Без сожалений

— Наклоняйся сильнее, Люмин — преподавательница надавила на тонкую поясницу чуть сильнее, до слышного хруста в позвонках, заставляя Люмин коснуться ладонями полностью прохладного пола. «Не дотягиваешь до совершенства», — мысленно говорила сама себе девушка, ловя краем глаза изящные движения других балерин. Недостаточно худая, недостаточно изящная, недостаточно пластичная, недостаточно гибкая, недостаточно красивая, недостаточно плоская, недостаточно плавная. Всегда «недостаточно», даже тогда, когда стояла на первом месте по успеваемости, на втором — крышу сносило. Всегда самая лучшая. Опора семьи, отличница, красавица и та, на которую возлагались абсолютно все надежды. Ради одобрения и похвалы готовая на всё. Даже на то, чтобы пойти в медицинский. Туда, от чего тошно было. Она не Тарталья, она никогда не хотела быть врачом. Но не то ли счастье, когда ты становишься тем, кем восхищается вся твоя семья и ставит тебя в пример родственникам? — Твой амбуатэ-кабриоль был отвратителен, Виртанен. Люмин плакала. Много плакала. Особенно тогда, когда подворачивала лодыжки, падала на коленки, перетягивала пуанты и рвала сухожилия. Но она лучше бы сломала ноги, чем перешагнула бы порог медицинской академии. Но ведь выбора особого не было, верно? Отец уже решил, что она пойдёт в тот же университет, где учился он сам, а Люмин лживо улыбнулась и согласилась. Никто не понимал её чувств, никто, даже Тарталья, когда они бок о бок сидели на дополнительных по биологии и химии, не чувствовал, что она не на своём месте. Иногда Люмин казалось, что даже родной брат не понимал её, хотя отчётливо знала, что он единственный слышал её плач над учебниками. — Арабеск! Люмин промедлила, но вскинула вверх руки и увела тонкую левую ногу назад, прикусывая нижнюю губу. Больно вело мышцу в ноге, но она не пожалуется, она вытерпит и останется на первом месте в списке. — Экарте! Люмин выдохнула. Нужно стараться, нужно держаться, несмотря на то, что безумно хочется пить. Она подняла руку в аккуратный полукруг над головой, а второй схватилась за деревянный станок. Она тут же получила неслабый удар по запястью от преподавательницы, она знала, что получит его. Убрала руку и протянула перед собой. Стояла ровно, как массивный дуб, не колыхаясь. — Достаточно. Люмин заметно расслабилась и опустилась на холодный паркет, прижимаясь оголённой спиной к зеркалу. Совершенно ничего не ела с самого утра, как проснулась, сразу в душ и на дополнительные по химии к девяти в школу, после на автобус и сразу до балетной студии. А ещё смела что-то говорить Итэру насчёт его питания, когда у самой даже бутылка воды пустая. Голова раскалывалась: от фортепианной музыки, от строгого голоса учительницы, от постоянного постукивания указкой по деревянной крышке, от шума пуантов по полу. Рядом присела другая ученица. — Грустно будет, когда уйдёшь, — девушка затянула пуанты потуже. Люмин непонимающе переспросила: — О чём ты? — Люми, — девушка приняла ту же позу, что и Люмин, опираясь спиной на зеркало. Если преподавательница увидит, то даст нагоняй обеим за то, что те пачкали зеркало: — Ты ведь в медицинский поступаешь, вряд ли у тебя останется время на занятия балетом. Тем более, нужно ведь дальше учиться, в студии постоянно зависать не сможешь. Люмин подтянула колени к груди и обхватила их руками: — Когда прослушивание в Академию балета? — М… — девушка, задумавшись, отхлебнула тёплой воды из бутылки. — В августе, вроде бы. — Это слишком поздно. Прослушивания обычно в июле, как и во все остальные творческие вузы, — Люмин вздохнула. В любом случае её не будет никогда на этих прослушиваниях. В августе она