Без сожалений

На улице лило. Так сильно, словно сегодня небеса оплакивали кого-то. Наверное, мой похороненный под тремя метрами рыхлой земли режим сна. Я опустил взгляд вниз, машинально залипая на небольшой узкий ручей дождевой воды, резво вырывающийся из алюминиевой сточной трубы. Курить не хотелось, да и не особо моглось. Капюшон уже наполовину промок, когда из-за поворота объявился Эден. В широких светлых брюках и кроссовках на босую ногу, толстовке и с крайне полезной вещью — прозрачным зонтом в руках. — Долго ждёшь? Прости, что опоздал, — он виновато улыбнулся, слегка наклоняя голову и внимательно рассматривая мою намокшую чёлку. Хотелось помахать перед его лицом ладонью, словно отмахиваясь от мошки, да лень было доставать руки из карманов. — Всё хорошо, — я поднялся со скамьи и без разрешения занырнул под зонт. Находиться рядом с Эденом было немного некомфортно, вспоминая его флирт при первой встрече, а уж случайные касания заставляли ещё сильнее напрячься, но Мона сказала, что он просто очень тактильный и, если я дал ему отказ в свидании, то он не станет больше лезть ко мне. А сейчас это была лишь дружеская прогулка, ничего более, никакого свидания. — Как твой прокол и тату? Заживают? — поинтересовался Эден, чуть сдвигая меня плечом в сторону, чтобы я не наступил в маленькую лужицу. Я мельком кивнул, и Эден больше ни о чём не спрашивал меня, что касалось тату и пирсинга. Просто мельком прошёлся взглядом по внешней стороне моей ладони и хмыкнул, проскальзывая пальцами в задние карманы штанов. Мы молчали некоторое время. Просто шли вдоль пустых улиц, слушали, как большие дождевые капли разбивались о мокрый асфальт, отскакивали от бетонных высоких бордюров и терялись, растворяясь в глубоких лужах. Я решал не начинать разговор, не спрашивать, почему Эден позвал пройтись и теперь молчит, я просто знал, что ему нужно было побыть с кем-то. Не обязательно нужно о чём-то разговаривать, сейчас ему нужна была лишь обычная человеческая компания. Иногда такое бывало и у меня, пусть я и старался не вспоминать об этом. Опять моя дурная сторона приписывать помощь других к элементам слабости. Тем не менее, я всегда был не против, когда Чжун Ли оставался на ночь в моей спальне после смерти и похорон Сэ Зая. Сидел либо на краю кровати, либо в высоком мягком кресле напротив моего лица, чуть склонившись и опёршись локтями на колени, прикрыв глаза и почти не дыша, ждал, пока я усну, накрывал меня одеялом, сбавлял мощность кондиционера и позволял немного приоткрыть шторы, чтобы я хотя бы мог понять, когда наступало утро. Пусть, проснувшись, я вновь задёргивал их обратно. Тем не менее, я всегда был не против, когда Сэ Зай возвращался ранним утром и ложился ко мне в постель. Не прижимался сильно спиной, просто ужимался на самом краю кровати, приобнимал себя за плечи и слушал, как я старательно имитировал сон. Иногда плакал. Я всегда просыпался, когда хлопала тяжёлая дверь нашей комнаты и уставший Сэ Зай валился с ног в кровать. Никогда его не прогонял, потому что знал, что ему намного сложнее, нежели мне. Никогда не ворчал на него, когда перематывал выкрученные запястья. Никогда не ругал, обрабатывая свежие раны. Ему тяжелее. Тем не менее, я всегда был не против, когда Ху Тао игралась с моими волосами. В такие моменты у меня словно открывалось второе дыхание, и я на эмоциях мог рассказать ей что-то такое, что при других обстоятельствах никогда бы не смог. Именно так она выслушала всё моё прошлое: сидя на моей кровати, пока я полудремал на её коленях, расчёсывая пальцами мои крашеные жёсткие волосы, наматывая их на тонкие пальцы и внимательно всё слушая, начиная от моих детсадовских годов и заканчивая тем, как Чжун Ли вывел меня за руку из детского дома. Может быть, Итэр когда-нибудь захочет тоже выслушать всё, как и моя сводная