Жизнь только начинается

      Венеция обрушилась на него сразу — без предисловий и прелюдий. В поезде Итан дремал, изредка взглядывая в окно на виноградники, виллы, протянутые над улицами верёвки с бельём; всё это не могло подготовить его к встрече с ней. Ему казалось, что она должна проступать постепенно: сначала обычные итальянские улочки, как в Вероне, потом залив, а потом уже каналы, катера и купола, но едва он вышел на вокзале «Санта-Лучия», как она предстала перед ним в утренней дымке.       Вместо асфальтовой дороги — воды канала, по которому, несмотря на ранний час, уже сновали катера. На противоположной стороне — голубоватый купол церкви и дома, дома — сплошная каменная фасада домов, а возле них — полосатые столбики причалов. Слева — высокий мост. И всюду — множество людей — толкаются, смеются, болтают на разных языках.       — Вот она, моя Серениссима! — возбуждённо говорил Найджел, бодрый и свежий, несмотря на то, что ночью они поспали едва ли пару часов. — Лучший город на земле! Красивая и ужасная, гадкая и величественная, фальшивая и искренняя… Я познакомлю тебя с нею, с моей возлюбленной Венецией. Мы не будем туристами, которые послушными табунчиками бредут только туда, куда им укажут; нет, мы потеряемся в лабиринте улиц, забредём в… эй, да ты меня не слушаешь?       Итан добрёл до деревянных мостков, поросших мхом, и сел, слушая, как чавкают волны, бултыхаясь у самого берега. Он не мог поверить. Это было уже слишком. И Верона-то была чересчур, с её двухтысячелетней ареной и средневековыми ущельями улиц, а уж Венеция? Она всегда была легендой. Сказкой, придуманной для того, чтобы легче было держаться. Строчками с открытки: «Я пишу к тебе из Венеции, и за моим окном шумят кедры и идёт дождь…»       Он поднял взгляд на Найджела:       — Я тебя слушаю.       — В общем, мы будем гулять, окей? — проворчал Найджел и протянул ему руку, чтобы помочь подняться.       И они гуляли. Были в первом мире гетто — каменном мешке, где узкие дома росли только ввысь, потому что земли было мало; ходили по рынку, где свежевыловленные морепродукты лежали среди блистающего на солнце льда. Переходили по горбатым мостикам, выгнутым, как кошачьи спины. Смотрели на дома, окна которых открывались прямо над водой. Катались на вапоретто — водяном трамвайчике: «Семь евро — дорого для общественного транспорта, но дёшево для экскурсии», — сказал Найджел и всю дорогу не прерываясь рассказывал, где чей дворец и в каком веке и кого в нём убили. Ели пасту, сидя на ступеньках старой церкви, а потом пили апероль из пластиковых стаканчиков, любуясь видом на верфь, где чинят гондолы. К аперолю полагался набор маленьких бутербродиков-чикетти — на один укус, а вокруг щёлкала, переливалась, стрекотала итальянская речь.       Венеция.       Некоторые улицы выходили прямо в воду, и волны подкатывались к носкам кроссовок Итана, как игривые щенки. Вода в каналах оказалась дивного лазурного цвета, а стоило отойти от основных улиц, как толпы туристов редели, и можно было в полной мере ощутить атмосферу города.       На площадь Сан-Марко они пошли только ночью.       — Понимаешь, днём там такие толпы — привозят туристов. А вечером никого не бывает, — объяснил Найджел.       Они невозбранно бродили по опустевшей площади, которая ничуть не изменилась с XVIII века, а потом сидели молча бок о бок, слушая, как плещутся волны и как гондолы боками стучатся друг о друга.       Остановились они у друга Найджела, в маленькой однокомнатной квартирке, которая окнами выходила на лагуну и на два пышных кедра. Пока Найджел был в душе, Итан выключил свет и открыл окно. Шёл тихий, бесшумный дождь; над лагуной висела пелена. Дождь крался по верхушкам кедров, влажными лапками пошлёпывал по подоконнику, пробирался под кожу, окутывал холодком.       Тогда-то Итана и накрыло этим чувством.       Виновата, наверное, была бессонная ночь накануне, или сырая влага дождя, а может, апероль, который, как оказалось, был алкогольным напитком, а не просто красивой оранжевой газировкой с необычным привкусом, но это было и неважно — важно было то, что он с отчётливой ясностью вдруг понял, что ничего этого нет и быть не может. Просто потому, что такое не могло случиться с ним. Его история — она про грязь, насилие и ужас, про терпение и выживание, а вовсе не про знаменитый город на воде…       — Итан? Ты там в норме?       — Нет, — ответил он, чувствуя, как леденеют его руки и холодеют губы.       — Что случилось? — обеспокоенный голос Найджела доносился будто сквозь одеяло.       — Я просто понял, что меня здесь нет, — отрешённо заговорил Итан, вглядываясь в туманную вуаль дождя над морем. — На самом деле я умираю в грязном карцере на холодном полу, а пока я там корчусь — ко мне пришло предсмертное видение из последней открытки…       — Итан! Ну ты чего?!       Найджел обнял его и стиснул почти до боли, потом начал торопливо целовать. Итан вцепился в него, как в спасательный круг. Но ведь вот он, Найджел — живой, настоящий, тёплый, с влажной после душа кожей и горячим шёпотом в ухо:       — Не смей… — и целует, прикусывает кожу, так что холод и сырость отступили перед жаром, который окутал Итана с головы до ног. — Не смей… считать меня… фантазией!       Он толкнул Итана на кровать, упал сверху — тяжёлый, твёрдый. Полетело на пол полотенце, в котором Найджел вышел из душа. За ним отправились футболка и джинсы Итана.       Нет, фантазия у него была куда скромнее. Он откинулся на подушки, беспорядочно гладя затылок Найджела, не отрывая от него пальцев и стараясь не слишком толкаться бёдрами; по привычке почти не стонал, но в конце всё-таки не сдержался, когда жаркие, сладкие волны захлестнули с головой, смывая само воспоминание о призрачном холоде.       Потом они лежали, обнявшись — клубок рук и ног, непонятно даже, где чьи — и слушали, как коварный дождь шепчется с лагуной.       — В Венеции… с любовью всей моей жизни… — пробормотал Итан, покачиваясь где-то на грани сна и яви. — Сложно поверить, знаешь ли.       Последним, что он помнил перед тем, как заснуть, был тихий смех Найджела и его слова:       — Никакого тебе больше апероля, слишком уж ты готичный от него.