уже будет выбирать чёртов халат для учёбы. — Знаю, но прима-балерина уезжает в Англию на гастроли, а без неё не хотят проводить вступительные. Люмин ничего не ответила. Уткнулась носом между коленок и выдохнула. Дверь в студию распахнулась, пропуская внутрь уже привычную для Люмин преподавательницу балета. Несмотря на строгость, девушки неохотно поднялись со своих мест и потянулись. Люмин поморщилась: в носу по-прежнему оставался до жути неприятный аромат веществ, которые сегодня смешивались на дополнительных по химии. Женщина с указкой в пальцах нахмурилась: — Люмин, Эльда, пять идеальных шажман де пье за испачканное зеркало. Люмин поднялась с пола. Она никогда никому не расскажет, насколько сильно она ненавидит медицину. *** — О чём ты хотел поговорить со мной? — я присел напротив Чжун Ли и отпил кофе. По обнажённой спине приятно морозила ранняя утренняя прохлада, а лёгкое, не раздражающее, на удивление, пение птиц с улицы приятно ласкало ушную раковину, бережно огибая волной неровный индастриал. Вчера мы так и не поговорили с Чжун Ли, я вернулся поздно, уставший, словно после марафона, мокрый после дождя и… с новой чёртовой татуировкой. Двумя. Или несколько новых татуировок в принципе можно было объединить в одну? Аккуратный католический крестик на коже, покрывающей мышцу большого пальца, и несколько китайских иероглифов по всей внешней стороне кисти руки. — И что они значат? — прошептал Эден прямо в моё ухо, заставляя повести плечом от неожиданности. Слишком близко. Странное ощущение. — Любовь, ненависть, боль, разочарование, смерть и эгоизм. Самое длинное, — я отнял ручку от листа бумаги. — Сколько будет стоить? — Сяо, для тебя будет бесплатно. В обмен на прогулку. Что скажешь? Я молчал, а затем резко обернулся. Скарамучча сидел на ступенях, ведущих вверх на улицу, и медленно курил ментоловую сигарету. — Нет, я о тебе, не о Скаре, — Эден достал чёрную краску, внимательно разглядывая меня исподлобья. — Хочу пройтись и спросить одного совета. Никаких обязательств и романтики, что скажешь? Я протянул руку к нему, чтобы тот мог обозначить контуры татуировок. — Хорошо. Чжун Ли отставил от себя небольшую кружку с капучино и взглядом велел горничной удалиться на некоторое время. Девушка вытерла влажные ладони о плотный белоснежный фартук и скрылась за высокой дверью ванной комнаты. Когда Чжун Ли хотел поговорить наедине, по-особенному и очень серьёзно, он всегда прогонял всех с кухни, а горничная всегда оказывалась в ванной по итогу. Я слегка напрягся. Было абсолютно очевидно, о чём хотел поговорить со мной Чжун Ли, а в голове слишком бесстыдно и медленно проматывались все грязные и интимные вещи, что мы успели сделать. Я о мокрых поцелуях, глубоких касаниях и одного тихого стыдливого стона изо рта Итэра. — Ничего мне не хочешь сказать? — Чжун Ли нахмурился. Я тоже. Будет ругать? — Прости, что не сказал сразу, я не знал, как ты воспримешь то, что я и Ит- — Я не об этом, Сяо, — Чжун Ли оборвал меня и хлопнул пачкой таблеток по столу. Мне пиздец. — Она полностью запечатанная, а должна быть открыта. Открыта три дня назад. — Я- — Я знаю, что ты сейчас чувствуешь себя хорошо, Сяо, — Чжун Ли опустил взгляд вниз, ловя глазами небольшие маленькие пузырьки на поверхности кофе. Он замолчал, стараясь подбирать более-менее лояльные слова по отношению ко мне, подхватил пальцами края чашки и поднёс ко рту, отпивая один маленький глоток и возвращая её на место: — Но это не значит, что ты не должен больше проходить курс и пить таблетки. Ты понимаешь? Я кивнул. Чувствовал себя как побитая собака. Было стыдно и невероятно неудобно перед Чжун Ли за то, что я вновь его