сестра. — Прости, что так вытащил тебя на улицу, — Эден остановился под козырьком небольшого магазинчика, закрытого на обеденный перерыв, и прикурил недорогую сигарету. — С тех пор, как мои родители развелись и мама переехала со мной сюда, я так и не завёл друзей, а старые остались в Осаке. Наверное, это звучит невероятно жалко, но я уже устал от одиночества и мне тоскливо до невозможности, Сяо. — Ты японец? В самом деле, он совершенно не выглядел, как японец. — Да, но тоже только наполовину, как и ты. Поэтому, увидев тебя, я почему-то решил, что ты поймёшь мои чувства, но ты молчишь, поэтому я… не знаю, как вести себя сейчас. Эден замолчал, утыкаясь глазами в грязные водянистые разводы на серой асфальтированной дорожке. Он пальцами поочередно проскользнул по гладкой лакированной ручке зонта, словно ощупывая и изучая её, а затем выдохнул. Говорить не хотелось совершенно ни о чём, хотя говорить следовало бы о многом, ведь как раз ради этого я и был позван им на прогулку. Свежие татуировки неприятно защипали, словно в подтверждение моих мыслей, и мне пришлось сжать обе руки в кулаки, лишь бы не расчесать иероглифы под заживляющей плёнкой в кровь. Эден слегка отвёл руку в сторону, высунул открытую ладонь из-под зонта, внимательно рассматривая, как та покрывалась частыми большими дождевыми каплями. Я взглянул на дисплей наручных часов, неимоверно беспокоясь, что могу опоздать, а Итэр будет ждать меня под дождём. Но у меня в запасе было ещё около получаса. Со стороны Эдена послышался лёгкий смешок. — Я думал, что мы могли бы стать друзьями, но ты не особо в этом заинтересован, верно? — А нужно ли тебе это? — я сунул руки в карман толстовки, оттягивая её вниз. — Дружба со мной? Пахло грязной дождевой водой, мокрым асфальтом и влажным газоном, ровно стелившимся вдоль пешеходного тротуара. Эден ничего не отвечал на мой вопрос, вероятно, он даже не имел понятия, что ответить, или попросту не знал, нужна ли в действительности ему дружба со мной. В такие моменты я задумывался, кому вообще нужны хоть какие-то взаимоотношения со мной? Таким скользким, дефектным, депрессивным и поломанным, испорченным, как первая детская игрушка у ребёнка? В чём выгода? В чём возможность утоления своих социальных потребностей со мной? Я просто как объект высказаться? Я просто как объект для Скарамуччи, чтобы иллюзорно воссоздавать видимость дружбы? Я просто как объектная реализация брата для Ху Тао, чтобы она не чувствовала себя одиноким ребёнком в семье? Я просто объект для Чжун Ли, в котором он видел возможность выплеснуть скопившуюся отцовскую любовь? Я просто объект (воздыхания?) для Итэра, в который он всегда может уткнуться носом и отдохнуть, или который всегда готов прийти на помощь и принять любые его чувства? Кем я был в действительности для окружающих меня людей? — Почему нет? — спросил в ответ Эден и ухмыльнулся. Не знаю, почему, но я ощущал себя рядом с ним до невозможности потерянным. Исчезнувшим в Богом забытом месте, где не было ни одной живой души, только бескрайнее фиолетово-коричневое поле засохшей лаванды и тонкая кривая тропинка у окраины. Был поблекшим, утерянным на фоне его яркой улыбки и бесконечной харизмы, питавшей людей вокруг. Был второстепенным, актёром второго плана, на подтанцовке, игроком, на скамье запасных, третьим лишним или «запасным вариантом». И мне хотелось постоянно сбежать от этого гнетущего вязкого чувства, я вновь ощущал ненужность, блеклость мира и неспособность ничего изменить. Вновь хотелось, чтобы всё шло так, как шло, а мои действия ни на что ни влияли. Чтобы не высвечивалась табличка «Ваше решение повлияет на будущее», когда я решал пить утром простую воду, а не кофе с ближайшего ларька. — Потому что дружба со мной не взаимовыгодна и не благотворна. Эден засмеялся, а я искренне не понял, почему. Я не мог ничем