Двинутые

На следующей неделе я лишь заглянул в гараж почти в самом конце. Вид тебя, всего в сперме, начинал выводить меня из себя все чаще и чаще. Слишком быстро мне все приедается. И трахать тебя после всего этого я тоже перестал, меня просто уже не было, когда весь этот извращенный цирк заканчивался. Я спокойно сидел у себя в комнате за своим ноутбуком и преспокойно делал доклад или какую-нибудь другую работу. И даже не вспоминал, что всего лишь через этаж вниз ты стоишь на корячках, с жадностью заглатывая члены, позволяя заливать себя спермой и мочой. Мне это было уже безразлично. Только мысль, чтоб ты не забыл убраться после всего этого, иногда посещала мою голову. Так прошел месяц. Я лишь заглядывал в проем двери, чтобы узнать, собрались вы сегодня или нет, и уходил к себе. Кажется, я повзрослел. Наверное, стоит сказать об этом родителям, они может и порадуются. Все чаще и чаще настроение было просто отвратительным. Не было никакого желания что-либо делать. Иногда я забывался в бутылке виски, но причину такого самочувствия так и не исправил, так и не понял. Я как всегда припадал к горлышку бутылки, не заботясь о стаканах, когда загорелся экран моего телефона, а вибрация заставила его ползать по столу. Звонок. Подношу телефон к лицу и стараюсь разобрать номер мутным взглядом. Кажется, кто-то неизвестный. Отбрасываю телефон на стоявшее рядом кресло, слыша, как вибрация становится приглушенной - так меньше раздражает. Отхлебнув ещё алкоголя, стал вспоминать какой сегодня день недели. Наверное, сегодня среда. А может и четверг. Но никак не суббота. Мне нужно будет протрезветь к субботе. На работу я не ходил уже пару дней, и этот звонок мог быть и от моего работодателя, но сейчас было насрать и на него, и на работу, и на снова начавший вибрировать телефон. По телеку шел отличный матч. Как я отрубился, я не помню. Проснулся я все на том же диване у себя в зале перед включенным телевизором. Ярко светившее в окно солнце, что жутко резало глаза, ясно говорило, что сейчас самый разгар дня. Кое-как встав с дивана, я поспешил запахнуть шторы, чтобы чертово солнце перестало меня нервировать. Почесав подбородок, понял, что стоило бы побриться, да и опохмелиться не помешало бы. И только через пару часов я вновь услышал еле различимую вибрацию. - Это Бун Мак'Адам? - голос молодой девушки заставил начать бурную работу все ещё сонного мозга. Кому, интересно, я успел дать свой номер телефона, и почему я об этом ничего не помню? - Да, он самый, - тяну губы в улыбке, знаю, что от этого голос становится более глухим. И хоть сейчас не было совершенно никакого желания флиртовать, но не зря же я дал телефон этой девушке, наверняка она красотка. - Мистер Мак'Адам вам знаком Рональд Остин? - и только тут до меня доходит, что у девушки слишком деловой тон. Да и твое имя... Разве мог я кому-то что-то про тебя рассказать? - Да, а с кем я говорю? - тон резко переходит в хриплый и почему-то взволнованный. Разве это нормально волноваться за тебя? Может, ты попал в ментовку? Но что ты мог натворить? И хоть я понимаю, что ты мне ровным счетом никто, сердце все равно бухает сильнее прежнего. - Извините, сэр. Это Бруклинская больница. Вчера в полпервого ночи к нам поступил Остин Ро... - Какая больница? - рявкаю, перебивая. Сейчас я точно не могу закрыть глаза на то, что беспокоюсь. Да и то, что я впопыхах стал одеваться, тоже ни о чем другом не говорит. Но сейчас плевать. Ты знаешь, мне сказали, что ты в очень плохом состоянии. Говорят, чтобы я приезжал. И знаешь что? Какого хрена? Почему я должен нестись к тебе по первому зову? Почему я должен волноваться за тебя? Кто ты мне? Что ты мне? Ты всего лишь шлюха, которую трахают в моем гараже. Всего лишь жалкая пародия человека, так почему я сейчас несусь, обгоняя через сплошную? Почему я просто