Сумрак

Ты нервно покусываешь кончики пальцев, смотря на экран мобильного телефона. Не можешь найти себе места и лишь перемещаешься по квартире, надолго не задерживаясь не в одной комнате. Чису любитель провоцировать тебя и действовать на нервы, но ты никогда не понимала его стремления задеть тебя, вывести из себя, чтобы ты показала свои эмоции. Сейчас тебе хочется горько усмехнуться, потому что хоть и не его трудом, но эмоций в твоей жизни стало слишком много. Четыре часа утра. Ты даже не думаешь спать, твои глаза уставшие и напряжённые за весь этот день, не думают об отдыхе, а ты сама всеми силами стараешься на допускать пугающих мыслей. Голова ужасно гудит, отбивая изнутри, словно молотом, ускоренный ритм, что отдается болью, но для тебя совершенно незаметной. Не можешь усидеть на месте, нервно удерживая в руках свой телефон, надеясь, что он придёт. Усиленно глотаешь панику, запихиваешь по глубже, стараясь держать её под контролем, для Чису было в порядке вещей гулять поздно с друзьями, но с гибелью родителей, всё ухудшилось, он перестал чувствовать грань времени и уходил всё на дольше, совершенно не волнуясь и не беспокоясь о тебе. Ты так сильно любишь своего брата, но он так упрямо и резво отталкивает тебя от себя, не желая принимать твоей заботы и любви, которая в твоем сердце мешается с невыносимой болью, потому что ты действительно не знаешь, как правильно выражать чувства, ты не знаешь, как нужно любить, но ради него ты всегда старалась быть старшей сестрой, старалась стать для него матерью, и, возможно, это было самая большая ошибка для тебя. Ведь в таком возрасте ему не нужна копия мамы, ему нужен друг, тот кого бы он воспринимал, как равного для себя, а не родитель, который отругает за невыученные уроки. Ты резко подрываешься с места, с силой сжимая телефон в руках, и выходишь из квартиры. Все равно на то, что ты в одной безразмерной майке и в обычный спортивных штанах, уже чуть растянутых на коленях — это не имеет значения. На экране белым цветом горит «04:36». Не имеешь не малейшего представления, куда он мог пойти, но сворачиваешь на прямую дорогу мимо небольших маркетов и зданий — эта дорога в школу. Ни на что не надеешься, но продолжаешь про себя тихо повторять «пожалуйста», как мантру, просишь изо всех сил, умоляешь, готова рыдать в голос, чтобы все слышали твои жалобные, надрывные всхлипы, но стискиваешь зубы, топя любые проявления эмоций, как можно сильнее, затыкаешь их, мешая вырваться наружу, но все равно в мыслях практически звенишь криком, прося единственное, что действительно сейчас желаешь. Видишь идущую тебе на встречу фигуру, с опущенной головой. Не спешный шаг и вложенные в карманы ветровки руки, такой знакомой, настолько, что ты точно знаешь, кто именно шагает на тебя. Ветровка. Эта чертова ветровка, которую Чису не снимает никогда, если на улице прохладно, она до сих пор пахнет папиным одеколоном, и каждый раз, когда ты тянешься убрать выбившиеся пряди с лица брата, на что обычно он уворачивается, ты, прикрыв глаза, чувствуешь этот запах такой родной, любимый… и горький. Сердце наливается свинцом, а внутри что-то сжимается так сильно и усиленно, словно пытается не допустить боль, которую ты упорно держись в себе под замком, но её так много. Слишком для одной хрупкой тебя. Еще немного и вместо кислорода, и углекислого газа, будешь выдыхать боль, которой в тебе уже мало место, её больше. Больше, чем кислорода. Больше, чем крови. Больше, чем мыслей. Больше, чем тебя самой. — Ты чего здесь? — горит Чису и останавливается возле тебя. В его ушах наушники, а вид такой спокойный и даже печальный. И, смотря на него в упор, ты понимаешь, что он гулял один. Помятый ворот футболки, дрожащие пальцы, сжимающие телефон с играющей песней, кажется поставленной на повтор, и едва заметные дорожки из слез, что как сухая корка, стягивают кожу, и выделяются на её фоне, размазанными полосками. — Ты был один, — тихо проговариваешь ты, говорить громче нет сил, как бы ты не старалась, словно кто-то твою громкость снизил. Тебя чуть потряхивает от холодного ветра и вся ты выглядишь, как побитый щенок, такая маленькая, неопрятная и беззащитная. — Дура, куда выперлась в таком виде? — твой брат хмурит брови и, с видом явного недовольства, снимает ветровку, почти пихая тебе в руки. — Держи. Ты, смотря на шуршащий кусок ткани в своих руках, окидываешь брата взглядом, но, заметив его ворчание, натягиваешь куртку на себя. Окутанная этим запахом, отдающим теплом и пробуждающий веселые воспоминания, от которых веет непосредственностью, радостью и могильным холодом, хочется плакать, потому что ты, как в далеком детстве, обернувшись маленькой девочкой, будто чувствуешь эти объятиях, сильные, неуклюжие и немного грубые. Отцовские. Но передающие безграничную любовь к своей маленькой девочке, любимой дочке, единственной и прекрасной принцессе. Слезы в уголках глаз скапливаются, туманя твой взор, закрываешь глаза