«Кодовое имя: Лис»

      Попытка уничтожения Конохи провалилась, и деревни Песка и Звука были вынуждены отступить. Как выяснилось, Четвёртый Казекаге был убит Орочимару, и Сунагакуре пришлось остаться без лидера. Даимё Страны Огня, после переговоров с Советом Конохи, вынудил Сунагакуре подписать унизительный договор, согласно которому деревня обязалась выплачивать Конохе репарации в течение следующих двадцати лет, а также передать часть своих секретных техник и знаний.       Совет Конохи, состоявший из Джирайи, Какаши Хатаке и Шикаку Нары, отверг предложение Данзо об изъятии Однохвостого Джинчуурики, посчитав, что это лишь усилит вражду между деревнями. Сунагакуре пришлось согласиться на условия, так как в противном случае их ожидало полное уничтожение.

***

      Джирайя сидел за столом, холодным взглядом пробуравливая советников. Ни тени привычной беспечности, ни намёка на шутку – только стальная решимость.       — Нет.       Голос прозвучал как удар, отсекая все возражения.       — Нет? — Кохару приподняла бровь, её старческие пальцы сжали веер так, что костяшки побелели. — Ты осознаёшь, что говоришь, Джирайя? Деревня осталась без лидера!       — Осознаю, Кохару-сама. — Он откинулся на спинку кресла, демонстративно скрестив руки. — Но шляпа Хокаге – не для меня. У меня есть обязательства куда важнее.       Хомура нахмурился, его голос прозвучал как скрип старого дерева:       — Ты – один из Легендарных Сеннинов. Последний, кто остался верен Конохе. Кто, если не ты?       Джирайя резко поднял руку, пресекая речь.       — Я сказал – нет.       Взгляд его горел, как раскалённый клинок.       — Орочимару должен ответить за содеяное. И я не позволю политическим играм отвлечь меня от этого.       Кохару сжала губы. Она знала – он не отступит. Но и деревня не могла ждать.       — Некому больше занять этот пост, Джирайя. — В её голосе прозвучала усталость. — Ты единственный, кого примет народ, единственный, кто обладает достаточной силой...       — Неправда. — Он покачал головой, словно разговаривал с детьми. — Цунаде Сенджу.       Тишина.       Хомура фыркнул:       — Сенджу Цунаде? Она двадцать лет не ступала в Коноху! Даже Хирузен не мог вернуть её!       — Тогда значит, я смогу. — Джирайя встал, тень от его фигуры накрыла советников. — А если нет – есть Хатаке Какаши.       — Он слишком молод! — взорвался Хомура.       — Минато был моложе. — сказал Джирайя с холодной усмешкой. — Или вы забыли, как сами голосовали за него?       Кохару перевела дыхание, её пальцы дрожали. Она знала, что он прав. Но…       — Есть ещё Данзо.       Воздух в комнате сгустился.       Джирайя медленно повернулся. Его чакра сжалась, как змея перед ударом.       — Этого. Не будет. Никогда.       Он не уточнил почему. Они и так знали.       — У вас два варианта. — Он двинулся к выходу, не оглядываясь. — Цунаде... или Какаши. Выбирайте.       Дверь захлопнулась.

