взаимность. — Я могу подождать снаружи, не страшно, — Итэр мельком улыбнулся, переводя взгляд то на меня, то на отца. Ему явно было неудобно находиться между двух огней, но он утрировал, пусть сейчас и чувствовалась некая напряжённость, но она исходила лишь от меня. До сих пор я понятия не имел, как объяснить отцу, что мы встречаемся. Мы ведь встречаемся? Отец же спросит, как и когда, я его знаю. Если дело касалось меня, его любопытству не было предела, но опять же, он всегда знал, когда стоило остановиться. — Это не срочно, Итэр, не волнуйся, мы можем поговорить и завтра, — пальцы Чжун Ли слегка дёрнулись, и он отвёл взгляд в сторону. Ладно, я разделял его сильное желание погладить Итэра по голове в успокаивающем жесте: - Просто будьте аккуратнее, пока будете идти. — Не волнуйся, — я накинул капюшон на голову. — Итэр живёт недалеко. Чжун Ли кивнул, понимающе протягивая руку в сторону двери, жестом разрешая нам идти. Я кивнул. Я снова себя накручивал или Чжун Ли в действительности был чересчур расстроенным и уставшим? Сердце в пятки ушло. Отвратительнее смерти могло быть лишь полное разочарование Чжун Ли во мне. Стоило ли мне ещё что-то сказать перед тем, как покинуть квартиру? Сказать, например, что я скоро вернусь, или спросить, нужно ли купить что-нибудь на обратном пути в супермаркете? Итэр не торопил меня, а я просто стоял между квартирой и лестничным пролётом, словно ожидая хоть чего-то от Чжун Ли. Но он лишь опустил ладонь на моё плечо и слегка сжал, уточняя: — Всё в порядке? — Да. Хотелось сказать нет, но я ответил, что да. Если ныть и страдать, то когда угодно, но не при Итэре, честное слово. Ему и так часто бывает сложно и тяжело, если и я не буду выглядеть сильным, то я волнуюсь, что он совсем опустит руки. Кому-то обязательно нужно быть сильным, особенно, когда всё катится в никуда, когда тяжёлое время. Под «тяжёлыми временами» я имел в виду поступление. Пусть по Итэру и не скажешь, но я знал, что он безумно переживал. Особенно это было заметно тогда, когда он принимал от учителей результаты промежуточных экзаменов и когда прикусывал нижнюю губу от волнения за баллы. Маленький испуганный котёнок, боящийся не пройти на место со стипендией. — Чжун Ли злится? — Итэр коснулся моей ладони, и я поспешил взять его за руку. Итэр вжал голову в плечи, осматриваясь. Неужто его волновало то, что кто-то увидит? В самом деле, мой дорогой Итэр, всем абсолютно совершенно точно плевать, кто кого держит за руку и кто кого целует. — Конечно, нет. Не беспокойся об этом, хорошо? — Я не могу, — Итэр уткнулся щекой в мою руку и приобнял себя свободной рукой за тонкую талию. — О чём он хочет поговорить? Обо мне? Мне страшно, что он скажет, что я не подхожу тебе или что-то такое… — Итэр, — я остановился, дёргая Итэра на себя и заставляя развернуться ко мне лицом: испуганный и в неведении. — Он так никогда не скажет. — Мне страшно. Я не ответил. Но мне тоже. Чертовски. Всё было столь незначительно, особенно сейчас, особенно тогда, когда тьма накрывала город, скрывая все переживания в вечернем тумане и шуме машин за спиной. Неважно, кто что скажет, чем всё закончится для нас обоих, что будет и что станет, имело значение лишь то, что сейчас я мог и хотел быть рядом с Итэром. Готов ли он принять ту боль, которую я могу незначительно нанести ему из-за моего прошлого? Пусть я и постараюсь всё свести к минимуму, но я не хочу, чтобы ему было больно, тем более из-за меня. Итэр последний, кто заслуживал такое. Я опустил на него взгляд и мельком выдохнул: — Луна сегодня очень красивая. И полная. — Веришь в вампиров? — Итэр запрокинул голову, янтарными глазами рассматривая полную яркую луну в ночном небе. Было неимоверно тихо, лишь периодически за поворотом нетерпеливо сигналили машины, торопясь домой, несмотря на столь поздний час. Я потянулся к Итэру, хватая за локоть и притягивая к себе. Что за чёрт, чтоб мне хоть кого-то в жизни хотелось касаться так же часто, как и Итэра? Да никогда. — Предпочитаю Цзянши. Итэр задумался, роясь в отдалённых уголках своей памяти и стараясь вспомнить, что это. Мы стояли на тротуаре между двумя высотками в спальном районе города, слушая далёкий машинный шум. Итэр по-прежнему молчал, и я разгладил лёгкую складку между его тонких светлых бровей и проскользнул пальцами вдоль чужой талии. Тонкая, изящная и хрупкая, как старая