никому помочь, даже единственного за всю свою жизнь лучшего друга не смог спасти и уберечь. Не могу выслушать, не могу поддержать, не могу дать дельных советов, не могу то, не могу другое, даже выбрать университет. Ничего не могу. Наверное, поэтому я и теряю всё, что имею. Постоянно. Всегда. Из года в год. Я, не замечая этого, шумно выдохнул и натянул капюшон сильнее на лоб. Дождь лишь усиливался, и я уже начал чувствовать, как носки промокали. — Иногда очень сложно объясниться в чувствах, верно? — тихо произнёс Эден, проворачивая ручку зонта в тонких пальцах и вновь легко усмехаясь. — Я тебя понимаю… Боязнь быть отвергнутым или непонятым, я это просто отлично понимаю, знаешь. Или когда на тебя все смотрят косо просто потому что ты любишь мужчин, а не женщин. Девушки прекрасные, но… сердцу не прикажешь верно? Я подошёл к нему на шаг ближе, полностью скрываясь от дождя под широким прозрачным зонтом. — О чём ты? — Ты ведь встречаешься кое с кем, верно? — спросил Эден, на что я промолчал, ощутимо напрягаясь: к чему был этот вопрос? — Как ты понял, что вы нравитесь друг другу взаимно? Я молчал. — Вы ведь первые друг у друга, да? — Эден слегка наклонил зонт в мою сторону, открывая дождю полностью спину. — Почему же ты так уверен в ваших чувствах? Почему не думаешь, что это обычный юношеский интерес? Вы ведь не пробовали даже встречаться с девушками, почему так уверены, что сможете быть вместе как однополая пара? Какая тебе разница, Эден. Я смогу защитить Итэра, если понадобится. — Я не знаю, как объяснить… — Эден выдохнул. — Просто некоторые начинают подобные отношения лишь с целью просто попробовать каково это. Каково, когда тебя любят, когда вы не такие, как все, типа… весь мир против нас и мы вдвоём против всего мира, понимаешь? Может, он просто хочет попробовать секс с парнем, нет? Я пробовал встречаться и с девушками, чтобы понять, кто я на самом деле. Перепробовал кучу вариантов, ходил к психотерапевту, разговаривал с матерью и друзьями. Так почему ты уверен в вас, уверен, что вы оба попали в яблочко с первого раза, что вы те самые «истинные» друг для друга? Почему ты уверен настолько, что рука твоя сжата в кулак всё это время? Я вздрогнул. И машинально разжал руку, сжатую в кулак. — Ладно, прости меня, мне не следовало так говорить, — Эден наигранно-виновато вздохнул, опуская голову. Возможно, мне просто из-за лёгкой обиды виделось, словно он был не искренен сейчас, либо же это было совершенной правдой. Как бы то ни было, мои отношения с моим Итэром Эдена исключительно не касались, как и любая сфера моей жизни, даже то, что я, блять, ем по утрам было не его собачье дело. Я вздохнул. Слишком вспылил на слова человека, не имеющего для меня никакой значимости. Мне не стоило идти с ним, а как минимум, не стоило позволять ему высказываться о столь деликатной для нас обоих теме. Если тебе разбили сердце, не значит, что его разобьют каждому. — Полагаю, нам стоит закончить нашу прогулку сейчас. Эден ничего не ответил, просто кивнул и развернулся в обратную сторону, откуда мы пришли. До дома мы молчали, сказать по правде, даже не дошли, я остановился у угла соседнего здания, молчаливо предлагая Эдену пойти домой. Итэр должен был прийти с минуты на минуту, а я бы не хотел, чтобы между нами возникло недопонимание из-за того, что я с Эденом вместе. — Спасибо, что прогулялся со мной, и прости, что наговорил ерунды, ладно?.. Я просто кивнул. Наверное, у любого нормального человека должна была возникнуть хоть малейшая капля жалости к нему, особенно при взгляде на его расстроенное лицо и неловкие рассеянные движения, но я едва ли относил себя к людям, а говорить о нормальности… В чём она проявлялась? В стадности или обычности? Я уже, как минимум, ненормальный, не подхожу обществу просто из-за того, что я с Итэром. Я всегда считал, что