не могу спокойно сказать той женщине, что произошла какая-то ошибка, и я о тебе в жизни не слыхивал? Почему я должен гнать на красный, а? Чем ты это заслужил? Вот именно, что ничем, а я, как последний дурак, все равно несусь в эту чертову больницу, в надежде, что ты не подохнешь раньше, хоть сам не раз клялся убить тебя. Разве мне это не на руку? Но, видимо, нет... В больнице отчего-то слишком шумно, а может это я слишком заостряю на всем внимание. Какая-то медсестра за стойкой сказала, что ты на втором этаже. И почему я не могу успокоить бешено бьющееся сердце, открывая твою дверь? Лежишь бледный, почти прозрачный на фоне голубого постельного белья, в которое укутан. Волосы стоят торчком, но теперь это действительно от того, что ты долго валялся на подушке, и только фиолетовые и алые разводы на твоем лице, руках, открытой шее приковывают внимание. А ещё провода. Куча протянутых к твоим рукам и лицу тонких белых проводов, в которых что-то капает, льется, из-за которых какой-то прибор пищит, как оголтелый. Словно на ватных ногах, ещё не до конца понимая, что произошло, подхожу к тебе и только тогда замечаю, что твои глаза слегка приоткрыты. Смотришь на меня через слипшиеся ресницы, и пытаешься улыбнуться. Вижу как дергаются края твоих блядских губ. И хочется ударить тебя, чтобы перестал строить из себя хрен пойми что и, наконец, показал, как тебе херово. Херово ведь. И от жизни твоей в маленькой каморке общаги, куда ты переехал, потому что за бабкин дом надо было платить. И от вечно меняющихся подработок, от которых денег еле хватает на какой-никакой ужин. И от меня, что заставляю тебя делать все это. Быть сучкой на побегушках, при любой возможности которую можно отыметь. Удивляюсь, как ты ещё руки на себя не наложил, но видимо тебе чем-то приглянулся этот хренов мирок, раз ты так за него держишься. Даже сейчас, когда на тебе, кажется, и живого места нет, одни синяки и гематомы. Сажусь на стул, что стоит рядом с твоей кроватью и только хочу сказать, что я обо всем этом думаю и, может быть, и правда, врезать тебе в последний раз, чтоб ты не мучился, но ты и без меня отрубаешься, а чертов прибор прямо над кроватью начинает пиликать с ещё большей яростью. И тогда я понимаю, что нихрена не позволю тебе вот так вот сдохнуть. Слышишь меня? Только я могу решить, когда ты сможешь откинуть коньки, и это время ещё не настало. Только успеваю вцепиться в твои ледяные, тонкие по сравнению с моими, руки, как в палату вбегают медсестры и начинают что-то с тобой делать. Что-то вкалывать... Меня оттащили от кровати, а я странным образом позволил им это сделать. Такого тебя я боюсь. Такого до одури недетского и уже не по-детски жалкого. Руки трясутся. О Боже, ты слышишь, кажется я сейчас тоже, вслед за тобой, того... Медсестры, наконец, отходят, а чертов прибор начинает пищать как и прежде, а я, знай себе, радуюсь, что он все ещё пищит. Я тебя ненавижу, сука, слышишь? Какого хрена ты из меня лепишь все, что тебе вздумается? Мне разрешили остаться с тобой. И я остаюсь. На мой рык и вопросы, что с тобой и как вообще надо было избить тебя, чтобы ты тут ласты склеивал, медсестра сказала, что у тебя было обильное внутреннее кровотечение. Представляешь? Я нет. Какие-то ублюдки насиловали тебя, и хоть я и говорю, что ты шлюха, но шлюха ты в определенных кругах. Не позволю никому больше трогать тебя, слышишь? Медсестра сказала, что ты был порван чем-то очень длинным, палкой или какой-то тростью и в добавок сильно избит. У тебя болевой шок, а максимальную дозу обезболивающего тебе уже дали. Жаль, но я тебе тут уже ничем не помогу. Ты же не против, чтобы я ненадолго отошел? Кажется, у меня нашлась работенка на эти дни. Сколько она сказала было насильников? Найду каждого, слышишь? Я обещаю. Ты меня слышишь? Рон, очнись, ты меня слышишь?