***

      Курама неслась сквозь лес, преодолевая огромные расстояния прыжками. Её не волновало, что кто-то может её обнаружить или почувствовать чакру хвостатого. Шиноби Конохи копошились среди развалин, восстанавливая дома, хоронили погибших, перевязывали раны...       Пустую могилу Наруто обнаружат не скоро — кому придёт в голову искать пострадавших среди мёртвых?       Добравшись до крошечной деревушки — одной из многих, разбросанных по стране Огня вдали от Конохи, — Курама бесшумно растворилась в её тени. Жертвы были необходимы. Пусть сердце Курамы сжималось от жалости к этим ни в чём не повинным людям — ради Наруто она готова была на всё. Ловко управляя телом парня, будто всегда была его истинной хозяйкой, она бесшумно похитила четырёх человек и исчезла из деревни, устремившись на восток.       Через несколько часов она достигла места, о котором ей рассказала Кушина. Перед ней возвышался древний храм — заброшенное святилище клана Узумаки, посвящённое Шинигами, духу смерти. Веками скрытый от глаз, он утопал в густом тумане и тени склонившихся деревьев. Каменные стены, почерневшие от времени, покрывали толстые слои мха и лишайника, словно сама природа пыталась стереть память об этом месте. Глубокие трещины змеились по плитам, из которых росла сухая, серая трава, будто мёртвая земля отказывалась давать жизнь.       У входа зияли раскрошенные барельефы с символами Узумаки, искажёнными и почти неразличимыми. Внутри царила гнетущая тишина, нарушаемая лишь капающей с потолка водой и отдалённым эхом шепота — словно само здание помнило все жертвы, принесённые здесь Шинигами. Воздух был тяжёлым, пропитанным сыростью, кровью прошлого и чем-то ещё... нечеловеческим. Это было место, откуда давно ушёл свет — и в которое Курама вошла, не колеблясь.       Она шагнула внутрь храма, и за её спиной глухо захлопнулась тяжелая каменная дверь — словно само здание не желало выпускать тех, кто осмелился переступить его порог. Внутри было темно, лишь сквозь щели в потолке просачивался тусклый свет, рисуя бледные полосы на пыльном полу. Воздух был затхлым, наполненным запахом древности, тления и чего-то… потустороннего.       Она двигалась медленно, прислушиваясь к каждому звуку, пока не достигла главного зала. Там, на стене, в полукруге, висели десятки масок — каждая с жутковатым выражением: вытянутые рты, пустые глаза, искривлённые черты, будто каждая из них кричала в безмолвии. Каменные лица, некогда созданные руками клана Узумаки, теперь были пропитаны остатками проклятий и крови.       Курама остановилась перед ними. Она чувствовала — одна из этих масок была связана с самим Шинигами. Магия смерти словно сочилась из неё, холодной волной проникая под кожу. Это была маска со щелью вместо рта и длинными, загнутыми рогами — из всех она смотрела на неё особенно внимательно. Не глазами, конечно — но её чакра знала: это та, что нужна.       Курама достала свиток и, развернув его на каменном полу, распечатала четырёх человек. В клубах дыма перед ней появились трое мужчин и одна женщина — все без сознания, их дыхание было ровным, но слабым. Она аккуратно уложила их рядом, словно заранее определённые жертвы в забытом ритуале. Одного из мужчин, высокого и крепкого, Курама оттащила чуть в сторону.       Сняв маску со стены, она тяжело выдохнула. От прикосновения к древнему артефакту пальцы Наруто — её носителя — начали неметь.       Надев маску на лицо, она начала складывать печати. Медленно, с безупречной точностью, стараясь не пропустить ни одного жеста. С каждой печатью холод окутывал тело Наруто, а вокруг вихрилась пыль маленькие камушки. Сложив последнюю печать, в храме наступила абсолютная тишина.       А затем… он явился.       Прямо перед Курамой, словно вырванный из самой бездны, возник он — Шинигами. Его облик был чужд живому миру: полупрозрачная, иссохшая фигура, казавшаяся будто сотканной из дыма и теней, источала гниющий холод. Кожа, едва различимая сквозь дрожащую пелену, отливала багрово-серым оттенком, как плоть, давно забытого под землёй мертвеца.       