викторианская ваза. Под подушечками едва ли тёплая, как положено человеческому телу. Я наклонился, аккуратно задел чужую щёку кончиком носа и скользнул лицом в изгиб шеи. Пахло мной. Моим одеколоном и моими сигаретами. Моим телом и моими объятиями. Я мазнул мокрыми губами по чужой коже, заставляя Итэра вздрогнуть и схватить меня за плечи. На кончике языка остался приятный мимолётный привкус чего-то сладкого и пряного. — Ну всё, Сяо, хватит, прекращай, — Итэр сжал толстовку на моих плечах и пнул меня коленкой в бедро, заставляя отстраниться. Он тут же зажал поцелованный кусочек шеи тонкими пальцами, словно я откусил что-то и теперь по шее хлестала кровь. — Тебе не нравится, когда я целую тебя? — я слишком прямолинеен, слишком. Видя озадаченное и смущённое лицо Итэра, я хочу выгрызть себе сонную артерию. Итэр замялся, а затем отвернулся, накидывая капюшон моей толстовки на блондинистую макушку. — Просто не целуй меня так на улице, это… — Итэр замолчал и на выдохе выпалил. — Это заставляет меня хотеть тебя. Сяо, заткнись, ты ничего не умеешь. — Я могу сделать что-нибудь для тебя? Боже, Сяо, серьёзно? «Что я могу сделать для тебя?» бла-бла-бла… Скалился, чтобы Итэра к себе не подпускать, чтобы не общаться, не пересекаться, а сейчас косвенно спрашиваешь: в какой позе, где и когда? Да ты же полный аутсайдер, ты и гей-порно раза два в жизни видел. А рисование Итэра обнажённым было каким-то новым видом извращения лично для меня? Я буквально почувствовал оплеуху от Ху Тао сейчас. – Можешь. Блять, блять, блять, ебанная ситуация! Просто патовая. Может быть, я тупой, и слова «я хочу тебя» применяются в нескольких случаях? Например, ах, ну да, просто: я хочу тебя, как моего парня… … Звучит ещё хуже. Итэр молчал, пока я испепелялся изнутри. Почему он так смотрел на меня? Мне сейчас нужно позвать его домой? Серьёзно, Сяо, там буквально твой отец готовился к десятичасовому старческому сну с берушами и масочкой для сна. Что ты ему скажешь? Привет, дорогой отец, я всё-таки гейский гей, Итэр мой парень, и, пожалуйста, не заходи в мою комнату. Или позвать его в отель? Да серьёзно, Сяо, звать ЕГО в отель? Он что, какая-то девушка лёгкого повед… — Сяо, я шучу, серьёзно, почему ты так озадачен? — я в непонятках разглядывал Итэра, который взял мою ладонь в руки и перебирал мои пальцы. — Такое лицо испуганное, словно ты не спал ни с кем никогда. Ну, как бы… да. — У тебя, должно быть, несколько отношений точно было, ты ведь… — он замолк, прекращая перебирать пальцы и резким движением утыкаясь мне в грудь лбом. — …такой красивый. — Ты со мной потому, что я красивый? — Что? Нет! — Итэр одновременно зол и испуган. — Тогда почему? Итэр замолчал, схватил меня за указательный палец и потянул вдоль тротуара, навстречу к своему подъезду. Он обкусывал нижнюю губу, неимоверно сильно волнуясь и словно пытаясь сложить паззл воедино, наконец решив, что ответить мне. Тишина напрягала. Казалось, если бы не треск электричества в уличных фонарях, шелест листьев на деревьях и шум проезжающих на соседнем перекрёстке машин, я бы сошёл с ума. Оглох от тишины. Итэр остановился лишь у двери подъезда, оборачиваясь. В глазах в бешеном ритме играли страх, тревожность и громадный ком неуверенности и смущения. Он выдохнул: — Ты — единственный, перед кем мне комфортно есть. Я молчал. Итэр зажмурился. — Это не всё… Просто первое, что пришло в голову, это отвратительно звучит, прости… — Нет, — я скользнул пальцами в чужие волосы. — Хорошо звучит. Я тоже скажу. Я с тобой потому, что ты первый и единственный, кого я захотел рисовать с натуры вживую. Подушечками пальцев почувствовал, что тот немного расслабился. В действительности Итэр даже не понимал, насколько много значило для меня то, что ему комфортно, что ему удобно и хорошо рядом со мной, а тем более есть. Я видел, насколько ему сложно кушать что-либо в принципе, но рядом со мной он словно старался чуточку сильнее, чем обычно. И я хочу стараться чуточку сильнее. Ради него. — Пожалуй, тебе лучше подняться одному, — я остановился перед последним лестничным пролётом, и Итэр тяжело выдохнул. Мы оба знали, что здесь расстанемся. По крайней мере, лишь на несколько часов, лишь до следующей встречи днём в академии на подготовительных курсах. Да и без слов ясно, что Люмин совершенно не будет рада видеть меня вновь. Итэр кивнул: — Буду скучать.

