Жизнь только начинается

      Итан долго думал над названием «Верона», пока Найджел не напомнил ему про «Ромео и Джульетту».       — «В Вероне, где встречают нас события…», — процитировал он, и Итан уставился на него, пытаясь уместить эту несуразицу в голове.       — И что, это та самая Верона? — недоверчиво спросил он.       — Ну конечно, а как же иначе?       — Не знаю, — честно признался Итан, откидываясь на спинку самолётного кресла. — Я думал, может, они назвали город Вероной в честь Шекспира… или в честь какой-нибудь другой, более старой Вероны. Как… Сент-Питерсберг во Флориде, который назвали в честь русского Санкт-Петербурга.       — Нет, мой милый. Это ведь Италия, — с нежностью сказал Найджел. — Тут всё подлинное. Посмотри в окно: мы летим над Альпами.       Итан посмотрел: внизу виднелись серые изломы и борозды — как морское дно. Он впервые видел горы. И впервые летел на самолёте. И впервые мог очутиться в городе, про который читал. Подумать только: город, существовавший ещё во времена Шекспира! В это сложно было поверить.       Уже в городе он ошеломлённо вертел головой, раздавленный обилием впечатлений. Под ногами брусчатка — плотно пригнанные друг к другу гладкие тёмные камни, между которыми даже мох не рос. Узкие каменные улочки, куда не проникал солнечный свет. Стены домов вздымались по обе стороны, как скалы, образовывающие ущелье… Тротуаров не было, и идти приходилось прямо по мощёной дороге, а по ней то и дело с шумом и треском проносились мотороллеры — видно, на другом транспорте по некоторым переулкам было и не проехать.       — Вот тебе настоящий средневековый город, — оживлённо говорил Найджел. — Можешь представить, как тут всё было веке эдак в пятнадцатом!       Итан пока не мог уложить в голове сам факт того, что он в настолько древнем городе, в настолько иной обстановке, поэтому пятнадцатый век предпочёл не представлять. А его уже ждало новое испытание: они вышли к странному сооружению, состоящему из множества соединённых между собой арок.       — Как думаешь, что это и когда оно было построено?       Судя по тону, вопрос был с подвохом. Итан остановился, глядя на неровную каменную кладку, на ноздреватые, истёртые временем шероховатые стены. Крепость? Но к чему тогда эти арки? От сооружения так и веяло древностью; казалось, его извлекли из-под земли в ходе археологических раскопок.       — Храм? — неуверенно предположил он. — И построили, наверное… ещё до Шекспира?       Голубые глаза Найджела заискрились удовольствием, как и всегда, когда он преподносил Итану новый факт о мире, словно кусок торта на блюдце.       — Это римский амфитеатр, его построили в тридцатом году нашей эры, — торжественно сказал он.       — В тридцатом?!       Ещё один факт, который с трудом умещался в голове. Итан посмотрел на осыпающиеся и всё же могучие стены.       Тридцатый год! Он привык считать старыми нью-йоркские дома, построенные в XIX веке. Осмыслить такую древность казалось почти невозможным.       Поражённый, он даже ничего не ответил Найджелу, но тому, кажется, и не требовался ответ — он взял Итана под локоть и повёл дальше.       — А про Ромео и Джульетту здесь что-нибудь есть? — спросил Итан. В голове его стоял лязг оружия и сражались на арене гладиаторы с лицом Рассела Кроу — мозг пытался постичь античность в доступных категориях. Перед мыслью о тридцатом годе Шекспир даже как-то померк — он жил всего каких-то четыреста лет назад, практически современный поэт! — и всё-таки совсем без внимания оставлять его не хотелось.       — В реальности их не существовало, мой дорогой Итан. Как бы власти Вероны ни пытались нажиться на этой истории, все эти «дворики Джульетты» и «дома Ромео» остаются всего лишь аттракционом для американских туристов…       — Мы и есть американские туристы, — справедливо указал Итан. Найджел, бывавший в Италии столько раз, что уже мог назвать её своей второй родиной, и так бойко болтавший по-итальянски, что сами итальянцы, бывало, принимали его за соотечественника, только вздохнул.       