подвёл своим безответственным поведением. Стоило Итэру прокружиться рядом со мной лишь несколько дней, и я совершенно забыл о тех вещах, о которых нельзя забывать. Хотя бы о некоторых. Я взглянул на Чжун Ли. Он не выглядел злым или разочарованным, лишь обеспокоенным, из-за чего мне стало ещё более стыдно в миллион тысяч раз сильнее. Нужно было не иероглифы набивать, а шишку на лбу для напоминания о том, что я должен пить таблетки по утрам после еды и вечером перед сном. — Прости. — Я не злюсь, Сяо, — я знал и благодарил искренне за это. — Я просто беспокоюсь. Я рад, что ты увлечён кем-то в такой степени, как Итэром, но ты должен запомнить, что вы либо потопите друг друга в ваших переживаниях и проблемах, либо станете друг другу спасательным кругом. А Чжун Ли любил сгущать краски. — Всё зависит от вас, — Чжун Ли вновь отпил кофе. — Что ты выберешь? — Я выберу то же, что и Итэр. Чжун Ли мельком улыбнулся. Уверен, что он знал уже заранее, что выбрал бы Итэр, учитывая его реакцию, но я был не уверен ни в чём. Его слова слишком размыли абсолютно все мои мысли относительно моего будущего. Я понимал, что проблемы есть у всех людей, но не задумался о том, что какая-то из них станет для нас и наших отношений фатальной. И я думаю об этом не в том русле, что мне нужно сбежать, спрятаться, позволить Итэру решать его проблемы самому, а с той целью и посылом, что нужно сражаться. Сражаться за то, что ты постоянно любишь. По крайней мере, после сильных дождей растёт самая сильная и сладкая яблоня. — Раз уж ты выбираешь то же, то принимай их по расписанию, — Чжун Ли толкнул ко мне навстречу пачку с таблетками. *** Люмин совершенно точно нездоровилось. Либо выглядела она сегодня настолько неважно и разбито, что с виду и не скажешь, что она вообще хотя бы дышит. Итэр стоял у окна, прижавшись спиной к прохладному стеклу и издалека позволяя себе наблюдать за уставшей сестрой. Тарталья сидел рядом на подоконнике и взволнованно переводил взгляд то на Итэра, то на Люмин. В уме назревали догадки о том, что что-то нехорошее и плохое случилось в доме, только вот тогда бы плохо выглядела бы не только сестра из близнецов, а они оба. Но Итэр был совершенно обычным сегодня: даже с румянцем, в рубашке с короткими рукавами (ура, жара победила, и Итэру наконец-то пришлось надеть что-то менее мешковатое и плотное), в длинных светлых штанах, с заплетёнными волосами в маленькую косичку до лопаток и ледяными руками. Ничего необычного. В отличие от Люмин. Она всегда (почти) была одета строго и только в наглаженные вещи, но сегодня что-то абсолютно точно было не так. Тарталья и Итэр вздрогнули, когда Люмин резко оторвала голову от парты, накинула на недосушенные нерасчёсанные волосы капюшон толстовки и уткнулась лбом обратно в парту. Она словно не спала всю ночь, а утром сходила в быстрый душ и, не позавтракав, поехала в школу. Родителей это совершенно не побеспокоило, что ли? Тарталья досадно выдохнул. Подходить страшно, а спрашивать, что случилось — тем более. Она и ударить могла за то, что лезешь не в свои дела. — Сяо! Я вздрогнул, когда резко услышал своё имя настолько громко в классе. Повернул голову к окну: Итэр и Тарталья сидели на подоконнике, внимательно разглядывая меня и Скарамуччу, а затем Тарталья мельком скосил взгляд на первую парту, в сторону Люмин. — Ух, ебать, — шепнул Скарамучча. — А итэровский алабай чёт скис сегодня. Я скосил на него взгляд. Люмин действительно выглядела неважно. Скарамучча поправил на плече лямку рюкзака и выдохнул: — Ну что? Мне её по головке погладить, чтобы выздоравливала? — Можешь погладить, если так хочется, придурок, — Мона подошла со спины и