я могу быть не таким как все в плохом понимании этих слов, отшибленным, отпетым человеком, если делаю что-то во вред обществу и общественному порядку, но жизнь с каждым днём открывала вокруг меня всё больше горизонтов собственной никчёмности. — Ты пешком пришёл? — спросил я, замечая подбегающего ко мне Итэра с маленьким зонтиком в руках. То ли он снова мечтательно всё рассматривал вокруг, из-за чего за зонтиком совершенно не следил и промок, то ли он действительно пешком. — Да… — Итэр виновато схватился за мой мокрый от дождевой воды рукав, моментально оправдываясь: — Я люблю пешком ходить. Ну конечно, никто не сомневается, что ты любишь ходить пешком. Никто не сомневается, потому что, если пройтись пешком от дома Итэра до моего дома, можно сжечь намного больше калорий, нежели если просидеть на заднице в тёплом комфортном автобусе семь минут. Итэр прекрасно это понимает, и я понимаю это не менее. Я окинул взглядом его лёгкую одежду и вздохнул. Из-за холода организм будет стараться согреть его немного сильнее. Ещё один повод потратить калории. Я не знал многого про рпп, но вчерашнего вечера мне хватило на то, чтобы посмотреть некоторую информацию про это. Люди одеваются в лёгкую одежду не по погоде, выбирают ходить пешком, нежели пользоваться транспортом, принимают ледяные ванны, имитируют приём пищи, обычно берут что-то питьевое и очень много врут. Лгут насчёт всего: насчёт приёма пищи, усталости, скрывая сонливость и мешки под глазами, прикрывают прохладной температурой свои холодные ладони и ноги. Я прочитал многое, многое мне осталось понять. — Чжун Ли дома? — Итэр обернулся ко мне, когда мы прошли в квартиру. — Нет… — я старался, но, судя по выражению лица Итэра, звучал неимоверно неуверенно. А что вообще он сейчас думал обо мне? Я позвал Итэра к себе с ночёвкой с абсолютным убеждением, что Чжун Ли сегодня будет ночевать дома, он вообще никогда не ночевал за пределами дома, господи, а что вышло по итогу? Я специально уточнил у Чжун Ли, будет ли он дома, на что он ответил «да», но как только он услышал о том, что придёт Итэр с ночёвкой, тактично надел пиджак и ушёл в закат, сказав, что вспомнил о том, что у него ночная сессия с коллегами с другого полушария. Ну конечно, а у меня урок астрономии с инопланетянами. Он ушёл, а мне теперь смотреть Итэру в глаза и гадать, что у него теперь на уме. Наверное, что-то типа: «о чём Сяо думал, приглашая меня в пустую квартиру?! Я не такой!» или «Он будет приставать ко мне?», или… — Ты чего стоишь? — я вздрогнул, поднимая взгляд со своих кроссовок на Итэра: тот уже давно разулся и щеголял в белых с небольшой цветной вышивкой носках на кухне. — Я налью себе чай? И тебе сделаю, ты промок. — Ты тоже. Итэр вздрогнул и обернулся, испуганно хватая меня за кисти, стоило мне слегка потянуть вверх его толстовку. — Прости, я не… не это имел в виду… Безумно стыдно. Безумно неловко. Кончики пальцев словно щипало от кислоты, в тех местах, где руки Итэра сжимали мои руки, кожу словно раскалённым металлом прижгли. Правило три тысячи сто девяносто пятое для несуразного существа с именем нарицательным Сяо Ли: никогда не касаться людей первым или не касаться их первым без их разрешения или просьбы. Я ведь знаю прекрасно, что нормальным людям не особо нравится, когда их трогают без спроса, даже то, что мы в отношениях, — мы ведь в отношениях? — не давало мне права так бесцеремонно его беспокоить, я ведь точно так же отношусь к прикосновениям людей. Я выдохнул, когда хватка Итэра на моих кистях ослабла, и взглянул на него. — Мы ведь встречаемся? Сказал я, а словно сказал не я. Голос неожиданно тихий и неуверенный, ломанный, как у подростка, скользкий от страха и глухой из-за комка в горле. Клянусь, что я никогда не волновался в своей жизни настолько, насколько я волновался сейчас. Словно я проходил