Во дни света

Как Шаара и предполагала, Маухур явился к ее гроту с тремя подручными едва встало солнце - с сияющей в предвкушении клыкастой физиономией. Полуорчиха все ещё корила себя за то роковое мгновение, когда чувства взяли верх над головой, и руки пролили ненавистное зелье от забытья. Эта выходка, безусловно, вызовет неистовую ярость у Азога, и расплата за неповиновение будет страшна... Впрочем, стоило оркам грубо стащить пленника на каменные плиты, выворачивая руки за спиной до хруста в костях, как всякие сомнения в её душе сошли на «нет». Шаара до предела стиснула челюсти, стараясь вытерпеть то колючее жжение в груди, что вызывал вид издевательств над прекрасным перворождённым, что был так добр с ней. И, лишь, когда, скрываясь из виду, Лаэррос ухитрился обернуться и шепнуть одними устами: «Прощай, Туилин...», полуорчиха закрыла лицо ладошками и дала волю слезам... Прихвостни Осквернителя протащили пленника, облаченного лишь в изрезанные на левом колене леггинсы, сквозь собравшуюся в сладостном ожидании ватагу к своеобразной площадке с гранитной стелой по центру. К своему стыду, эльф еле дышал, преданный унижению, и почти не вырывался, когда мясистые орочьи руки канатами привязали его к столбу. Под животное уханье вражеской оравы, один из пленителей склонился над ухом рыжеволосой жертвы, в красках описывая ей надвигавшееся мрачное будущее. Гадкий хохот этого приземистого урук-хая, походивший на предсмертное каркание ворона, заставил Лаэрроса поморщиться в отвращении... и податься вперёд. Извившись в путах, галадрим со всей мощи приложился челом о нос орка, заставляя того кубарём рухнуть наземь и взвыть от боли. - Andodulin!*- прошипел Лаэррос, взмахом головы отряхивая бегущие по разбитому лбу багряные капли. - Глядите-ка, щенок тявкает!- раздался грохочущий, муторный голос, заглушая сипение десятков орков. - Раз у эльфийской дряни чешется язык, надо бы его отрезать!- тут же ответил ему второй - не менее омерзительный. Галадрим не мог различить говоривших сквозь кровавую пелену, застилавшую глаза, однако бесстрашно воздел подбородок, демонстрируя высочайшее пренебрежение. Возможно, у него хватило бы сил на то, чтобы бросить порождениям тьмы ответную реплику, если бы чьё-то зловонное горячее дыхание не опалило скулы, и громадная лапища, остервенело намотав длинные янтарные волосы на кулак, не заставила эльфа заглянуть в до жути знакомое, исполосованное шрамами бледное лицо. - Так, так... Сохрани свой голосочек до тех пор, пока я не начну сдирать с тебя кожу,- хищно усмехнувшись, проворковал Азог, облизывая острым, шершавым языком тонкую полоску губ.- Обычно, на этом твои трусливые сородичи и пищат, как свиньи... - Ты лжёшь!- воскликнул Лаэррос, рванувшись с такой неожиданной силой, что верёвки, удерживавшие его, жалобно затрещали. На это Осквернитель лишь хрипло рассмеялся, покручивая в пальцах грозно змеящийся кнут. Первый удар, свистя, пришёлся по гладкой коже под пупком, и галадрим, едва не вывихнув себе запястья, малодушно дёрнулся от этой огненной рези... Тем не менее, с каждым новым взмахом боль понемногу притуплялась, и вскоре Лаэррос уже не вздрагивал - только длинные ресницы трепетали на щеках. Привыкнув к саднящей агонии, он даже не пытался мысленно взывать к Единому, поддаваясь истязателю. Спустя бесконечно долгое время хлыст отсырел в крови, размякнув, и эльфу была дарована сомнительная благость передышки. Подобное положение дел не слишком радовало толпу, и Азог, рыча и извергая всевозможные ругательства, решил приступить к следующей части своего «представления». Подойдя к лориенцу вплотную, он игриво пробежался кончиками когтей по окровавленным рёбрам, вызывая в теле перворождённого легкую дрожь... а после, медленно, миллиметр за миллиметром принялся «очищать» рельефом выступавшие кости от слоя кожи. Когда же этот мучительный, тошнотворный процесс перенесся на ключицы, Лаэррос не сумел выдержать ошеломляющую силу мучений и, тихо простонав, повис на верёвках без сознания...