уткнулась подбородком в моё плечо, бросая взгляд на Люмин. — Может быть, у неё просто месячные. Могла бы просто отпроситься у преподавательницы, она же тоже женщина, поняла бы. В самом деле Люмин выглядела так, словно у неё сильно болела душа, а не живот. Я посмотрел на неё вновь. Слишком грустная, даже не взглянула на нас со Скарамуччей, когда мы вошли. Не то чтобы мы должны были удосуживаться этого каждодневно, но она хотя бы приветствовала нас изредка, минимум оборачивалась на знакомый голос. А сейчас просто уткнулась лицом в пустую гладкую парту и молчала. — Что с твоим сиамским двойником, Итэр? Как мёртвая лежит, — Скарамучча уселся рядом на подоконник. — Если он треснет, — мы все вздрогнули и обернулись на рассерженный голос Кэ Цин. — то я замурую вас втроём в школьные стены, я клянусь Карлом Марксом. Тарталья вскочил, отступая к стене и оставляя на подоконнике лишь Итэра и Скарамуччу. Кэ Цин по-прежнему оставалась недовольной, но дальше возиться с ними не стала, ибо ругаться со Скарамуччей себе дороже, а Итэра скорее сам подоконник сломает, чем он его. Я машинально провёл пальцами по заживляющей плёнке на кисти и переспросил, уводя руки за спину: — Люмин в порядке? — я обернулся на девушку. В действительности, слишком уставшая и измученная, я видел её такую впервые за эти полгода, как мы знакомы с ней. Я скользнул глазами по обнажённым лодыжкам, — Люмин была в юбке, — на которых были небольшие отёки и синяки, а школьная короткая юбка безбожно помятая. Чувствуй я хотя бы большее сочувствие, нежели обычный интерес, я бы обязательно подошёл и спросил бы у неё, что случилось, несмотря на то, что скорее всего получу грубость в ответ. Я выдохнул, переводя взгляд на взволнованного Итэра. — Устала очень, не говорит ничего кроме этого, — Итэр опустил взгляд вниз, рассматривая свои белые кроссовки и мотая ногами из стороны в сторону. — Она постоянно то в балетной студии, то на дополнительных, только поздним вечером приходит домой. Она выглядит… не знаю, разочарованной?.. Мы замолчали. Я вновь обернулся, ладонями проскальзывая в задние карманы джинсов. Люмин выглядела чуточку лучше, чем я после похорон Сэ Зая, хотя я не уверен, что я имел право сравнивать мои проблемы и моё самочувствие с чувствами других. Какого мне знать, что у других на душе? Я даже у Итэра не могу всё до конца прочесть, не уверен, что он в порядке, когда улыбается, не уверен, что он счастлив, когда со мной, не уверен, что ему комфортно делать со мной все те же вещи, что он делал до этого. Я ведь совершенно не такой, как Венти, Тарталья или Люмин. Совершенно не… дружелюбен и учтив, как полагалось. — Мы можем сходить за водой, пока не начался подготовительный урок? Итэр спрыгнул с подоконника, разглаживая пальцами несуществующие складки на ткани штанов, подошёл и аккуратно схватился за край толстовки, слегка растянутой в районе локтя и заходившей небольшим холмиком на локте. Скарамучча совершенно ничего не ответил, забираясь с ногами на подоконник и опираясь на стекло спиной, даже позволяя Тарталье сесть рядом с ним. — Только не задерживайтесь, преподаватель ненавидит опоздавших. Мы с Итэром синхронно кивнули. Оставив рюкзак на своём привычном месте, я прошёл мимо Люмин, мельком бросив на неё взгляд. «Не трогай меня» — сия аура, казалось, исходила от неё с радиусом в километр. Хотя её перебивала немного другая, с немым криком «Помогите мне». Но Люмин этого не признает никогда, я уверен. Так же, как и я не признал бы. Какое-то тупое представление о слабости сложилось в моём мозгу — просить помощи равнялось признать свою беспомощность. Пусть я таким и являлся, но признавать этого не хотел