***

— Я даже не удивлён, что ты позвал меня именно сюда, — Скарамучча спрыгнул со спинки скамейки и сделал ко мне несколько шагов, как только я выскользнул из итэровского подъезда. В темноте синяк под глазом и ссадина на щеке выглядели ещё более глубокими и тёмными, что придавало Скарамучче невероятно беззащитный и угнетённый одновременно вид. Я ничего не ответил, и он затянулся, выбрасывая на влажный асфальт наполовину скуренную сигарету. Невероятно сильно захотелось извиниться ещё раз, но я знал, что Скарамучча в этом совершенно не нуждался. Он даже не нуждался в моём первом извинении, но выслушал и принял его. — Стрельни одну, — он протянул ко мне тонкую ладонь, когда я достал пачку сигарет из кармана штанов. Я протянул две, на всякий случай, и вложил ему их между указательным и средним пальцами, а третью зажал между своими губами. Говорить особо не хотелось, да и не о чем было, поэтому мы оба молчали, медленно прогуливаясь по тротуарным дорожкам спальных районов. Наконец Скарамучча остановился и прикурил вторую. Я из солидарности тоже прикурил. — Так вы… встречаетесь, да? — Скарамучча поднёс зажигалку ближе к лицу, и я заметил небольшие ровные порезы на щеке от моих серебряных колец. Он зажёг сигарету, вдохнул и резким движением руки, словно по привычке туша спичку, затушил зажигалку. — Полагаю, да? — «Полагаю, да»? Ты не знаешь? — Скарамучча то ли с издёвкой, то ли с удивлением усмехнулся, отнимая сигарету ото рта. — Мы это не обсуждали. Скарамучча усмехнулся вновь. Я опёрся спиной на холодное бетонное здание высотки, и Скарамучча сделал то же самое. Скарамучча медленно курил, и я искоса взглянул на него. Складывалось ощущение, будто бы он действительно загрузился по какому-то поводу, потому что он смотрел куда-то вниз, но словно не на асфальт, не на ноги, а куда-то сквозь него. Трогать его не хотелось. Казалось, что коснись я его, он в момент сломает мне пальцы. Он вздохнул и смахнул небольшое количество пепла аккуратно в небольшую лужицу слева от ноги. Вдалеке также сигналили машины, но намного реже, чем тогда, когда мы шли вместе с Итэром, а в небе, казалось, собралось неимоверное количество дождевых туч. Скарамучча затушил сигарету о бетонную стену и оттолкнулся, оборачиваясь: — Пошли. Зайдём к Эдену.