Он возвышался над ней, величественный и зловещий. Из головы выступали два длинных, рваных рога, багрово-красные, словно запекшаяся кровь. Белые волосы, спутанные и густые, ниспадали до пояса и, казалось, двигались сами по себе, как нити, подвластные неведомому ветру. Лицо — вытянутое, искажённое, будто вылепленное из муки и безумия. Там, где должны быть глаза, зияли пустые впадины, но их пустота смотрела глубже любого взгляда.       Он был облачён в широкое, изношенное временем белое кимоно, ткань которого едва шевелилась, словно дышала вместе с ним. На груди покоились массивные чётки, потрескавшиеся и почерневшие, будто каждый шар прошёл сквозь тысячу смертей.       Когда чакра Курамы соприкоснулась с его сущностью, Шинигами медленно поднял руку к лицу и, беззвучным движением, извлёк танто из своей пасти — как будто доставая оружие из самой души. Клинок, короткий и мрачный, не отражал света — казалось, он поглощал его.       Затем Шинигами раскрыл пасть. Вместо рта — щель, усеянная рядами кривых, зубастых лезвий. Из неё медленно выполз язык: узкий, вытянутый, как у змеи, но покрытый трещинами, будто обожжённый. Он извивался в воздухе, будто принюхивался к жертвам, к их страху, к самой сути их жизни.       Курама и сама жила долго, слишком долго. Она видела бесчисленные войны, крушение деревень, исчезновение кланов. Ей не раз приходилось сражаться с представителями клана Узумаки — сильными, упрямыми, обладающими пугающей духовной силой. Но ни один из них, ни один, не осмеливался вызвать Бога Смерти в её присутствии. Даже они знали — это последнее средство, шаг за грань дозволенного.       Она не помнила, что чувствовала в тот день, когда Минато призвал Шинигами. Может, шок. Может, ярость. Но сейчас… сейчас она чувствовала всё. Холод. Безысходность. Бесконечную пустоту, исходящую от того, кто стоял перед ней. Бог Смерти не просто наблюдал — он знал её. Сквозь маску, сквозь чакру, сквозь плоть Наруто.       Курама опустилась на одно колено и поклонилась, не отводя взгляда от звериных глаз смерти.       — Мне нужна помощь, — поклонилась она. — Он из клана Узумаки, — указала она рукой на себя. — И поэтому я принесла три души взамен одной! Освободи Намикадзе Минато... и позволь спасти хотя бы одного из оставшихся твоих последователей!       Шинигами не ответил. Он не говорил словами — он чувствовал намерение, измерял цену, извлекал суть сделки из самого воздуха.       Его язык дёрнулся, улавливая истину за словами, и на мгновение всё пространство храма наполнилось скрежетом — не громким, но пугающе древним. Проклятые печати на его руках вспыхнули, двинулись вверх, покрывая предплечья, как татуировки, ожившие от жажды.       Он поднял танто. Медленно. Не угрожающе, но ритуально — как неотъемлемую часть обряда, древнего и непреложного. Затем без единого слова, без колебания, вонзил лезвие себе в живот. Металл с лёгким скрежетом вошёл в призрачное тело, и он медленно провёл клинком в сторону, разрезая свою плоть.       Но не было ни крови, ни вываливающихся кишок — лишь тонкое, едва различимое облачко синего дыма, будто выдох чьей-то души, вылетело из вспоротого живота. Оно спиралью закружилось в воздухе, переливаясь тусклым светом, и стремительно устремилось к четвёртому телу, которое Курама заранее оттащила в сторону.       Рана на животе Шинигами тут же затянулась, исчезнув так, будто её и не было. Он остался таким же безмолвным, неизменным — вне времени, вне боли.       Затем, не медля ни секунды, бог смерти протянул вторую руку в сторону оставшихся трёх тел. Те всё ещё лежали без сознания, и ни один из них даже не заметил, как их души были поглощены. Без криков, без сопротивления — они просто исчезли. Их глаза, едва приоткрытые, потускнели, как у сломанных кукол.       На ладони Шинигами вспыхнули три новых печати — одна за другой, словно отметины сделки. Он посмотрел на Кураму. Не было ни одобрения, ни осуждения. Только вечная, хищная тишина. Сделка была завершена.       Тело четвёртого человека начало медленно покрываться землёй, словно его окутывал живой, тянущийся кокон. Почва под ним вздыбилась, обволакивая конечности, грудь, лицо. Затем кокон содрогнулся — и осыпался с сухим хрустом.       