никоим образом. Я прошёл мимо первой парты, за которой тихо сидела Люмин, и направился с Итэром к выходу из класса. Безумно непривычно, когда ты выходишь из класса и никто не провожает тебя свирепым взглядом. — Не хочешь… — Итэр утянул меня за ближайший поворот, как только мы вышли из класса. — Не хочешь поцеловаться? Я опешил. Я совершенно не стеснялся, тем более мы были совершенно одни в коридоре, а, если бы кто-то покинул бы наш кабинет следом за нами, мы непременно услышали бы это. Итэр прижался спиной к прохладной голой стене школы и потянул меня за левую руку, поднимая её и поднося ближе к лицу. — Больно было? — он прошёлся кончиком носа вдоль защитной плёнки и медленно сухо поцеловал, стараясь не оставлять слюну. Его тёплые губы приятно ощущались даже через плотную заживляющую сетку и мягко согревали руки. Он аккуратно выдохнул, словно пытаясь меня согреть, и я наконец ответил: — Намного менее, чем видеть тебя расстроенным. Итэр улыбнулся и, неловко пряча улыбку, замотал головой, отпустил руку и отвернулся. По-моему, я не сказал ничего смущающего и странного, лишь совершенную правду. Бить татуировки на руках — почти безболезненно. Лично для меня. Уверен, Итэру было бы достаточно неприятно это делать, но я не уверен, что он когда-либо вообще захочет раскрашивать свою кожу. — Не говори таких глупостей, — тихо прошептал Итэр и схватился руками за мою шею. — Всё хорошо?.. Стесняешься поцеловать меня в классе? — Нет, — я правда не стеснялся. Единственные мнения, которые имели да хоть какое-то значение в этой жизни — мнение Итэра и Чжун Ли. Ну, может быть, немного Ху Тао, но всё же: — Просто ты был расстроен, и я подумал, что это ни к чему сейчас — трогать тебя, когда тебе нехорошо на душе. Итэр вновь улыбнулся, но уже совершенно иной улыбкой, какой-то уставшей и немного грустной, нежели прошлой. Его пальцы неуверенно мазнули по моей шее, словно боясь, что я сейчас оттолкну его, скажу, что всё, что было — было ложью, что он мне противен и лучше бы я его никогда не встречал. Но это совершенно не так. Я наклонился, мягко стукаясь лбом о его, и Итэр прикрыл глаза, позволяя мне поцеловать его в полном неведении. Я целовал его медленно и влажно, словно на губах закрепляя гарантию того, что я не собираюсь оставлять его одного. Оставляя вечную крепкую клятву того, что Итэр никогда более не будет расстроен, и того, что я буду помогать ему, защищать и беречь всеми своими силами. Итэр сжал в маленькие кулаки мои волосы на затылке, прижимаясь ко мне сильнее и выдыхая в губы, отстранившись. Его лицо безумно розовое, то ли от смущения, то ли от нехватки воздуха. Итэр потянулся ко мне вновь, нетерпеливо пальцами оттянул ворот футболки и стыдливо коснулся подушечками моих ключиц, моментально отдёргивая руку, словно обжигаясь. Я усмехнулся. Такой милашка, когда смущается. — Ты смеёшься надо мной? — он ущипнул меня совершенно безболезненно за живот через ткань. — Я? Да ни за что, — я вновь усмехнулся, но уже от собственной небольшой лжи. Итэр обидчиво по-детски надул губы и откинулся спиной на прохладную стену, утягивая меня на себя за футболку. Пришлось опереться на бетон руками по обеим сторонам от покрасневшего лица Итэра, наклоняясь чуть сильнее. — Ты, — Итэр подался вперёд и быстро чмокнул меня в мокрые губы, — маленькая глупая обезьянка, Сяо. Мартышка. Я уткнулся носом в изгиб чужой шеи, чтобы не засмеяться, и почувствовал маленькие тонкие ладони, неуверенно оглаживающие мои крашеные волосы. От Итэра дурманно пахло гиацинтом и гелем для душа, эти запахи заполоняли воздух вокруг меня, мешали дышать, но я был совершенно не против задохнуться в них. Я был