Без сожалений

— То, что ты сказал мне, про то, про секс у панорамного окна и на столе, ты… — Господи, прошу, забудь об этом, Сяо! Мне до сих пор стыдно за то… за то, что ты сделал ртом… — проскулил Итэр и сильнее зарылся носом в мою шею. Его длинные пшеничные волосы уже давно полностью намочили мою домашнюю футболку на плече, но я продолжал крепко прижимать его к себе, позволяя прятаться в моих объятьях. В районе шеи неприятно стянуло и защипало, и довольное лицо Итэра посмотрело на меня снизу вверх. Он пальцами проскользил по яркому пятнышку, клянусь, я уже чувствовал, как засос от него образовывался на моей коже, и ущипнул меня за щеку, целуя смазано в кончик носа. — Мой, — послышалось куда-то в мочку уха, и я прикрыл глаза, сводя густые брови к переносице и старательно давя в себе смущение и возбуждение. Ну как он может быть таким? — Сяо? — Итэр слегка отстранился, приподнимаясь на локтях. — Я же тебе нравлюсь, да?.. — он не продолжил, пока не получил от меня маленький утвердительный кивок, — Почему я тебе нравлюсь? Что тебе нравится? Я замолчал окончательно, вырывая из памяти письмо месячной давности. «Дорогой Итэр, если бы ты спросил, что мне нравится в тебе, я бы вряд ли смог тебе ответить на это. Прости меня, я бываю немного замкнутым и немногословным, но на то… есть свои причины. Просто знай, что ты действительно мне нравишься. Мне нравится то, что тебе было не наплевать на меня, когда мне было плохо. Мне нравится, что тебя интересовали мои увлечения и хобби. Мне нравится, что тебя привлекали даже мои чёртовы серебряные кольца на пальцах, потому что всем на них было наплевать. Мне нравятся твои волосы. Нравится пропускать их сквозь свои пальцы, плести из них маленькие косички, завязывать их в хвостики и пучки, просто нравится наматывать их на пальцы. Нравятся твои веснушки, пусть их и видно более отчётливо лишь в тёплые и солнечные дни, клянусь, я нахожу парочку каждый раз, когда смотрю на твоё лицо. Оно мне тоже, кстати, нравится. Нравится твой нос с небольшой кошачьей царапкой, нравятся твои брови, пусть и левая немного гуще, чем правая, нравятся твои золотистые глаза с карим пятнышком у зрачка, что это? Какой-то вид гетерохромии? Впрочем, это неважно, мне это нравится. Мне нравятся твои губы. Особенно их целовать, да. НО не только. Они просто красивые. Мне нравится, как ты облизываешь их, когда волнуешься и во рту становится сухо, как ты прикусываешь нижнюю, когда на чём-то сосредоточен. Мне нравятся твои пальцы, особенно тогда, когда я могу переплести их со своими и почувствовать каждую неровность твоей кожи. И каждая прекрасна. Мне нравятся твои бёдра. Они худые, но я нахожу их по-своему мягкими, и мне честно нравится класть на них голову и закрывать глаза, пока твои пальцы играются с моими сухими волосами. Мои не так прекрасны, как твои, но ты тоже плетёшь из них косы. И мне нравится это. Чувство твоих рук на моей коже. Нравится. Внимание: возможен передоз словом «нравится»! — Да не знаю, просто, — буркнул я и отвернулся, накрываясь с головой одеялом. По макушке тут же прилетело несколько несильных ударов кулачками. Без цели убить, хотя я не уверен, а просто дурашливые и с некоторой толикой любви. А потом Итэр начал душить меня. — Да скажи, Сяо, ты дурак, ты меня не любишь, поматросил и бросил, да? — он укусил меня за голову и пнул в бок. Я больше не буду ему сосать. Он становится слишком буйным. — Не обязан говорить. Я отпихнул его подальше от себя и лёг лицом в подушку. Он же не сядет мне на голову, чтобы я задохнулся? — На самом деле, — Итэр подлез ко мне и лёг рядом, спиной к спине, — ты мне нравишься, потому что ты добрый, Сяо. Я пихнул его под бок локтем. Какая наглая ложь. *** Я совершенно не заметил, как мы уснули. Распахнул глаза только тогда, когда по квартире прошёлся глухой стук чьих-то костяшек по входной двери. Точно не Чжун Ли, у него всегда с собой были ключи от дома. Я поднялся с постели, укутывая Итэра немного сильнее большим