Позже они прошли мимо того самого дворика Джульетты. Туристов там набилось столько, что они буквально выплёскивались за пределы двора. Привстав на цыпочки в исписанной любовными посланиями арке, высокий Итан сумел заглянуть внутрь: сплошные головы туристов под палящим солнцем, глупая бронзовая Джульетта, у которой одна грудь, натёртая бесконечными прикосновениями, непристойно выделялась жёлтым масляным блеском на более тёмном фоне. Разочарованный, он ушёл и был благодарен Найджелу, который удержался от неизбежного «Я же говорил» и повёл его смотреть арки-гробницы Скалигеров.       Ночь они провели в недорогой гостинице неподалёку от садов Джусти. Несмотря на усталость, Итан никак не мог уснуть — в голове метались обрывки впечатлений о сегодняшнем дне и вечере. Солнце, много солнца, весёлые говорливые люди идут по натёртой до блеска миллионами ног брусчатке, сидят на террасах ресторанов, пьют вино, едят и смеются. Стройные ряды кипарисов в садах, зелёные лабиринты, фонтаны с карпами. Чудные горбуны-горгульи в церкви.       «Поговори со мной по-итальянски, Найджел».       И Найджел шепчет, прижимаясь к нему всем своим длинным горячим телом: «Ti amo amore mio… ti amo».       На часах было пять утра. Итан осторожно снял с себя обнимающую его руку, бесшумно поднялся и принялся натягивать джинсы. Найджел всё же проснулся:       — Ты куда?       — К Джульетте.       Найджел не сказал ничего про аттракцион для туристов и не высмеял этот порыв. Он только шепнул:       — Погоди, я с тобой…       Ночь была на исходе, на горизонте, где-то за древним римским двухцветным мостом, за бурливой рекой, небо уже светилось. Город притих, уснули шумные туристы, и только речка так же, как и днём, напевала всё ту же песню, которую слышали и древние римляне, и гордые средневековые рыцари. Горели, выцветая, фонари, и лужицы света плескались на брусчатке у древнего амфитеатра.       В такой неурочный час во дворике никого не было. Подсвеченный балкон выделялся на фоне бархатного неба, на котором блестели последние звёзды. Джульетта, оставшаяся наконец-то без хватких туристических лап и бесконечных вспышек камер, уже не казалась такой глупой. Итан подошёл поближе и заглянул ей в лицо: она была красивой, грустной и очень одинокой. Маленькая бронзовая леди посреди своих каменных владений, где каждый стремится оставить свой след — замок ли, записочку ли, след ли на бронзовой груди…       Итан так погрузился в свои мысли, что вздрогнул, когда в тишине дворика особенно гулко прозвучал голос Найджела:

Но тише! Что за свет блеснул в окне? О, там восток! Джульетта — это солнце. Встань, солнце ясное, убей луну - Завистницу: она и без того Совсем больна, бледна от огорченья, Что, ей служа, ты все ж ее прекрасней…

Итан на прощанье прикоснулся к бронзовой руке, и вопреки всему, она показалась ему тёплой.       Из дворика они вышли к реке — светало, и на фоне неба выделялись древние башни, силуэты церквей и мостов. Вдоль набережной тянулись золотые бусы фонарей. Найджел продолжал вполголоса декламировать «Ромео и Джульетту», и у Итана вдруг до мучительной боли сжалось сердце, не в силах вместить столько любви. Найджел подарил ему Верону ранним утром, преподнёс со всеми её садами, замками, римскими театрами и ресторанами — и разделил с ним этот подарок, понимая каждое движение его души. Такие подарки невозможно «отдарить». Можно только принять с благодарностью и навечно оставить в памяти, как множество других фрагментов, из которых составляется большая картина любви.

Рассвет уж улыбнулся сероокий, Пятная светом облака востока. Как пьяница, неверною стопой С дороги дня, шатаясь, мрак ночной Бежит от огненных колес Титана.