и чувствуешь тепло, которое кажется холодным и далеким. Но таким близким. — Не ты одна страдала… — шепотом проговаривает Чису, рассматривая шнурки своих кед, завязанных так неаккуратно. Он поднимает свой взгляд на тебя, и на дне его зрачков ты видишь глубоко засевшую печаль, такую горькую и сильную, словно он весь изнутри ею пропитался, не умея уже выражать что-то другое. — Не тебе одной было плохо… — он продолжаешь шептать, смотря уже прямо в твои мутные глаза. Ты не видишь четко его лицо, даже толком разглядеть позу не можешь. Только глаза, с тихой и неутолимой скорбью смотрят прямо на тебя, заломанные брови и дрожащие, поджатые губы, что скрывают за собой немой крик. Но по своей силе невероятно мощный. И если бы мир смог его услышать, он бы задохнулся в этой горечи, не сумев выдержать её масштаб. Тихо всхлипываешь, сильнее укутываясь в ветровку, сжимаешь её до лёгкого потрескивания, прижимаешься носом и до легкого головокружения вдыхаешь этот запах, стараясь его впитать, удержать внутри себя, чтобы навсегда задержать этот неуловимый образ внутри себя. Чису осторожно подходит к тебе, невесомо касаясь твоей руки. Вы медленно уходите вперед, сплетая ладони в замок, крепкий и нерушимый. Тем самым создавая связь, которая только сильнее вас притягивает к себе, скрепляя души. •••••• Шум и тихий всхлип. Недалеко от вас в небольшом закутке по дороге домой, освещённом одной единственной неоновой лампой, что весит здесь совершенно невпопад, принадлежавшей наверное какому-то заведению. Мусорные баки и чьи-то силуэты, расплывчатые и кривые, будто не человеческие. — Что там? — почти что беззвучно произносит Чису и тянет тебя ближе к бакам, что закрывают обзор, полностью перекрывая происходящее, будто ночную загадку, тайну, что хранит ночь и идущая за ней тьма. Ты прижимаешься ближе к брату и заглядываешь за контейнер, тут же резко прикрывая рот рукой. Перед вашими глазами изуродованное тело незнакомки, которая лежит в собственной крови, захлёбываясь ей же, издавая такой душещипательный и при этом пугающий всхлипывающий звук. Рядом с ней стоит мужчина, что темной тенью нависает над ней, будто насмехаясь, удерживает ногой её руку, которая упрямо и сквозь нечеловеческое мучение сжимает в окровавленной ладони обломок трубы. Её тело дёргается в судороге, бросается в сторону, будто это не тело девушки вовсе, она стискивает зубы и плюется, купаясь в собственной крови. Как же сильно она хочет жить. Ты на месте застываешь не в силах сдвинуться хоть на миллиметр, сжимаешь крепче ладонь брата, чувствуя как его пальцы железной хваткой обвивают твою руку, словно ты можешь в эту же секунду исчезнуть. Опускаешь взгляд ниже, задевая зрачками шею девушки, а позже её грудную клетку, которая больше напоминает червоточину, месиво или кровавую дыру, все что угодно но только не то, что там должно быть. Ребра, как острые пики торчат наружу, выглядывая, как кривые коряги, измазанные в чем-то густом. Кровью. Как она дышит? Как она может с такой завидной упрямостью хотеть продолжать жить? Так усиленно, так желанно и так отчаянно. — Мне нужна твоя жизненная сила, будь так добра поделиться ей, — издевательски мягкий и медовый голос, что стекает по ушам, озаряет окружающую обстановку, ударяясь об кирпичные стены. Девушка мычит, и сквозь скрипучий хрип, выдает смешок. Ироничный и до жути пугающий. От него всё внутри туго скручивается и тянет вниз болезненно и сильно, словно наждачкой по коже или по слуху резанули чем-то острым, что оставляет свой след в виде разорванной раны. Ты видишь, как трясется, быстро и часто вздымая разорванную грудь. До сих пор не можешь поверить, как она может дышать этим месивом, что поднимается при каждом входе. Яркий запах железа, оседает на языке, как что-то материальное, тошнота подкатывает слишком резко, заставляя тебя сглатывать слюну. Чису возле тебя весь бледный, мелко дрожит. И с расширенными глазами, смотрит на ужасающую рваную рану, на острые ребра и на кровь, которой так много, что она стекает по асфальту, по её ладоням, останавливаясь на дрожащих в судороге пальцах. — С тебя хватит, ты действительно очень живучая, — всё тот же голос, уже уставший и серьезный, слишком вялый, обладатель этого тембра мягко опускается на корточки, нагибаясь ближе к устам девушки алового цвета, такой же как и её стекающая по шее струйкой кровь. Едва уловимая дымка воздуха образуется меж их губ, совсем недолгая. Но как только она обрывается, вместе с ней заканчиваются мучения девушки. Её тело больше не дрожит, а пальца не сжимают трубу, отвратительная рана больше не вздымается вверх при вдохе, а лишь блестит в свете синего неона кровавым блеском, как глянец, обвивая ребра. — Мы влипли… Мы по уши в дерьме, — шепчет твой брат и тянет прочь, слетая по улице вверх к вашему дому, крепко сжимая твою дрожащую руку. А у тебя в ушах её хриплый смешок, сдавленный из-за раны, но такой дерзкий, словно она не собиралась прощаться с жизнью.