тёплым одеялом и подтыкивая его под тело, чтобы воздух лишний раз не задувал. В комнате почему-то было немного прохладно. Скользнул белыми носками по холодному полу и поёжился: за окном было слишком темно для раннего утра, а кто пришёл ко мне так поздно, посреди ночи, я понятия не имел. Приобнял себя за плечи и распахнул входную дверь. Клянусь, когда-нибудь меня порежут с таким моим безрассудством. — Ты не один, верно? — Скарамучча усмехнулся, опираясь плечом на холодный металлический косяк двери и бросая взгляд на мою шею. Я интуитивно и резко прикрыл небольшое тёмно-красное пятнышко ладонью, уводя взгляд куда-то в сторону, стыдливо, а то ли неловко выдыхая. Как будто бы мне было чего стыдиться, разве это не было нормально в отношениях — ночевать со своим человеком? Просто… Скарамучча вряд ли бы пришёл ко мне в пять утра лишь для того, чтобы поиздеваться или от нечего делать. Я снял с вешалки плотную чёрную джинсовку: всё же по утрам было ещё холодно, хотя по одетому в одну толстовку Скарамучче можно было сказать лишь обратное. Я выжидающе смотрел на Скарамуччу. Тот, казалось, начинать говорить не спешил. Медленно достал пачку сигарет из внутреннего кармана, также медленно забрал из моих рук дешёвую зажигалку и ещё медленнее прикурил. Он согнул ноги в коленях и уселся рядом со мной на холодный бетон, вытягивая вперёд стопы в грязно-белых кедах. Сбоку, на правом, была короткая, но полная багровая линия. Я не спрашивал, что это, но прекрасно догадывался, учитывая состояние Скарамуччи. — Кто тебя ударил? — я наконец нарушил давящую на нас обоих тишину, вертя в руках полупустую пачку сигарет и искоса глядя на Скарамуччу. Тот многозначительно и опустошённо фыркнул: — Отец, — он увёл взгляд в сторону оживлённой центральной улицы и выдохнул, пальцами сжимая жёсткую джинсовую ткань на коленке. — Сяо, я клянусь, в утробе, блять, моей матери было больше света, чем в моей жизни сейчас. Надо же, Скарамучча был последним человеком, который был бы похож на человека с «проблемами в семье». Я посмотрел в ту же сторону, что и он, цепляясь взглядом за проезжающие иномарки. — Я не могу тебе помочь, пока ты не расскажешь подробнее. Скарамучча окончательно потерялся после моих слов и по-наплевательски лёг спиной на мокрый от ночной сырости асфальт. Я дёрнул его за воротник холодной джинсовки, устало и виновато вздыхая. Скарамучча молчал, лишь отпихнул от себя мою ладонь. Молчание душило и перекрывало и так плотный воздух. — Идём домой. — Нет. Я его сейчас ударю. — Почему? — Там выебанный Итэр. Я не хочу спать в доме с двумя геями. Откуда мне знать, что вы не устроите гачимучи вечеринку? — Мы не… — я запнулся, а доверие Скарамуччи ко мне, казалось, рассыпалось в пепел на глазах. — Мы не занимались любовью. Скарамучча приподнялся на локтях: — Ты хочешь сказать, что Итэр пришёл к тебе с ночёвкой, и вы просто поцеловались, дай бог потрогали друг другу жопки и легли спать? Я кивнул. — Боже… — Скарамучча прикрыл глаза. — Да ты лох ещё больше, чем я думал. Я пнул его ребром ладони под бок: — У меня хотя бы есть кого целовать. Я уже упоминал, что я всем сердцем его ненавижу? — А я сосался с твоей сестрой. — Ты буквально разрыдался из-за этого. Скарамучча пожал плечами, докуривая: — Она оказалась не так плоха, как я думал. Желание прописать по его лицу появилось из ниоткуда вновь. Однако большая свежая ссадина на его скуле и запекшаяся кровь в уголке губ не давали мне этого сделать. Ему и так неслабо досталось, он имел полное право сейчас пожаловаться на всё, закрыть глаза и лежать голой поясницей на ледяном твёрдом асфальте. — Первый раз такое? Скарамучча усмехнулся. — Не-а, — он прокашлялся и произнёс, опережая мой следующий вопрос. — Сдачи не даю. Он всё же отец. Чем я буду лучше, если ударю его в ответ? Такой же мразью. Я хмыкнул. Я бы мог возразить, сказать, что нужно отстаивать свои личные границы, а тем более своё тело, не позволять никому без разрешения касаться себя, но чем я был