самый важный тест, самый последний экзамен в своей жизни, который даст ответ мне на вопрос: я полный аутсайдер или же гениальнейший талант. Я почувствовал, как руки Итэра с новой силой обхватили мои ладони, но это было несоизмеримо с той болью, что приносили мне быстро бьющееся сердце и молчание Итэра. В горле, кажется, пустыня, а в душе лесной пожар с каждой секундой тишины разрастался всё масштабнее. Чувствую, как горит грудь и шея. — Мы что? — Итэр опустил голову вниз, поглаживая большими пальцами мои руки, а я буквально ощущал, как между рёбер растекалась тягучая резкая боль. Итэр что-то тихо прошептал, но я ни черта не услышал, то ли потому что Итэр говорил слишком тихо, то ли потому что у меня в ушах стоял гул от лютого беспокойства. Я взволнованно спросил: — Что? — Я говорю… — Итэр поднял голову, и я увидел, что он на грани, чтобы разрыдаться. — Я говорю да? Конечно, я скажу, что мы встречаемся, если ты тоже хочешь этого, если мы оба этого хотим… Сяо, о чём ты спрашиваешь, я был бы неимоверно счастлив быть с тобой. Я безумно хочу стать твоим самым близким человеком, если ты позволишь мне это. Итэр втянул воздух носом и прикрыл глаза, позволяя длинным светлым ресницам намокнуть от слёз, лишь бы те не намочили его щёки. Я молчал, и я думаю, что моё молчание было идеальным ответом для него. Итэр обхватил меня тонкими руками и прижался уже мокрым лицом к груди, смешивая солёные слёзы с дождевой влагой. От его макушки приятно пахло детским шампунем, и я искренне мог понять, почему он так разрыдался. На самом деле мне самому чертовски хотелось расплакаться. Впервые в жизни меня приняли полностью. Впервые в жизни человек не отвернулся от меня. Впервые в жизни человек, увидев множество моих недостатков, увечий и травм, пусть это и была их малая часть, не отвернулся и не покинул меня. Впервые кто-то полюбил меня настолько искренне. Я сжал Итэра в объятьях настолько, насколько мог, что тот даже, как мне показалось, пискнул. Не хочу, чтобы он плакал из-за всяких пустяков, тем более из-за моих глупых ненужных вопросов. Зачем я вообще задавал этот вопрос, я ведь лишь расстроил его этим, идиот… Ведь и так ясно, что когда люди целуются и… обнимаются и касаются друг друга, они встречаются. Иногда мне казалось, что я приносил ему постоянно лишь невероятный дискомфорт, и я бы, честное слово, продолжал бы так считать, если бы не его руки, сжимающие мою толстовку на лопатках. — Итэр, ты мне нравишься. Я почувствовал, как человек в моих руках окончательно перестал дышать. Сказал бы я ему подобное полгода назад? Да я бы даже и не подумал бы в январе, что мы будем общаться, а что дело дойдёт до чувств… никогда. Мне казалось, что я окончательно переломан и полностью истощён самоубийством лучшего друга и ничто в этом мире не сможет заставить меня жить как прежде. Словно из огромного функционирующего механизма повылетали все составляющие детали, все маленькие винтики выскочили и закатились куда-то под половицы. И не было ни одного мастера в этом огромном мире, чтобы исправить это огромное недоразумение в виде семнадцатилетнего Сяо Ли, а те, что были, лишь разводили в стороны руками и уходили ни с чем. А я так и оставался поломанной куклой. Подумал бы я, что Итэр станет моим самым близким человеком? Возможно, по мне и не видно, но, если у меня что-то случится, я захочу сообщить об этом именно ему, потому что Итэр достоин быть у меня на первом месте, он достоин стоять в приоритете. Никогда не настанет тот момент и та ситуация, что заставила бы меня сомневаться в искренности его чувств и действий, как говорил мне Эден. Если… если у Итэра остынут чувства ко мне, пропадёт симпатия, любовь, как ещё это ощущение называют люди, я уверен, он напрямую скажет мне, что нам лучше прекратить наши отношения. Но я не хочу и не должен сейчас думать об этом, это