***

— Ты был с ним? — спросила Люмин, специально выделяя последнее слово, как только входная дверь захлопнулась. Она стояла у столешницы, спиной обращённая к брату, и нарезала твёрдый сыр, ломтиками раскладывая его на белом плоском блюдце. Время для ужина было уже позднее, но никто не запрещал пожевать небольшое количество сыра перед сном. Люмин скользнула острием ножа вдоль жёсткого ломтика и обернулась к Итэру: — Всё нормально? — Ты всё ещё недовольна тем, что мы вместе? — Итэр в ответ выделил последнее слово так же, как сделала Люмин, присел, развязывая влажные шнурки на кедах, и обиженно отвернулся, подбородком утыкаясь в мягкую ткань толстовки. Она едва ли пахла духами с китайской розой, но Итэру было достаточно. Пахла одеколоном, кофе и свежим дорогим порошком. Итэр любил запах моющих средств, они делали воздух каким-то супер-чистым, по его мнению. Итэр скользнул пальцами по длинным плотным верёвочкам и поднял взгляд на сестру. Та по-прежнему стояла у столешницы с ножом в руке, но уже обернулась к нему лицом и пережёвывала кусочек сыра. Шумный вздох. — Нет, я не недовольна, Итэр, просто спрашиваю. Не думала, что ты вернёшься так поздно, — Люмин оглядела брата и нахмурилась, добавляя: — Его толстовка? Итэр улыбнулся, совершенно ничего не отвечая. Люмин сдалась, отвернулась и продолжила нарезать тонкими ломтиками твёрдый сыр. Всё равно Итэр ничего ей не расскажет, ну, по крайней мере сейчас ничего не расскажет. Итэр стянул с тонких стоп кроссовки, отставил в сторону к другой обуви и поднялся с пола. В носу по-прежнему оставался лёгкий запах чужого одеколона, и Итэр повёл плечами, бросая мимолётный взгляд на сестру. — Я устал, пойду к себе, ладно? — Люмин кивнула. — Не беспокой меня. — Если не хочешь, чтобы к тебе заходили, просто закрой дверь на замок, — бросила Люмин, пролистывая сообщения на телефоне свободной рукой, а в другой держа испачканный нож. Итэр кивнул, хотя знал, что сестра этого не заметит, и проскользнул в свою комнату, захлопывая дверь на замок. На незаправленную постель моментально полетела толстовка и тело Итэра следом. Он слегка больно ударился плечом о кровать, выдохнул и уткнулся вздёрнутым носиком в плотную чёрную мягкую ткань. Пахло Сяо. Его прикосновениями, руками, ладонями, пальцами, поглаживаниями, поцелуями, касаниями горячего влажного языка, объятьями. С кухни послышался громкий стук ножа о деревянную доску. Итэр облизнул губы, схватил в охапку толстовку Сяо и обнял, утыкаясь лицом между складок ткани. Не хватало лишь тёплых сильных рук, которые обнимали бы за талию, прижимали бы к себе настолько, насколько возможно, и влажных губ, смазано проходящих по нежной бледной шее и заставляющих Итэра биться в агонии. Итэр пальцами сжал толстовку, подтянул бёдра к груди и выдохнул, сдувая драгоценные остатки одеколона с розой и зарываясь глубже в поисках другого запаха — чужого любимого тела. Итэра повело. Жарко и душно, несмотря на то, что окно распахнуто нараспашку, так сильно, что полупрозрачные светлые шторы улетали наружу, но воздуха всё равно не хватало, а тело покрылось мурашками, словно Итэру действительно очень холодно. Слишком светло. Рука потянулась к тумбочке, нащупывая небольшую кнопку и выключая светильник, погружая комнату почти полностью во тьму. Лишь через небольшую щель между дверью и полом пробивался свет с кухни. Люмин по-прежнему нарезала себе закуски, а Итэр по-прежнему был извращенцем. Слегка, может быть, самую малость, грамм от тонны, но был. «Лишь бы не постучали», — подумал Итэр и стыдливо скользнул рукой по плоскому прохладному животу. Конечно, он сейчас весь ледяной. Почти что. Мама ведь не зайдёт без спроса? В любом случае, у неё нет ключа, а ответить, что Итэр спит, может и сестра. Итэр распахнул глаза, оглядываясь, словно ощущая чужой взгляд на своём затылке, осуждающий. Словно Сяо стоял у двери со скрещёнными руками на груди и немым вопросом на губах: что ты собираешься делать, Итэр? Неужели… Итэр спрятал лицо в складках толстовки вновь, словно его действительно заставляли ответить на этот вопрос. Вдохнул плотный воздух, приоткрыл рот и прикусил ткань, моментально слюнявя её. Последнее, что он мог сейчас сдерживать — это свой голос. Итэр всегда был чересчур громким: когда его пугали, когда он смеялся, когда он разговаривал, когда он играл в настолки, когда он отвечал у доски в школе, когда он позорно и стыдливо дрочил на объект своего воздыхания в собственной комнате на собственной постели. Поэтому Итэр затыкал себя, как мог. Сегодня