лучше, позволяя первому опекуну обращаться с собой столь непозволительно? Я коснулся подушечками пальцев ожогов от бычков сигарет на своей правой руке, словно в подтверждение своих слов. Пусть они и стали менее заметными и были перебиты уже как несколько лет татуировкой, но воспоминания о тех днях оставались столь свежими, словно всё происходило ещё вчера. Шрамы на теле можно перебить, но шрамы на сердце неизлечимы. Проще вылечить четвёртую стадию рака, нежели заставить человека забыть о прошлом. Клянусь, когда человечество изобретёт устройства, стирающие память, жизнь наладится. — Так ты расскажешь, что произошло? Скарамучча лишь скептически взглянул на меня, неуверенно доставая из пачки новую ментоловую сигарету. Но я действительно искренне желал выслушать его и по моим возможностям помочь. По крайней мере, Скарамучча был моим единственным другом здесь. Надо же, похоже Чжун Ли удалось воспитать во мне хоть немного любви и заботы к ближним своим. — Ты действительно хочешь знать? Я безмолвно ответил. — Про это никто не знает, кроме этой сучки Моны, — Скарамучча двусмысленно ухмыльнулся при упоминании Мегистус, зажимая сигарету между губами. — Даже если пиздецки не хочешь, чтобы она узнала — она, блять, узнает. Словно в башку лезет, — Скарамучча замолчал на несколько секунд и в конце выдохнул: — Бесит. Мона, да, Мона была такой. Одновременно раздражающей и одновременно будоражащей. Узконаправленной и тут же всеобъемлющей. Скарамучча уселся поудобнее и выжидающе посмотрел на меня: — Советую конспектировать. Хуйни много. Хотелось сказать, что хуйни в его жизни едва ли может быть больше, чем в моей, однако я полностью был готов слушать. *** Не то чтобы Скарамучча считал её идеальной матерью и не то чтобы Эи считала его примерным послушным сыном, но, тем не менее, они виделись чаще, чем оба могли себе это представить. Они всегда встречались в двенадцать дня в воскресенье в одной из заурядных центральных кофеен, выполненной в английском стиле. Всегда садились за угловой двухместный столик. Всегда заказывали два очень горячих средних капучино. Всегда выдерживали долгую паузу перед тем, как начать разговор. И всегда Эи спрашивала: — Как учёба? А Скарамучча всегда закатывал глаза. — Тебя только учёба беспокоит, да? То, что он каждый раз получал от отца за встречи с ней — это её совершенно не беспокоило. За сегодняшнюю он тоже, кстати, ещё получит. Эи всегда вздыхала: — Нет. Но ты сам отказался уезжать со мной в Балтимор или хотя бы поступать туда. Скарамучча ничего не ответил. Не то чтобы он хотел или видел в этом хоть малейший смысл. Большой и отрицательной стороной его матери было постоянное чувство контроля, казалось, что она была готова пересчитывать сигареты в его пачке, лишь бы Скарамучча не курил слишком много. Знала ведь, не отучит, да едва ли кто смог бы. Её желание знать всё и всё держать под контролем было настолько сильным и всеобъемлющим, что между этим и побоями отца Скарамучча с лёгкостью выбрал второе. Она много раз пыталась забрать его: когда уходила, когда только переехала в Америку, когда вышла замуж за обеспеченного мужчину, когда они вдвоём создали свой собственный ресторанный бизнес в Балтиморе. И Скарамучча всегда отвечал одинаково. Нет. Пожалуй, он лучше будет терпеть пощёчины отца за то, что снова не ест еду, приготовленную Линдой, чем выслушивать материнские вопросы про успеваемость и планы на будущее. — Ты куда? — немного взволнованно спросила Эи, когда Скарамучча поднялся с кресла с мягкой салатовой обивкой и изогнутой твёрдой спинкой, и схватилась тонкими пальцами за край столика. — Уже уходишь? Даже кофе не допил… Голос Эи прозвучал настолько жалостливо и грустно, что Скарамучче пришлось приложить немного больше усилий, чтобы задушить в сердце возрастающее чувство вины. Когда она уходила, её не интересовал такой же вопрос от её маленького сына. Она просто собрала вещи, для формальности уточнила, не хочет ли он пойти с ней, и покинула