На месте деревенского мужчины теперь лежал Минато Намикадзе.       Он медленно открыл глаза. Пустой, бледный взгляд блуждал по каменному потолку, а затем он с усилием сел и протёр виски, будто пытаясь унять шум в голове. Тело было тяжёлым, чужим, а сознание плыло, словно он возвращался с самого дна океана.       — Ты вернулся, — раздался хрипловатый, грубый голос.       Минато вздрогнул и резко обернулся на звук. Его глаза расширились от ужаса. Прямо за ним, стоя в полумраке, словно из другого измерения, наблюдал Бог Смерти. Шинигами не двигался, но его пасть скользнула в хищной усмешке, обнажив чудовищные зубы. Он смотрел прямо на       Минато — не глазами, а чем-то глубже, древнее, чем само понимание.       Минато отшатнулся, дыхание перехватило.       А потом он заметил фигуру, стоящую чуть поодаль. Существо в маске — с резкими, почти звериными чертами, одетое в белое одеяние покойного, с длинными кроваво-красными волосами, выбившимися из-под капюшона. Лица он не видел, маска всё скрывала. Но волосы...       — Ты… из Узумаки, — прошептал он, приподнимаясь, настороженно. — Кто ты?..       — Вся история займёт слишком много времени, — произнесла Курама, медленно снимая маску. Её голос звучал хрипло, чуждо, будто он исходил не из одного горла, а сразу из двух — из Наруто и из неё самой. — Не мог бы ты вернуть мою половину, Минато?       Четвёртый Хокаге застыл, увидев лицо. Он приготовился к резкому ответу, но слова застряли в горле, когда он начал вглядываться в черты юноши, перед которым стоял.       Тот был слишком похож на него самого… и на Кушину. Черты лица, структура подбородка, даже брови — будто смешанный отпечаток их обоих. Минато невольно приоткрыл рот, дыхание перехватило.       — Это... это мой сын? — прошептал он, в голосе звучали и страх, и растущая ярость. — Ты... ты захватила тело Наруто?       Имя отозвалось гулом в груди. Он не забывал его ни на миг. Даже в смерти.       — Да, но я не захватила его. — Голос Курамы был сух, глух. — Наруто умирает. И чтобы спасти его… мне нужна моя вторая половина. Та, что до сих пор запечатана в тебе.       Молчание. Напряжённое, глухое, будто мир задержал дыхание.       Минато сжал кулаки. Его чакра дрогнула.       — Почему я должен тебе верить? — голос был низким, сдержанным, но за ним бушевала буря. — Кушина верила тебе. Она считала тебя подругой… а ты убила её. И меня.       Курама опустила глаза. Грудь сжалась — не болью, не виной, а тяжёлым, тупым осознанием.       — Я знаю... — едва слышно вырвалось у неё. — Я знаю... — повторила она, громче, с надломом в голосе. — Ты можешь проверить печать Наруто позже. Убедиться сам. Но сейчас — ты должен вернуть мою силу. Иначе он умрёт. Твой сын умрёт.       Минато ничего не ответил. Его взгляд был тяжёлым, пронизывающим, почти обвиняющим. Он шагнул ближе.       — Повторю ещё раз. С чего мне тебе верить?       — Потому что ты сам запечатал часть своей чакры и чакру Кушины в Наруто! — в голосе Курамы звучало отчаяние, как рвущийся наружу вой. — Потому что Кушина — она мне и рассказала про это место… про маску, про печати.       Она стиснула зубы, и её чакра на миг дрогнула, как пламя на ветру.       — Ками-сама, Минато… не заставляй меня забирать силой.       Храм погрузился в удушающую тишину. Где-то капнула вода. Шинигами всё ещё стоял в тени — молчаливый свидетель и судья.       Минато медленно опустил голову. Его плечи дрожали — то ли от ярости, то ли от бессилия.       — Минато… ты сможешь поговорить с ним позже. После того как я верну свою силу… и не дам Наруто умереть. Пожалуйста.       Он по-прежнему молчал.       Но спустя несколько секунд начал складывать печати — молча, спокойно, без лишних слов. Его лицо оставалось серьёзным, но гнев в глазах потускнел. Он направился к Наруто, не отводя взгляда от сына.       Курама не стала медлить. Она аккуратно распахнула белое кимоно, в которое был завернут мальчик. Мягкий свет свечей отразился на его бледной коже. Минато склонился, внимательно вглядываясь в живот сына — печать была цела. Ни одной трещины, ни одного следа вмешательства.       