Fuck you, Johnny

      Он сидит у него в голове. Сидит в его мыслях. Сидит в его сознании.       Когда он ест, когда дышит, когда спит. Он рядом. Когда он целуется, когда убивает, когда трахается. Он рядом. Когда он умирает, когда ломается, когда плачет. Он всё равно рядом.       Он рядом всегда. Вездесущий, вечно наблюдающий, судящий. Словно бог. Словно проклятие. Словно заноза в заднице Ви.       Он был рядом всегда, и Ви его ненавидел. Он ненавидел его, потом смирился с ним, потом узнал о нём больше, потом стал сочувствовать ему.       Потом он ему понравился.       Или, как минимум, понравился как тот, кто двадцать четыре на семь был буквально прикован к нему. Как тот, кто знает, какую зубную пасту ты ненавидишь, какой туалетной бумагой пользуешься, какая категория порнухи тебя заводит и насколько ты отвратительный, когда выходишь из ванной, не вымыв руки, чтобы в следующий час пожать ими ладошку самой большой шишки по части фиксеров в Хейвуде. Как тот, кто смеётся и говорит, что мудак это заслужил, похлопывает тебя по спине и по дороге на выход хвалит.       «За что?» — спросил бы Ви. «За то, что ведёшь себя, как противный кусок дерьма» — ответил бы Джонни.       У них была какая-то странная созависимость друг от друга. Ви с самого начала об этом не просил, особенно контракт о медленной смерти, которую это подразумевало, но он научился с этим жить, жить с мыслью о неминуемой гибели, ожидавшей его в конце. Да так или иначе, есть ли разница между тем, чтобы прожить чуть меньше недели, и тем, чтобы прожить чуть больше полувека.       Хотя, неважно, пример ужасный.       Короче говоря, Ви научился сопереживать. Он научился доверять Джонни, ещё с тех пор, как они присели рядом с жалкой пародией могилы и скорбели по человеку, который мёртв был только в физическом смысле. Если сознание его уцелело, то был ли он вообще мёртв? Разумеется, это была копия, но это ведь всё равно был он, верно?       — Мы поедем обратно или ты предпочтёшь пофилософствовать о своём пути в небытие?       Ви усмехнулся, вытянулся вверх, напоследок бросив взгляд на могилу Джонни, и повернулся к его проекции. Прижавшись к машине, его вечно гоняющаяся за никотиновым кайфом фигура стояла с сигаретой, которая, по своей сути, никакого эффекта не давала.       — Слава богу, что ты уже мёртв, — сказал Ви.       И это прозвучало бы грубо, не переживи они того, что пережили. Если бы не стояли вместе не как две отдельные единицы сознания, бьющиеся за одну плоть, а как единое целое, каждая часть которого знала и уважала личные границы другого. Даже этого хватало, чтобы расценить сказанную фразу как юмор, шутку, забаву.       Джонни рассмеялся и слегка оттолкнул его.       Ви направился к машине — сильверхендовской — и наблюдал, как та распахивает перед ним двери, чтобы он сел на водительское сиденье. На нём были авиаторы Джонни, куртка Джонни поверх майки Джонни, а ещё пистолет Джонни, закреплённый на ремне. Какая же часть его всё ещё оставалась прежним ним? Он забыл тот момент, когда согласился раскрыться, попытаться и понять мужика. И в итоге он понял. И, возможно, это была его первая и последняя ошибка.       Возможно, он уже проиграл битву за собственную шкуру. Возможно, уже достиг той критической точки саморазрушения, где можно готовиться к тому, что его займут как трон, возведённый и устроенный для Джонни. Всё для комфорта Джонни. С таким же успехом Ви мог бы просто застрелиться.       Он чуть склонил голову в бок и словил на себе взгляд Джонни из разряда: «ты, сука, блять, надо мной издеваешься». Даже за стёклами авиаторов Ви научился читать его как открытую книгу. Или, может, тот и был открытой книгой, чей разум был вплетён в его собственный. Ви мог читать его мысли, в принципе и не глядя на него. Эта способность, к сожалению, работала в обе стороны.       — Что? — проворчал Ви. — Я уже и подумать не могу?       — Подумать о своём теле как о троне, на который я сяду? — Джонни усмехнулся. — Это совершенно новый уровень извращения, а я, поверь на слово, в своё время повидал достаточно извращений.       