дом, оставив Скарамуччу совершенно одного. На языке появилась мерзкая горечь от неприятных давнишних воспоминаний, но Скарамучча проглотил и это. — Покурить, — всё же сообщил он, накидывая на плечи осеннее чёрное пальто. Классическое, совершенно не вяжущееся с мешковатыми серыми спортивными штанами (но Эи довольна, что они хотя бы тёплые на вид) и белыми кроссовками, слегка запачканными грязью сбоку из-за дождевых луж. Эи открыла рот, чтобы попроситься выйти вместе с ним на перекур, но тут же закрыла, замечая, с каким же безразличием Скарамучча стащил со стола пачку сигарет и пошёл в противоположную часть кофейни, на ходу доставая золотистую зажигалку. — Чёрт… Эи прошептала и устало прикрыла глаза. Она устала не физически, а морально, полностью вычерпана огромным металлическим ковшом, который выскреб абсолютно всё, до самых обнажённых бежевых рёбер. Вычерпал и скинул все внутренности в плотный целлофановый чёрный пакет. Эи на пальцах ощущала, насколько много времени она потеряла, сколько пропустила, и с горечью в душе понимала, что этого уже не наверстать. Не то чтобы у Эи в жизни было много сожалений, но о том, что она оставила своего ребёнка, она несомненно сожалела. Могла бы списать на слабохарактерность, юность и инфантильность, но как-то не хотелось. Ей уже тридцать пять, отличный возраст, чтобы принять ошибки. Человек ведь тогда и взрослеет, когда понимает, принимает и смотрит в лицо своим ошибкам. Эи пригладила тёмные волосы на макушке подрагивающими пальцами, взглядом выуживая сына под козырьком кофейни. Она выдохнула, когда нашла глазами хрупкую спину, виновато вздохнула и посмотрела на испорченный рисунок молочной пенкой на капучино. Скарамучча мотнул головой, смахивая с волос дождевые капли, и натянул на макушку плотный капюшон толстовки, так не вяжущийся с классическим пальто. Не надевал бы, если бы знал, что мать не следит. Не надел бы, то весь мозг изъела бы, что простудится, а она ему говорила, чтобы одевался теплее. Скарамучче мерзко, больно и радостно одновременно от того, как они похожи с матерью. Тот же цвет и плотность волос, тот же небольшой аккуратный нос (был бы ещё аккуратнее, не сломай его Скарамучча в детстве в драке), те же глаза и тот же взгляд. Даже действия у них были похожи, особенно тогда, когда они заправляли мешающие волосы за ухо или хмурились. Иногда казалось, посчитай количество клеток в их телах и количество будет аналогичным. чМона: ты с мамзель? 12:43 Скарамучча закатил глаза, силой заставляя себя не заблокировать дисплей телефона. Он раз пятнадцать накануне очередной встречи с матерью наныл Моне, как сильно не хочет туда идти и как сильно он хочет остаться дома смотреть Нетфликс. Как обычно, она его не слушала и занималась своими делами. Боже, да чем она ещё могла заниматься, кроме как скролить ленту в твиттере? По носу щёлкнула большая дождевая капля, вынуждая Скарамуччу сделать шаг назад, под козырёк кофейни. Он уже давно покурил, даже две сигареты, желая максимально оттянуть момент возвращения за какой-то блядский стол переговоров с матерью. Третью не осилит, в горле уже начинало саднить после единственного выпитого кофе за весь день и двух табачных палочек. А на улице был словно поздний вечер, а не день. Ужасно темно из-за плотных грозовых облаков, а температура так упала, что, казалось, лето прошло и наступил октябрь. да. че ты хочешь дура? 12:47 Ответ от Моны не заставил себя долго ждать. чМона: пажалуйста скара купи мне сырокъ! дома нет, а то мать не дала мне! 12:47 Скарамучча закатил глаза во второй раз и отправил короткое «ок». Если не забудет, то обязательно купит. В самом деле, у него рука не поднималась отказывать Моне в чём-либо. Потому что… *** — Потому что ты влюблён в Мону? Скарамучча посмотрел на меня так, словно я сказал просто самое тупое, что мог выдать человеческий мозг. Но вряд ли у него остались хоть какие-то надежды на то, что он у меня хотя бы имелся. — Просто заткнись. Моя история обойдётся без