неуважительно и неправильно. Всё равно, в январе я бы никогда бы не подумал, что именно Итэра я буду обнимать прямо посреди моей кухни и что именно Итэр будет тем человеком, который будет заставлять моё сердце биться в миллион раз быстрее, а дыхание тяжелеть. — Правда? — пробурчал Итэр в толстовку, разжимая руки на моей спине. Я на секунду замешкался. Боже мой… я же… я и потерялся, я же не уследил за своим языком, я же сказал ему, что он нравится мне. Уверен, будь здесь Скарамучча, он бы зааплодировал мне в честь того, что я наконец-то признал сам себе, что чувствую чувства к Итэру. Уверенно и беспечно быстро, словно резко нырнуть в ледяную купель. Признаваться в чувствах — это словно водить рукой над огнём: если делать это быстро, то не обожжёшься. — Я бы не стал тебе лгать, Итэр. Я бы действительно не стал бы ему лгать. Никогда и ни при каких обстоятельствах. Никакой малейшей незаметной лжи, никакой лжи во благо, никаких недоговорок, всё предельно открыто и честно, как письмо на белоснежной бумаге. И я надеюсь, что ответом на мою искренность будет такая же искренность со стороны Итэра. Как минимум, даже такой отвратительный человек, как я, заслуживал знать правду, но причин сомневаться в Итэре у меня нет, именно поэтому я сейчас спокойно поглаживал пальцами его золотистую макушку, пока он дыханием обжигал мою грудь. — К тому же, где моя толстовка? — О, боги, ты спрашиваешь об этом СЕЙЧАС? — Итэр проскулил куда-то в складки моей одежды и зарылся носом ещё глубже, что у меня моментально возник вопрос, не задохнётся ли он там. Итэр что-то обиженно пробубнил в толстовку и отстранился, запрокидывая голову и рассматривая моё лицо. Он совершенно точно красный, то ли от нехватки воздуха, то ли не пойми от чего. — Я просто спросил, — я оправдывался, я просто хотел услышать что-то типа… — Я хочу себе толстовку моего парня, мне нельзя забрать одну? Ну вот что-то подобное, да, Итэр. — Если тебе нравятся мои вещи, ты можешь взять ещё, я не против. Итэр недоверчиво прищурился, словно не веря моим словам, прошёлся взглядом по моему лицу, спустился на подбородок и резко подскочил, кусая меня в шею. — Пока что мне достаточно одной твоей толстовки, — он улыбнулся, опираясь поясницей на столешницу, и я только понял, в какой неимоверно постыдной и неудобной позе мы находились, но отступить не мог: руки Итэра крепко сжимали кофту на моей талии, утягивая меня ближе к себе. Он специально, что ли, сейчас? Поднялся на носочки и оставил аккуратный влажный чмок где-то в районе скулы, окончательно окутывая меня запахом персикового геля для душа. Я слышал, что ему достаточно одной моей кофты, но, чёрт возьми, я готов отдать ему весь свой шкаф, просто подарить, бессрочно и безвозмездно. Честное слово, что бы сказал на это январский Сяо? «Пиздец, когда ты успел стать таким мягкотелым», — вот что он бы сказал. — Давай покормлю тебя, ты не ел. Январский Сяо определённо бы закатил глаза. «Боже, что ты такое говоришь, ты вообще отдаёшь себе отчёт в своих же словах? Чертов ты ванильный ублюдок». Я нехотя отстранился от Итэра и позволил ему выпутаться из моих рук. Он тут же выскользнул в сторону большой софы в гостиной, заваливаясь на неё спиной и закидывая ноги на спинку. Нин Гуан в прошлый раз так шлёпнула меня по лодыжке за такую позу, что на коже отпечаток руки не сходил несколько часов. Клянусь, я записал это в блокнот, чтобы когда-нибудь использовать это против неё в качестве применения физического насилия над детьми. — Не хочешь сыграть во что-нибудь? — уточнил я, доставая из холодильника холодный яблочный сок и пачку свежей клубники, купленную отцом буквально утром. Итэр мельком взглянул на продукты и отвёл глаза в сторону, скидывая с плеч слегка промокшую толстовку и оставаясь в лёгкой белой футболке. — Я бы сыграл с тобой в «бутылочку», — Итэр