Ви издал хриплый смешок и вновь сосредоточился на дороге. Завёл машину, и та рванула по трассе. Небо было чёрным, никаких звёзд, только густой туман городского загрязнения. По радио заиграл какой-то лёгкий рок-н-ролл, и он чуть прибавил громкости.       — Ты всё больше становишься похожим на меня, а я всё больше становлюсь похожим на тебя, — продолжил Джонни. —Нет ни победителя, ни проигравшего. Есть только мы.       — Говорит чувак, который ненавидит проигрывать.       — А это говорит кто, ты? — рявкнул он. — Я околачиваюсь с тобой сутками и могу точнее, чем кто-либо, сказать, что у тебя хуй встаёт, когда ты оказываешься в победителях. Ты такой же эгоистичный сучёныш, ищущий признания, как и я.       Ви устало вздохнул.       — Я тебя так назвал, ну, может, раз. Ты теперь всегда будешь мне это припоминать, а?       — Нет, — ответил Джонни, — потому что это правда, и я ненавижу то, что ты знаешь меня лучше всех.       — Ты обожаешь это, — криво улыбнувшись, парировал Ви. — Ты обожаешь меня.       — Прекрасно, ты ещё и в сантименты впадаешь. Сделай нам обоим одолжение, просто веди машину.       Затем Джонни исчез с пассажирского сиденья. В последнее время он частенько такое проделывал, всякий раз, когда разговоры касались направляющей их отношений, он брал и сваливал. Ви считал Джонни другом, возможно, даже чуть больше, чем другом, и не стал бы гнаться за крошечной искрой надежды, если бы другой не рассматривал его под тем же углом. Но именно в этом и кроется вся сложность.       Чувства Джонни, господи, это был какой-то адовый пиздец.       В один день он его хотел, на следующий — уже нет. Он никогда не произносил это вслух, никогда не выражал это, никогда не думал об этом. Его чувства говорили сами за себя. В один день Ви переспал бы с кем попадётся, и Джонни бы полностью это устраивало. На следующий день он бы диктовал свой номер милашке-бармену, а Джонни бесился бы, пускаясь в пространный трёп о том, что у них «нет времени на эту хуйню, сходи подрочи и живи дальше».       Он не соврёт, если скажет, что, как бы ни боролся с собой в попытках особо об этом не думать, опасаясь, что Джонни уловит нить смятения, вины и отчаяния, это всё было больно. Так что Ви научился подавлять свои чувства даже в той части себя, к которой редко имел доступ. Как ни посмотри, Джонни был прав, когда сомневался. Их ситуация не предрасполагала к брачному союзу. Предположим, они чувства обсудят, а дальше что? Потрахаются и заговорят друг друга до смерти? Со стороны они будут выглядеть просто как очередной обдолбанный псих из Найт-Сити, нездорово повёрнутый на нарциссизме.       Их война была проиграна ещё до того, как началась.       Затем настал день, когда Джонни попросил одолжить тело для свидания с Бестией, и Ви был совершенно не против, желая для Джонни только лучшего и всё такое. Но потом, вместо того, чтобы проснуться голым в одной кровати с сексуальной мадам-легендой, он проснулся на краю моста с похмельем, прижавшийся к перилам и смотрящий на озеро, тянувшееся через всё Найт-Сити, а свет восходящего солнца били по глазам и провоцировали головную боль.       — Ты очнулся, — сказал Джонни.       Повернув голову, Ви увидел материализовавшуюся рядом с собой фигуру, восседающую на невысоком ограждении и наблюдающую за восходом.       — Ты не с Бестией, — подметил он. — Что случилось?       — Херня, — через какое-то время ответил Джонни. — Классно тут, правда?       Он говорил о восходе, и Ви пришлось согласиться. Если не обращать внимание на сильную боль в башке, вид действительно был невероятным. Лучшим во всём Найт-Сити. Небо окрасилось в бледно-голубой, когда из-за горизонта прорезались солнечные лучи. Ви понял, что без объективной причины задержал дыхание. И дело было не в том, что вид подслащивал его сентиментальную сторону — так Джонни называл неумолимых романтиков, — а в том, что он ощущал что-то, чувствовал что-то, что-то сильное, мощное, настоящее, и оно не принадлежало ему, это испытывал не он. Это испытывал Джонни.       Это Джонни задыхался от избытка надежды, боли и потребности. Но в чём? Он не мог определить, но вскоре Джонни избавил его голову от вопросов.       — Нашёл способ вернуть своё тело.       Взгляд Ви моментально метнулся к нему.       — Стоп, чего?       — Бестия, — всё ещё глядя вперёд, произнёс он. — Она сказала, что поможет нам его найти. Когда биочип наебнётся, никому из нас не придётся уйти.       — Подожди, блять, о чём ты вообще, Джонни? — выплюнул Ви. — Мы же пару дней назад навещали твоё тело. Его больше нет. Только куча костей, грязи и всякого…       — Оно не моё, — перебил Джонни, наконец взглянув на него. — Тот чувак спиздел. А мы ему поверили. Тогда Бестия ничего нам не сказала, подумала, что так будет проще, для меня проще отпустить, а тебе проще двигаться дальше. Вчера вечером между нами случилась какая-то херня, и она проболталась, что не выдерживает. Боль, вина. Короче, она всё мне рассказала.       Ви окончательно потерял дар речи. Джонни на миг исчез и появился уже перед ним с засунутыми в карманы руками. В этот раз авиаторов на нём не было. В этот раз он смотрел прямо ему в глаза, а его чувства, боже, они исходили отовсюду, и Ви с трудом мог распознать хотя бы одно. Каждое новое такое же ужасающе глубокое, как предыдущее. Такое же тяжёлое, такое же сильное, настоящее. Как кто-то, кто угодно, может испытывать всё это, такое неистовое и значимое, и при этом не сломиться и не зарыдать? Как Джонни может вот так стоять и смотреть на него таким ясным и спокойным взглядом, когда то, что он испытывал, могло бы пробить дыру в миллионах тел, включая тело Ви.       — Ты хочешь, чтобы я помог тебе найти его, — с трудом выговорил он посыл Джонни.       — И всё, Ви, — сказал тот. — Последнее, о чём я когда-либо тебя попрошу.       Среди мощной волны предвкушения, наполнявшего Ви изнутри, единственное чувство болезненно ныло как ушибленный палец. То, как Джонни смотрел на него: пристальный взгляд, слабое подрагивание губ, подёргивание бровей. Джонни надеялся, открыто и бесстыдно, прикоснуться к нему, но разрушил эту надежду в секунду, как только та вскрылась.       Опять же, он отлично сражался с собственными желаниями, и Ви ненавидел, когда он так делал.       — Если я достану тебе тело, — сглотнув комок в горле, сказал он, — ты ведь не бросишь меня?       — Ты слишком низкого обо мне мнения, Ви, — парировал Джонни. — Я бы никогда так не поступил.       — Откуда мне знать?       — Хочешь, чтобы мы на мизинчиках поклялись или чё? — он усмехнулся. — Блять, просто доверься мне, Ви. Я думал, что мы уже перешагнули через это.       — Мы не перешагнули ту часть, где ты возвращаешь себе тело. Что, если ты просто кинешь меня?       — И что ты? Запрёшь меня в своей башке как красивую побрякушку, с которой можно время от времени поиграть? Иди нахуй. Я тебе не принадлежу. Не тебе это решать.       Ви вовсе не это имел ввиду, даже и близко не это, и тот факт, что Джонни самостоятельно развёл эту вереницу мыслей таким образом, пронзил его, как острый клинок. Джонни, должно быть, ощутил, как это повлияло на их отношения, и как только слова покинули его рот, он громко выругался и попытался сбежать, однако Ви ему не позволил.       — Так вот кем ты меня считаешь? — слегка надорвавшимся голосом процедил он. — Твоим, типа, что, похитителем? Каким-то психопатом, который держит тебя в голове ради своих ублюдских утех? Так ты считаешь? Считаешь, что я откажусь от свободы мыслей и собственного ебучего тела только для того, чтобы заглянуть в твою жалкую предысторию жизни? Считаешь себя настолько особенный? Иди ты нахуй, Джонни. Иди нахуй.       Джонни раскрыл рот и в отчаянии вскинул голову к небу.       — Господи, блять, боже.       — Хотя знаешь что? Ладно, я сделаю это, — сразу же отрезал Ви, — я помогу тебе найти тело. А потом ты, блять, съебёшься из моей жизни, эгоистичный кусок говна.       Джонни собирался что-то ответить, но Ви слушать его не собирался. Он развернулся и двинулся прочь, хотя даже такое удовольствие, как красиво уходить, у него отняли. Куда бы он ни пошёл, как бы далеко и как бы быстро ни бежал, Джонни, раз за разом топчущийся по его чувствам, всегда будет рядом.       А Ви уже почти заебался от этого.