твоих вставок, окей? *** Где родился Скарамучча? Загадка от Жака Фреско, на размышление даётся ровно три секунды. Ах да, в чёртовом Балтиморе — городе в штате Мэриленд в величественной Америке. Только у ленивого на языке не вертелось это название. Портовая столица для одиноких промышленных судов и злачное место сталелитейщиков. Едва ли тут нашлось бы чего-нибудь более интересного, чем балтиморская гавань и базилика в храме Успения Пресвятой Девы Марии. Даже для маленького Скарамуччи, в то время способного занять себя любым, даже самым бессмысленным делом, было сложновато сообразить для себя занятие. Возможно, именно в этом городе он родился и морально умер, честное слово. — Если будешь плохо кушать, отец не возьмёт тебя на работу! Действительно, его мать ставила ультиматумы уже с самого его детства. Не поешь — останешься дома; не уберёшься в комнате — вечер без плейстейшн; испачкаешься в траве — отстирывать будешь руками. Скарамучча был удивлён, как он с такими ограничениями ещё не вырос в чемпиона мира по шашкам. Едва ли это его мама разрешала ему делать. Но, несмотря на все отрицательные моменты, Эи оставалась ему матерью. Единственной, неповторимой и любимою им. Когда подрос — поняла, что шантаж больше особо и не действует. Решила идти в контрнаступление и доставать сына вопросами: с кем гуляешь, когда вернёшься домой, познакомь маму с друзьями, какая девочка тебе нравится? Не нравились ему никакие девочки, как и вопросы его матери, собственно. Но кто он такой, чтобы затыкать ей рот? Отец даст такую оплеуху, что в глазах посветлеет так, что подумаешь, что сейчас проморгаешься, а перед тобой архангел Михаил и вход в рай. Хотя не факт, что Скарамуччу пустили бы туда, конечно. Скорее даже, наоборот. Так вот, ударяли по поводу и без, ведь, как говорил отец: «если слов не понимает, то даёшь подзатыльник, и в голове моментально у него проясняется». Эи этим советам не следовала, и мужа просила, но тот лишь огрызался и замахивался на неё, но никогда не бил. Женщин нельзя было, а Скарамуччу можно. Он ведь не женщина. А потом, когда Эи собирала вещи, чтобы сбежать в Балтимор с любовником, Скарамучча пил на кухне сладкий чай и листал какую-то книгу. Какую — он совершенно не помнил, потому что единственное, что его волновало в тот момент — это шелест маминых платьев, которые она вместе с вешалками быстро и спешно закручивала в рулон и кидала в большой чемодан. Пыталась забрать побольше, насколько хватит чемодана, но много вещей всё равно осталось — её духи, которые папа дарил на годовщину их отношений, спортивный коврик для занятий йогой, которую Эи так безумно любила (возможно, даже больше родного сына?), единственная кружка, которая осталась из подаренного на свадьбу сервиза, заколки и маленькое пёрышко, которое, как помнил Скарамучча, он вообще видел впервые и ни к чему не принадлежавшее. Тогда, в десять лет, оно ему очень понравилось, и до сих пор висело на связке ключей, хоть и раздражало уже взрослого Скарамуччу. А потом вернулся отец с работы. Ушла Эи, а получил почему-то Скарамучча. Не сказать, что он стал ненавидеть её именно из-за этого (да и не сказать, что он в принципе её ненавидел, может быть, только капельку), наверное, это случилось немного раньше, когда она подошла к нему, присела на корточки и сказала: — Дорогой, маме нужно уехать. Поедешь с мамой обратно в Балтимор? Он тогда сразу сказал, что не поедет. Вероятно, Эи была сильно удивлена и обескуражена, но Скарамучча уже не помнил. Он сейчас и лица её не смог бы вспомнить, если бы она не приезжала к нему каждые выходные, пропуская их встречи только по особо важным делам на работе (Скарамучча был невероятно спокоен и расслаблен в такие воскресенья). Эи всегда приезжала при таком параде, словно у неё была встреча с президентом Соединённых Штатов, а не с отбросом-сыном. Надевала полупрозрачные чёрные капроновые колготки, тёмные кожаные сапожки на каблуке, зимой — пальто, под которым никто никогда не