ему несказанно везло — он мог прикусить толстовку парня, от которого голова кружилась уже полгода. Итэр проскулил, схватил одной рукой рукав толстовки и запихнул в глотку, чуть не поперхнувшись. Слишком громкий. Лучше заткнуть, тем более, учитывая то, что Люмин буквально находилась в соседней от него комнате и кушала. Одновременно плевать и одновременно стыдно. Итэр прикрыл глаза и скользнул пальцами под ткань штанов. Кровать прогибается, а тонкие пальцы проходятся по шее, обводят подушечками тонкие выпирающие от возбуждения вены, слегка сдавливают, заставляя Итэра застонать. Если бы не плотная ткань чужой толстовки, то все бы в доме это услышали. Сяо этого допустить не может, поэтому наклоняется, губами касается чужого виска, спускается вниз, целует щёку, пальцами скользит под футболку. Касается. Везде, где дотягивается. Горячо, жарко, душно Итэру. Он метается на постели, путается в тонких чистых простынях, хнычет. Пальцами пытается зацепиться за чужую шею, но тот постоянно ускользает в никуда. Сяо наклоняется и обводит языком маленькие розовые соски, — Итэр облизал пальцы и сжал между фалангами свои же соски, — Сяо дышит тяжело, обдаёт прохладным воздухом влажную кожу, заставляя Итэра поджимать пальчики на стопах и сводить колени как можно сильнее. Сяо сделать этого не даёт, спускает с чужих бёдер лёгкие штаны, — Итэр ёрзал, старательно снимая одной свободной рукой мешающие штаны, — Итэр буквально кожей ощущает, как Сяо наклоняется, целует мелкими поцелуями его бёдра, переходит на внутреннюю сторону бедра, а затем, без разрешения, без уточнения, без спроса обхватывает тонкими ледяными пальцами чужой член. Итэр задохнулся. Затычка во рту в виде полумокрой от слюней Итэра толстовки уже не особо помогает, когда Итэр громко вскрикивает и подаётся бёдрами навстречу чужой руке. Итэр больше не хотел думать, что всё, что он сейчас себе представлял, было лишь игрой его чуткого воображения. Не хотел думать, что рука, водящая по члену медленными движения вверх-вниз, не рука Сяо, а его собственная, и что влажный язык, касающийся возбуждённых сосков — просто его мокрые пальцы, а не чужой горячий рот. Итэр больше не хотел думать ни о чём. Он просто дрочил, пальцами сильнее сжимая собственный член, то ускоряясь, то замедляясь. Сяо бы точно делал так же, Итэр уверен, он был бы непостоянный в движениях. В любых. Когда дрочил бы, когда целовал бы его, когда бы брал его на этой постели. Сначала медленно и глубоко, а затем жёстко и быстро, чтобы через минуту вновь перейти на медленный аккуратный темп. Итэр, казалось, почти что плакал от едва ли уловимого понимания того, что всё, что происходило — дело рук лишь его, а не ещё одной пары ладоней. Итэр больше не мог — он выплюнул изо рта ткань, но лишь для того, чтобы тут же зажать свободной рукой рот, продолжая надрачивать второй рукой. Слишком чувствительный. Сяо не знал, но каждый блядский раз, когда он обнимал Итэра за талию, целовал (да куда угодно), Итэр был готов скулить и самолично опуститься перед ним на колени. Итэр сильнее зажал рот рукой. Не дай бог сейчас вскрикнуть, не дай бог сейчас простонать, прохныкать, проскулить. Всё, что угодно, что могла услышать Люмин или родители. Итэр повёл рукой вверх и остановился, большим пальцем слегка надавливая на головку. Сейчас кончит. Не хотел, хотел ещё немного, хотя бы пару минут попредставлять то, как Сяо мог бы прямо сейчас его взять. Схватил бы пальцами за тонкие бёдра, потянул резким движением на себя, глубоко входя, коснулся подушечками пальцев твёрдых сосков, потянул бы, кусаясь за загривок и замедляясь в нём. Запустил пальцы в перепутанную копну светлых пшеничных волос, сжал пальцами пряди, оттянул и рваными движениями намотал бы на кулак. Итэр надрачивал и параллельно клялся сам себе, что никогда больше у него руки не поднимутся, не потянутся к ножницам, чтобы постричься. Итэр проскулил куда-то в простыню, свободной рукой хватаясь за полумокрую толстовку, словно за спасительный круг. Внизу живота приятно-болезненно скрутился крепкий узел, и Итэр почувствовал, как колени слегка задрожали. Безусловно, хорошо, что он лежал, иначе вряд ли бы он устоял сейчас на ногах. Итэр уткнулся носом в чёрную ткань и слегка всхлипнул, последние быстрые толчки в свою же ладонь, и он кончает, ловя в экстазе такой тяжёлый воздух после оргазма. Ладонь вся мокрая, скользкая и липкая, и Итэр почувствовал, как впервые за все эти бессовестные минуты стыдливо покраснел. Если бы только Сяо знал, что он сделал… Отвратительно.