Он кивнул про себя. Доверился.       Минато всегда полагался на интуицию — в бою, в жизни, даже в смерти. И сейчас он чувствовал: это нужно сделать.       Он опустился на колени, приложил ладонь к печати. В воздухе завибрировала знакомая чакра. Мягкая, тёплая, но всё ещё могущественная. Поток энергии потянулся из руки Минато к центру живота Наруто, вплетаясь в печать, как возвращающаяся домой нить.       Передача заняла всего несколько мгновений, но время будто остановилось.       Когда всё было завершено, Минато медленно убрал руку и отступил назад, не говоря ни слова. Он просто смотрел на сына. Живого. И на лиса, которому когда-то доверили его судьбу.       Курама глубоко выдохнула, впервые за долгое время чувствуя не напряжение… а облегчение.       Она легла на пол, закрыла глаза и позволила своему сознанию вернуться туда, где всё начиналось — в подсознание Наруто, в старую клетку, за решёткой которой когда-то спала её ярость.       Внутри её уже ждала вторая половина — та, которую она наконец воссоединила. Та смотрела на неё с лёгким удивлением.       — Что это за стена? — спросила её копия, указывая на чёрную преграду, отделяющую часть подсознания.       Курама улыбнулась — устало, но искренне.       — Я не знаю точно, — тихо сказала Курама, глядя на чёрную стену. — Но в ней запечатана душа Наруто. Отец сказал, что, вернув свою вторую половину, я смогу пробиться сквозь неё… и не позволить его душе покинуть тело.       — Ну так чего мы ждём? — усмехнулась вторая, инь-половина, прищурившись. В её голосе чувствовалась решимость — и лёгкая, едва заметная радость.       Курама улыбнулась в ответ и протянула лапу. Вторая Курама, не колеблясь, сделала то же самое. Их чакры встретились, вспыхнули мягким светом и начали сливаться — не как противники, а как части одного целого, давно разорванного, но теперь вновь обретшего себя.       Поток энергии окутал их, охватил всё пространство за решёткой. Лиса открыла глаза — единая, цельная, спокойная, но сильнее, чем когда-либо.       — Наконец-то… — выдохнула Курама. Её голос звучал уже по-другому — цельно, глубоко, почти с теплом. Затем она перевела взгляд на тёмную преграду, возвышающуюся между ней и джинчурики.       — А теперь… пора вернуть его.       Она подошла ближе, уверенно. Хвосты за её спиной колыхнулись в воздухе, накапливая чакру. Размахнувшись, она с силой обрушила все девять хвостов на стену. Удар был мощным, но не разрушительным — это был зов, не разрушение.       По поверхности чёрной преграды пошли золотые трещины, яркие, будто солнечный свет пробивался изнутри. Стена дрогнула, будто отозвалась. Где-то глубоко внутри завибрировала жизнь.       — Наруто… — прошептала Курама. — Ты должен проснуться.

***

      Наруто медленно открыл глаза. Он был готов увидеть небо, затянутое тучами… или серый потолок больницы. Но уж точно не ожидал увидеть каменный свод, покрытый пылью, мхом и вьющейся травой, прорастающей сквозь трещины.       Он попытался приподняться, но тут же замер, заметив краем глаза что-то парящее в воздухе. Повернув голову, Наруто сглотнул — сердце заколотилось быстрее. Он видел это существо только на страницах старых свитков… в рассказах про древние ритуалы клана Узумаки.       Бог Смерти. Шинигами. Леденящий взгляд, чуждая аура — даже без слов чувствовалось: перед ним стоит нечто, чьё существование невозможно измерить временем.       Он хотел поклониться, инстинктивно, не зная, как иначе вести себя перед такой силой. Но внезапно его остановил голос — тёплый, родной:       — Не беспокойся, Наруто. Мне говорили, что для Узумаки Шинигами не представляет угрозы.       Наруто резко повернулся на звук. Его глаза расширились, губы дрогнули, а дыхание сбилось.       — Четвёртый… Минато… Отец?..       Минато улыбнулся. В его лице отразилось то же волнение, что и в голосе сына. Он слегка почесал затылок, неловко, по-детски, чувствуя смущение и радость одновременно. И прежде чем он успел ответить, Наруто кинулся вперёд.       