пошутил, мягко накручивая прядку длинных светлых волос на тонкий указательный палец. Я немного повёл плечами, вспоминая, как мы все вместе играли в эту игру на дне рождения. Я замешкался, накладывая в небольшую пиалу клубнику: — Если ты хочешь поцеловаться, мы можем просто это сделать. — Сяо! — Итэр подскочил ко мне настолько резко, что я даже сообразить не успел, когда у него успело так порозоветь лицо и когда он успел заткнуть мой рот спелой клубникой. — Сяо, я знаю! Давай сыграем в карты? Я изогнул бровь, прожёвывая клубнику: — В карты? — Да, давай сыграем в карты на раздевание.

***

— Слушай, вообще-то я надеялся, что раздеваться будешь ты, а не я… Где ты научился так хорошо играть? — пробурчал Итэр, снимая со своего запястья часы. Это была последняя незначительная вещь с его тела, дальше ставки росли в несколько раз. Единственное, что оставалось — снимать толстовку, а Итэру определённо не нравилось положение дел. На моей стороне лежали его три детских колечка, ожерелье из светлых нежных бусин и теперь ещё часы в противовес одному моему серебряному кольцу на его стороне. Кстати, тому самому, что он примерял на уроке французского ещё в начале года. Я разложил новые колоды. Итэр недовольно вздохнул, явно надеясь, что мы закончим на его последнем проигрыше, но я лишь довольно усмехнулся: Итэр съел всю клубнику, что я положил ему в пиалу, даже несколько штук своровал у меня. Я был не против, я был совершенно за. Ему нужны были медленные углеводы. — Часто играл на переменах в школе. — Вам разрешали? Это же считается азартной игрой! — Итэр потянулся к моей тарелке с фруктами, и я благосклонно пододвинул её незаметно ближе к нему, выбрасывая пятёрку червей. Если получится, ему нужно поесть как можно больше, уверен, он даже не завтракал, а того, что я давал ему в школе, в его возрасте недостаточно. Нужно покормить его и позаботиться о том, чтобы он не волновался о том, что переел. Хотя перееданием это назвать сложно. — Когда никто не видит, можно всё, — я мельком улыбнулся, ловя на себе взгляд Итэра. Он слегка покраснел, утыкаясь глазами в свои карты. Могу ли я назвать его в мыслях извращенцем, учитывая, что я перефразировал и перевернул свою же фразу в столь идентичное пошлое русло? Вряд ли, не думаю. Итэр медленно пережевал маленькую клубнику и неуверенно перекрыл мою прошлую карту валетом. Он вновь проигрывал, судя по его медленным и задумчивым движениям и периодическим подглядыванием в мою сторону. — С Ху Тао? — уточнил Итэр, внимательно рассматривая собственную небольшую колодку карт и поглядывая на меня исподлобья. Он старался прочесть масти моих карт в отражении зрачков или что? На улице что-то загудело, и Итэр нервно повёл плечами, бросая поверх моей карты шестёрку бубнов. Я бы мог легко поддаться ему, позволить выиграть и стянуть с себя футболку, потому что я и так снял с себя толстовку, в помещении слишком жарко, тем более она слишком долго сохнет после дождя. Я перекрыл чужую карту, вызывая напротив шумный уставший вздох. Я ментально чувствовал, как Итэр перебирал все возможные варианты игры, лишь бы не уступать мне. Он приподнялся, подгибая под себя тонкие ноги и, наконец-то, бросил перед собой карты, поднимая на меня глаза. Самые маленькие масти и один одинокий валет с краю, которого я бы с лёгкостью перекрыл своей дамой, а девятку трефов я бы… — Сяо? — позвал Итэр, отвлекая меня от мыслей и проворачивания последующих ходов, продолжи мы играть в карты. Признаться честно, Итэр выглядел ещё более сконфуженным, нежели минуту назад. Нервно сжимал край светлой толстовки, оттягивая её как можно ниже, чуть ли не на бёдра. Я бросил карты на пол следом за Итэром, подхватывая его колечки и бижутерию и протягивая её ему. Я не хотел этого, я всё понимаю, я не хочу, чтобы Итэр делал хоть что-то против своей воли, я не