знал, что пряталось, а летом — костюм из пиджака и штанов обязательно сиреневого или фиолетового цвета. Скарамучча даже сказал матери однажды, что фиолетовый цвет предпочитают творцы, гомосексуалисты и шизофреники. К первым двум Эи точно не относилась, а к последнему возможно. Она тогда просто улыбнулась и кивнула на фиолетовый джемпер сына, на что он закатил глаза и спрятал воротник за курткой. Лучше быть кем угодно, хоть гомосексуалистом, лишь бы не быть с матерью в Балтиморе. *** — Не встречаешься ни с кем? — поинтересовалась Эи, когда Скарамучча вернулся с улицы и вновь сел напротив неё. От него невкусно пахло сигаретами, но Эи молчала, стараясь принюхиваться к запаху кофе в её руках и дышать в ноль целых пять десятых раз меньше. Запах сигарет люто напоминал ей те дни, когда она ещё жила с отцом Скарамуччи. Её передёрнуло мелкой дрожью под коленями, но она не подала виду. Скарамучча всё равно заметил, промолчал и прокашлялся, словно специально наполняя воздух табачным запахом. Вопрос так долго висел без ответа сына, что Эи хотела вновь спросить то же самое, но он тут же ответил. — Встречаюсь. Эи заметно оживилась. Даже поёрзала на стуле, приподнялась на локтях и слегка пододвинулась в сторону сына, немного мягко улыбаясь. Теперь уже передёрнуло Скарамуччу. Опять же, не то чтобы он ощущал к ней какую-то ненависть, он просто… не хотел её видеть, ладно? Она до сих пор уговаривает его поступать в Балтимор, но зачем ему ехать к той женщине, что бросила его и его отца? Скарамучча был готов терпеть ежедневные оплеухи от отца, лишь бы семья была целая. Как наивно… кто будет интересоваться желаниями маленького ребёнка, когда у родителей амбиций столько, что они переливались через край чаши. Терпение Скарамуччи, кстати, тоже. — Расскажешь про эту девушку? — Скарамучча усмехнулся, отпивая кофе, и Эи нервно провела подушечками пальцев по шее, надавливая на позвонки. — Про… этого парня? — Матушка, ты неисправима, — он улыбнулся в кофейную пенку и вернул чашку на маленькое блюдечко. — Я встречаюсь только со сраной отцовской работой и тобой по выходным, за что огребаю так, словно проиграл все отцовские акции в казино. Всё из-за тебя, знаешь. Эи вновь нервно провела по шее, стараясь угомонить нарастающее чувство вины и стыда. Она ведь звала его с собой, она просила его собрать вещи и поехать с ней в Балтимор, она говорила ему, что отчим позаботится о нём, не будет таким жестоким, как его родной отец, но Скарамучча отказался. Она ведь пыталась забрать его, почему он… Эи помотала головой, вызывая удивлённый взгляд сына на себе. Неважно, это было уже неважно, а думать о том, кем выглядела Эи в глазах сына, пакуя вещи, она не желала. — Куда думаешь поступать… получается… здесь? — Ты ведь и так знаешь. — Пойдёшь туда, куда скажет твой отец? — на языке вертелось «папаша», но Эи проглотила его. А на языке Скарамуччи вертелся тысяча и один мат, но он тоже молчал, потому что перед ним сидела, как ни крути, женщина, а женщин он уважал. Ну, кроме Моны, конечно же. — Какая тебе разница, ма-ма? — читай «тебя ебёт?». Эи опустила взгляд в наполовину выпитый кофе и тихо вздохнула. Когда она была беременна, она не думала, что слова «мама» из уст её собственного ребёнка будет звучать настолько пренебрежительно. По крайней мере, она ни капли не жалела о своём выборе родить ребёнка. Эи молчала, крутила кофе в ладонях, пытаясь их согреть и исподлобья поглядывая на сына. — Куда поступает Мона? — наконец-то выдавила из себя Эи, поднимая глаза. — На программиста, — Скарамучча пожал плечами, — или программистку, как там в этих цивилизованных обществах с феминитивами обращаются, я не понимаю. Они оба снова замолчали. Скарамучча обожал эти до жути милые семейные минуты, когда они так тепло молчали, не имея ни одной темы для совместного разговора. В такие моменты максимально ощущалось, насколько же всё-таки были близки и ценили друг друга. Атмосфера, как в предрождественскую ночь в кругу семьи. Сарказм.