готов. Казалось, ко всему: к войне, к смерти, к разбитости и спасению, к болезни и исцелению, уничтожению и возрождению из пепла смазливым огненным фениксом. От Итэра пахло тем же, чем и от Чжун Ли, от сестры и тёти, от Сэ Зая и моей комнаты — пахло домом. Итэр осторожно чмокнул меня в ухо и повёл носом вдоль щеки к губам, наклонился и поцеловал. Так неуверенно, словно целовал меня впервые, а не в сотый раз. — Пойдём сегодня гулять вечером? — спросил он в небольшом перерыве между поцелуями, которые я позволил ему сделать. Я медленно отстранился и переложил руки со стены на чужую талию, совершенно, почти незаметно спускаясь длинными пальцами немного ниже. Но Итэр почувствовал, судя по его резко вспыхнувшим алыми астрами щекам и по тому, что он предпочёл поцеловаться со мной вновь, а не смотреть в мои глаза. — Я сегодня иду на прогулку с другом, прости, — я разочарованно выдыхаю. По правде говоря, я сам невероятно опечален этим. Мне не сложно было пройтись с Эденом пару часов, но, если я мог бы побыть рядом с Итэром пятнадцать секунд, то я не задумываясь выбрал бы второе. Я надавил подушечками пальцев на мягкие ягодицы, притягивая тело Итэра ближе к себе и вновь утыкаясь носом в чужую шею. — Ничего, отдыхай, — Итэр мельком поцеловал меня в скулу, пальцами продолжая играться с моими волосами. Мне не нравилось, когда люди касались их, но… ему я позволю. Его прикосновения приятны мне. Даже слишком. Даже чересчур. — Не хочешь прийти ко мне потом? — спросил я шёпотом куда-то в шею. — Будет поздно. Или ты меня сейчас с ночёвкой зовёшь? — я услышал по интонации, что Итэр сейчас улыбался. Совершенно точно. Еле сдерживался, чтобы не засмеяться. — Может быть. — И чем мы займёмся? — прошептал Итэр прямо в ухо. — А чем хочешь? Послышался недовольно-разочарованный цок языком над ухом. — Я могу взглянуть на твои рисунки? Я шумно выдохнул. Что ответить? Что все листы полутора последних моих скетчбуков заняты скетчами, лёгкими быстрыми зарисовками и картина Итэра? Тогда можно было сказать, что они банально одинаковые или невероятно идентичны, но я не мог считать красивое лицо Итэра банальным или идентичным. Он всегда разный снаружи и всегда одинаковый внутри. Каждое движение разное, уникальное, неповторимое. Каждый взгляд отличалось от прошлого. Иногда мне казалось, что у него даже структура кожи менялась изо дня в день, но стоило мне её понюхать, как всё рассыпалось пудрой. — Если так сильно хочешь, то я тебе покажу. — Хочу, — тут же отозвался Итэр, немного неприятно сжимая мои волосы прямо у корней и заставляя меня поморщить нос. — Ой, прости, пожалуйста, солнышко. — Солнышко? Я отстранился, с непониманием оглядывая Итэра. Не то чтобы меня никто никогда не называл милыми прозвищами, в детстве меня звали так Чжун Ли, Ху Тао и даже иногда госпожа Нин Гуан, несмотря на её постоянную отстранённость, она могла быть милой и приветливой в самом деле. Даже Сэ Зай часто называл меня «милашкой» или что-то в этом роде. Просто… давно такого не слышал. А учитывая, что из уст Итэра это звучало невероятно мягко, пушисто и сладко, то… отзывалось слишком невероятным тёплым чувством в грудине. Липко обволакивало тонкие острые рёбра, наматывались кругами по костям, стискивали металлическими щипцами и проникали глубже, в самое полуживое полустухшее сердце. Я потянулся к Итэру, мягко обнимая его за плечи и утыкаясь подбородком ему в темечко. Осторожно, боясь поранить, слишком хрупким он казался мне. Как золушкина фарфоровая туфелька. — Сяо? — немного взволнованно позвал меня Итэр, но отстраниться не попытался, за что я бесконечно благодарен. Сейчас мне нужно было лишь одно — его объятья.