Он обнял отца, крепко, всем телом, вцепившись в белый плащ Хокаге с красной каймой. Минато на миг замер, а затем обнял в ответ — не как призрак, не как легенда, а как отец, которого так долго ждали.       Наруто зарывался лицом в его плечо. Он мечтал об этом всю жизнь. Хоть раз. Хоть на мгновение.       Наруто был готов не отпускать отца ни секунды. Ему хотелось просто стоять так — обнимать его, дышать рядом, верить, что всё наконец хорошо.       Но внезапно резкая боль пронзила его грудь, словно что-то холодное и острое пронзило сердце изнутри. Он вздрогнул, судорожно вдохнул и резко отшатнулся, потеряв равновесие.       — Наруто?! Ты в порядке?! — Минато поймал его прежде, чем он упал, осторожно опуская сына на пол. Его голос дрожал.       — Я... я не знаю, — прохрипел Наруто, с трудом дыша. Его грудь судорожно вздымалась, дыхание становилось всё более поверхностным и частым. Его чакра начала вырываться наружу — хаотично, беспорядочно, словно пыталась выбраться из тела.       Минато почувствовал, как всё идёт не так. Внутренне он знал: это не должно было случиться.       — Курама! Что происходит?! Это не похоже на нормальный отклик чакры!       Вместо Наруто ответ раздался изнутри, голосом Курамы — тревожным и растерянным:       — Я не понимаю! Минато, я не знаю! Отец говорил, что всё пройдёт спокойно! Он сказал, что после объединения я смогу пробиться к душе! Этого не должно быть!       На глазах у Минато кожа Наруто стремительно бледнела, словно сама кровь покидала его тело. Его дыхание стало прерывистым, а затем — вовсе прекратилось. Глаза закрылись. Тело обмякло.       И тогда Минато заметил: волосы его сына начали седеть, пряди выцветали, превращаясь в пепельные. Лицо осунулось, а тело стало истощённым, как у человека, пережившего годы страданий. Жизнь ускользала — быстро, беспощадно, как песок сквозь пальцы.       Минато уже чувствовал, как чакра его сына угасает. Очаг, некогда яркий и живой, теперь едва тлел, как уголь под дождём.       И тогда, в воздухе что-то изменилось — тяжесть, давление… и Шинигами шагнул вперёд. Его призрачная фигура появилась рядом, и в следующий миг резким, беззвучным движением он оттолкнул Минато в сторону. Не с яростью — скорее с равнодушной неизбежностью, как человек, отодвигающий завесу с алтаря. Его безмолвный жест ясно говорил: «Не мешай».       Бог Смерти протянул вперёд длинную, костлявую руку. Пальцы, покрытые печатями, дрожали от напряжённой энергии. Он медленно опустил ладонь на грудь Наруто — и проник сквозь плоть, не причиняя ни боли, ни раны. Его рука проскользнула внутрь, будто реальность не могла сопротивляться его воле.       Затем он отдёрнул руку — и разжал кулак.       Минато, затаив дыхание, наблюдал. Он стоял рядом, сдерживая дрожь, не смея даже выдохнуть громко. На ладони Шинигами покоились четыре шарика — маленькие, мерцающие, как небесные тела, но наполненные чем-то гораздо более важным.       Первый был чёрным, словно сама темнота свернулась в узел. Он поглощал свет вокруг себя, и в нём чувствовалась бездна — страх, ярость, инстинкт.       Второй — белый, чистый и сияющий. От него веяло тишиной, добротой, непорочной ясностью. Это была душа, лишённая тени, спокойная и упрямая, как утренняя заря.       Третий шар был оранжевым. Он был немного меньше первых двух, но его свет пульсировал живо и ярко.       Но четвёртый шар…       Он был маленьким, почти незаметным на фоне остальных. Его жёлтый цвет тускнел на глазах, а поверхность была покрыта трещинами, словно стекло, вот-вот готовое рассыпаться. Минато чувствовал: в этом шаре было нечто человеческое. Не чакра, не сила — а жизнь. Самая суть.       И с каждой секундой этот шарик терял цвет. Он выцветал, исчезал, ускользал.       Шинигами облизнулся, когда его пустой, бездонный взгляд упал на шарики в собственной ладони. Его змеиный, трескающийся язык скользнул по губам, будто он ощущал вкус каждой души, каждой искры жизни перед собой.       Он медленно провёл пальцем по их гладкой поверхности, почти с нежностью… но в его движениях читался голод — древний, ненасытный, вечный.       