хочу и не хотел. — Не в тебе дело! — Итэр махнул рукой, отбрасывая от себя мои ладони. Немного больно, но это неважно. — Точнее, в тебе, но не в том смысле! Я просто не хочу… не хочу не снимать одежду, не хочу, чтобы ты смотрел. Выключи свет, пожалуйста. Я послушно поднялся с пола. На самом деле, в комнате и так был полумрак из-за наступающей ночи и затянутого грозовыми тучами неба. Вызывало некоторое чувство дежавю. В первый раз, когда Итэр оставался в моём доме на ночь, была такая же погода, разве что Чжун Ли был дома, а спали мы в одной комнате вынужденно, а не по обоюдному согласию, даже разговаривали по необходимости, а не потому, что просто хотелось говорить, как сейчас, просто хотелось слышать и слушать, касаться, обнимать и утыкаться носом в чужую тёплую шею, ощущать и осязать чужие горячие ладони на обнажённой коже, губами искать губы, целуя и просто чувствуя чувства. Это называется любовью? Или это привязанность? Или симпатия? Я не разбирался в человеческих чувствах, но мне определённо нравилось, что происходило. И я был готов нести ответственность за всё, что происходило и произойдёт, эмпатировать его боль и его радость, готов успокаивать, когда он захлёбывается в слезах, готов выслушивать, если нужно, даже постараюсь дать совет. Всё, что потребуется. Я готов. Я щёлкнул выключателем, погружая комнату в полнейшую темноту. Её разрезал лишь тонкий красно-оранжевый луч заходящего солнца и только-только включённый свет из чужих квартир многоэтажки напротив. Закрыть дверь на балкон, занавесить его шторой и всё, ни единого источника света. Я вернулся на своё место, сел напротив Итэра, слыша, как карточные прямоугольники с рисунками трещали под моими коленями, а затем послышался еле заметный шорох одежды. Итэр снял с себя толстовку. Я хотел протянуть руку вперёд, чтобы коснуться, но это… слишком. Я не спросил разрешения, не получил дозволения, так с какой стати я имею право касаться его, тем более в данной ситуации. Я не хотел его пугать. — Ты не будешь злиться? — голос Итэра чересчур испуганный и виноватый, словно в тот же день, когда он впервые остался в моей квартире с ночёвкой после праздника морских фонарей и разбил подарок Ху Тао. Я старательно произнёс, пытаясь как можно сильнее смягчить голос и не выдавать лёгкое волнение: — Нет, конечно. На что мне злиться? Итэр не ответил. Он просто подсел ко мне как можно ближе, это я почувствовал, когда мои колени соприкоснулись с чужими, а частое неровное дыхание ударило по подбородку и шее. Итэр схватил меня обеими ладонями за правую руку и потянул к своему телу. В груди сильно спёрло, а горло резко начало ни с того ни с сего саднить. Это ведь не то, о чём я думал, верно? — Это в прошлом. Поверь мне, ладно? Конечно. Я верю, Итэр. Горло заболело сильнее, когда мои пальцы коснулись чужого оголённого плеча и прошлись по небольшому количеству бугорков на коже. Я почти видел их в темноте: тонкие, белоснежные, слегка неровные и шероховатые на ощупь, спускающиеся прямо к запястью, по всей руке, разве что уменьшаясь количеством. Я подхватил Итэра за запястье и потянул к себе, сначала утыкаясь носом в кисть руки, а затем аккуратно касаясь последнего тонкого, несильно глубокого, но всё же шрама на запястье. И это объясняло все те жаркие дни, когда Итэр надевал длинные вещи, все те ситуации, когда Итэр уводил руки за спину, и все те моменты, когда вздрагивал и убирал руки, стоило мне пройтись по ним под одежду вверх. Я поцеловал небольшой шрам чуть выше вен на запястье. Спасибо всем богам, что Итэр сделал это не слишком глубоко, иначе… я бы не хотел думать, что было бы иначе, но перед глазами всё равно представлялись окровавленные простыни или грязно-красная раковина с канцелярским ножиком с краю. На улице сверкнула молния, освещая наши лица. Итэр плакал. — Ты теперь ненавидишь меня?