***

— Уверен, что мистер Ли будет не против? — спросил Итэр, наблюдая за тем, как я аккуратно складывал вещи в рюкзак. Мисс Вьен только-только закончила подготовительный урок по литературе и сейчас стирала всё ненужное с доски специальной губкой, подготавливая всё к следующему академическому часу по истории. На этом мои полномочия были всё, хотя они заканчивались ещё на литературе, я понятия не имел, кто придумал сунуть этот предмет в список вступительных на дизайн, но выбора у меня не было. Итэр оставался, ему нужна была история, как воздух. Как и высокие баллы по ней. — Не волнуйся, — хотелось сказать, что он слишком накручивал себя по этому поводу, но, мне кажется, он стал бы накручивать себя ещё сильнее, — он совершенно точно не против. Итэр нервно выдохнул и протянул мне тетрадь по литературе, которую я тут же сунул в чёрный портфель. — Наверняка он ненавидит меня. Я поднял на него глаза. — С чего такие выводы? Боже. — Ну… — Итэр опёрся руками на мою парту, облизывая покусанные губы (при поцелуях они до невозможности царапались, но мне даже это нравилось), — я трачу твоё время, которые ты мог бы провести с отцом… — Глупости, — я потянул за язычок молнии на рюкзаке, — я с ним полжизни провёл… а остальную половину за компьютером. Чуть не произнёс лишнего. Честное слово, Итэру совершенно не стоило беспокоиться о том, что я приёмный или что-то типа того, я почему-то уверен, что доставлю ему лишь неприятности и скомканность мыслей, если расскажу, как я жил до Чжун Ли. Ненужная никому бесполезная информация… но я расскажу, если Итэр попросит меня об этом. — Тогда поспрашиваешь меня немного по билетам по истории? По тем, что к вступительным, ладно? — Итэр слегка коснулся пальцами моей щеки, заправляя прядь волос за ухо. — А потом займёмся чем-нибудь, ладно? Я кивнул. Рука Итэра ещё немного погладила меня по щеке, а потом быстро ускользнула в чужой карман, прячась в нём полностью. Итэр выглядел чересчур уставшим для одного занятия по литературе, даже несмотря на то, что оно длилось полтора часа без перерыва, это почти что два урока, разве что без перемены. Я скинул рюкзак обратно на парту и достал из него яблоко и банановое молоко, Чжун Ли всучил как ребёнку, ей-богу, и поставил перед Итэром: — Выпей, — я кивнул на баночку, а затем на фрукт, — а это передай Люмин, как будешь дома, кислое на голодный желудок не ешь. И позаботься о себе и о сестре. Я наклонился к нему и аккуратно поцеловал в щёку: — Я буду ждать к шести. Иди аккуратно.

***

Итэр сидел за первой партой и вертел в руках банановое молоко. Сяо ушёл минут пять назад, оставив после себя лёгкий поцелуй и небольшую толику разочарования и обиды, которую Итэр пытался проглотить со слюной, запить оставленной сладостью, но никак не получалось. Мисс Вьен даже уточнила один раз, всё ли в порядке, и Итэр ответил как обычно: да, конечно. Только это «да, конечно» терялось между непониманием и грустью. Сяо так поспешил исправить то, что чуть не намекнул на то, что не всегда Чжун Ли оберегал его, словно не доверял или не хотел доверять. Но ведь так не должно быть, верно? Итэр бы ни на секунду не изменил своё отношение к нему, потому что… ну, Сяо — это Сяо, и то, что он не сын Чжун Ли, не сделает его кем-то другим. Он останется тем же Сяо. — Привет-привет, я здесь, чего хмурый такой? Не рад видеть меня? — Сэмпай! — Итэр скользнул взглядом по каштановым волосам и радостно вскочил из-за парты. Мисс Вьен тоже мягко улыбнулась, оборачиваясь лицом к двери. — Эден, проходи, пожалуйста.