Минато замер. Он видел это выражение — и понимал, что сейчас увидит, как Бог Смерти проглотит всё: Наруто, его душу, саму надежду.       Но Шинигами вдруг остановился.       Он отступил на шаг назад, и его лицо вновь стало непроницаемым. Без лишнего звука он взял танто зубами, как и прежде, затем свободной рукой протянул к себе и вырвал клочок собственных волос — белоснежных, длинных, будто сотканных из праха.       Минато напрягся, не зная, что это значит.       Бог Смерти медленно опустил прядь к жёлтому, треснувшему шарику, и сжал ладонь в кулак, поглотив всё в одну точку — силу, смерть, остаток жизни и нечто, что шло вразрез с его природой.       Прошло несколько мучительно долгих секунд.       И когда Шинигами разжал кулак, Минато затаил дыхание.       На ладони теперь был один-единственный шарик.       Он сиял разноцветным светом — в нём переливались оранжевое, белое, чёрное и мягкое, живое золото. Он был целым. Ни трещин, ни тусклости. Он будто дышал, пульсировал, излучая новую, странную гармонию.       Шинигами взглянул на Минато, и в его глазах — если можно было так назвать эту чёрную бездну — промелькнуло что-то похожее на предупреждение… или напоминание: это не дар. Это — долг.       А затем он осторожно опустил шарик назад — в грудь Наруто, и та же рука, что извлекла его, вернула жизнь обратно.

***

      Цуме вернулась домой вымотанной до предела. После бесконечного собрания, где вновь взвалили на неё десятки задач, ей хотелось лишь одного — послать всех к чёрту и исчезнуть хотя бы на день. С каждым днём груз ответственности давил сильнее: клан, миссии, долг… Всё это выжигало её изнутри.       Но когда она узнала, что тело Наруто было похищено, её злость вышла за пределы слов. Она была готова собственными руками вырвать глотку тому, кто осквернил его могилу.       Мрачно бормоча под нос все ругательства, что знала, Цуме прошла на кухню. Резко распахнула холодильник, достала бутылку сакэ, и, не включая свет, направилась к столу.       Там она замерла.       Каждый её день был одинаков: проснуться, выпить, попытаться разбить кунаем лисью маску, что лежала на кухонном столе, уйти на дела клана, вернуться поздно, выпить снова — и снова пытаться сломать эту проклятую маску.       Маску, которую он носил.       Маску, которую она не могла уничтожить.       Каждый раз кунай не доходил до цели. Не хватало ни силы, ни смелости. Как будто, если она её разобьёт — разобьёт последнюю ниточку, связывавшую её с Наруто.       Но сегодня всё было иначе.       На столе не было маски. И не было куная.

***

      Где-то в глубокой пещере.       Полумрак слабо подсвечивался мерцанием чакры — фигуры были едва различимы, словно сотканные из тумана. Они стояли в кругу, окружённые каменными стенами.       — Что будем делать? — прошептал хриплый голос, будто обветренный песком. — Слухи подтвердились. Джинчурики Девятихвостого мёртв. Но кто-то... выкрал его тело. Прямо из могилы.       Одна из прозрачных фигур медленно повернулась к другой, глаза её мерцали неестественным светом, в котором прятались и разум, и опасность.       — Придётся отложить нашу миссию. Возможно — на несколько лет.       Она говорила холодно, без эмоций.       — Но это не имеет значения. Девятихвостый всё равно вернётся. А когда он появится вновь — поймать его будет проще. Сейчас наша задача иная: собрать средства. Для этого нам нужно выполнять миссии деревень и... получать информацию.       Вторая фигура качнулась, как будто задумалась.       — Но кто мог похитить тело джинчурики? Зачем кому-то нужен труп?       Третий голос — спокойный, но с ледяной насмешкой — ответил с другой стороны круга:       — Вероятнее всего, наш старый знакомый.       Он не назвал имени. Оно и не требовалось.       Наступила короткая, гулкая пауза.       — С ним разберёмся позже, — сказал первый. — Сейчас — не время для конфликтов.       Фигуры замерли… а затем, одна за другой, начали исчезать, рассыпаясь в воздухе, как пепел, унесённый ветром.       И пещера снова осталась пустой.