Жизнь только начинается

      Итан остановился в дверях моего кабинета, прислонившись плечом к косяку. Я видел его в старинное зеркало, что стояло на моём письменном столе, и понимал: он уже догадывается, что я не в настроении.       Если разобраться, то в его проницательности не было ничего сверхъестественного: он попросту замечал всё, что выбивалось из привычного — привычного тона, привычного распорядка — и делал выводы. Например, я не вышел встретить его у двери, как делал это обычно, а сейчас не повернулся к нему и не поздоровался. Итан такие вещи считывал мгновенно, нельзя было даже надеяться скрыть от него дурное расположение духа. Иногда это даже раздражало.       — Я злюсь не на тебя, — обозначил я ситуацию. — Просто мне надо побыть одному.       — Окей. Я там пиццу принёс, — сказал Итан, скользнул по мне внимательным взглядом и скрылся за дверью. Я глубоко вздохнул и снова взглянул на то, что вызывало у меня желание обратиться ядовитой змеёй — такой, которая плюётся ядом на расстояние.       Приглашение на вечеринку в честь презентации книги Джоанны Брик.       Одна мысль об этом вызывала у меня разлитие желчи. Я неплохо отношусь к самой Джоанне в малых дозах, но это!.. Я в красках представлял, как она будет принимать поздравления с выходом первой книги, как будет невзначай упоминать о ней в разговорах со знакомыми. «Когда вышла моя первая книга…» — «О, так вы писательница?»       И она, наверное, теперь добавит слово «писательница» на свои визитки и при каждом удобном случае будет раздаривать знакомым томики с собственным именем на обложке.       Поняв, что больше не в силах выдерживать собственную желчь, я вышел к Итану, который жевал пиццу и что-то читал с электронной книги, подсел к нему и спросил, как дела.       — Ко мне приходили стричься школьники.       Он улыбнулся, привычное настороженно-внимательное выражение сменилось более мягким, и к моим мыслям, до того состоявшим из яда почти на сто процентов, примешалось вдруг что-то целительное и свежее.       — Ты же терпеть не можешь школьников, — заметил я, улыбаясь в ответ и касаясь под столом его ноги своей.       — Ну да, — хмыкнул он. — Но эти… год отращивали волосы, чтобы пожертвовать их на парик для больной раком подружки. Поэтому я подстриг их бесплатно.       — Во все времена люди являют собой как примеры отъявленной мерзости, так и вершины благородства…       — Это цитата? Откуда?       — Не помню, — признался я. — Может, я сам её только что придумал. Моя голова — как старый захламлённый чердак: я сам не всегда помню, что туда клал, откуда взял, где оно теперь…       — Я мог бы часами рыться на этом чердаке, — сказал Итан с мягкостью, которая не вязалась с его брутальной внешностью. Вот что меня всегда в нём подкупало: став снаружи твёрдым, одевшись в стальную броню из непроницаемости, мускулов и шрамов, он ухитрился сохранить внутри много нежности и чуткости к другим. Этот контраст не мог не трогать.       — Ну, у тебя есть такая возможность, — сказал я и утянул у него из-под носа кусочек пиццы.       — Да? И чердак от меня не заперт?       Я понял, на что он намекает, и — каюсь — закатил глаза, что, разумеется, тоже не ускользнуло от его внимания.       — Прости. Ты не обязан мне всё рассказывать. Я просто…       «Просто как любой травматик, ты воспринимаешь моё поведение как отвержение и начинаешь тревожиться, что в наших отношениях что-то не так, обвиняя себя», — мысленно проговорил я голосом своего психоаналитика. Вслух высказывать не стал: не все мысли достойны того, чтобы их озвучивать.       Я не хотел рассказывать ему о книге Джоанны. По правде говоря, я вообще не хотел об этом говорить. Сами собой возникали неудобные вопросы, на которые я отвечать не хотел: почему я так злюсь? Я неплохо отношусь к самой Джо, она в небольших дозах вполне мила и забавна, хотя говорить может только о себе… Она не сделала мне ничего плохого, и всё же с того момента, как она начала сообщать всем знакомым, что «работает над книгой», мне хотелось окунуть её лицом в торт.       — Просто моя знакомая написала плохую книгу, и я не слишком радуюсь перспективе идти к ней на вечеринку, фальшиво улыбаться, поздравлять новоиспечённую… писательницу, — почти против воли я произнёс это слово настолько злобно, что Итан удивлённо на меня покосился.       — А ты можешь не ходить?       — Не могу, там будет пара-тройка людей, с которыми мне надо повидаться и поболтать.       — Печально, — сказал Итан и повертел в руках стакан с газировкой. Я почти видел, как в голове у него крутятся шестерёнки, и ждал результата работы этого механизма со смешанными чувствами: возможно, всё-таки стоило промолчать и перемыть косточки Джоанне с кем-нибудь из друзей, Итан слишком…       — А ты никогда не хотел написать свою книгу?       …проницателен, чёрт бы его побрал.       — При чём тут это?! — я отстранился от него, не желая больше обниматься с человеком, который задаёт мне такие гадкие, подлые вопросы. — Я говорю про мою знакомую и её книгу! С чего ты вдруг решил поговорить обо мне?       — Просто подумал, что ты мог бы написать лучше, — ответил Итан, пожимая плечами.       — Я не писатель. Я журналист, публицист, литературный раб… но не писатель. И давай мы… — «закроем эту тему», сказал бы я, если б он дал мне договорить, но Итан не собирался слезать с этой лошади.       — Но ты бы хотел…       — Мало ли что я хотел?! — прервал я его, окончательно выйдя из себя. — У меня нет таланта, ясно тебе?!       — Ты самый талантливый человек из всех, кого я знаю, — твёрдо проговорил Итан.       — Прости, но ты в этом деле не авторитет!       Я тут же пожалел о том, что сказал, но в тот момент слишком злился, чтобы как-то загладить вину. Лицо Итана сделалось непроницаемым, он пожал плечами и встал, прихватив читалку.       — Ага, — сказал он без всяких эмоций в голосе. — Я просто парикмахер.       И ушёл в спальню.       Я доел пиццу, не чувствуя её вкуса — всё заглушил вкус вины. Я знал, что повёл себя нечестно по отношению к нему. Я вообще жалел о каждой нашей ссоре — пусть ссорились мы нечасто, это всё же случалось, и я потом думал: ну почему не смягчил, не уступил, не промолчал? Итан заслуживает счастья, а не грызни по пустякам! Я гораздо благополучнее и могу чем-то поступиться…       …но тут у меня больная мозоль.       Я с детства обожал читать и рано начал пытаться написать что-то своё. Мама говорит, что первые стихи я написал в четыре года — она до сих пор хранит записанное в блокноте четверостишие про жучка, который «домой травинку тащит детишек покормить». Если честно, то я считаю, что она сама сочинила этот стишок, по-своему истолковав мой детский лепет. Сам я считаю, что свой первый рассказ написал в десять лет в качестве домашнего задания по истории. Учитель прочитал его перед всем классом и очень меня хвалил, и я вернулся домой окрылённый. Однако это был первый и последний мой успех на поприще писательства. Да, мои сочинения получали высшие баллы в школе, но я так и не выиграл ни один творческий конкурс. Я писал всю школу, писал рассказы, повести и даже один роман (который так и не закончил); посылал в газеты и писателям, которых любил читать… Но единственной моей благодарной читательницей оставалась мама, неизменно называвшая моё творчество «очень милым и талантливым».       «Мама! Это трагическая повесть о том, как вся семья героя погибла в страшных муках, его любовь оказалась ложью, мир прогнил, его все бросили, и он покончил жизнь самоубийством на могиле своего кумира!» — «Да-да, милая вещица, у тебя настоящий талант! Ты моя умничка!»       Может, именно благодаря маминой поддержке я и не бросил попытки даже в университете, но и там меня ждало разочарование. Если бы я получал столько же отказов в сексе, сколько в публикациях, то ушёл бы в монастырь и умер там девственником. Окончательно убил мои надежды наш преподаватель литературного мастерства, к которому я пришёл, как к последнему судие, и принёс своё последнее творение.       «Если вы скажете “не пиши больше никогда”, то я так и сделаю, если же скажете, что у меня есть хоть капля таланта, то я не брошу попыток и буду стараться стать лучше! Я жду от вас правды, какой бы безжалостной она ни была!» — сказал я со всей пылкостью, какую только может вложить юное существо, разговаривая с Наставником, которым восхищается, точно кумиром.       Кумир поправил очки на тонком носу, рассеянно полистал мою тетрадь, усмехнулся пару раз… сердце моё упало куда-то в живот, я ждал своего приговора.       — Скажу тебе одно: если можешь не писать — не пиши, — был ответ кумира, после чего он вернул мне тетрадь, и я на ватных ногах дошёл до мужского туалета, где закрылся в кабинке и долго рыдал, а потом изорвал свой роман, выкинул клочья в унитаз, спустил воду и больше не брался за художественные тексты.       Сейчас я понимаю, что пришёл тогда к своему любимому преподавателю вовсе не за правдой, а за надеждой. Я хотел услышать, что чего-то стою, что у меня есть способности, талант. Мне нужно было, чтобы это сказал человек, которому я в таких вопросах безоговорочно верил, но он сказал прямо противоположное. Что ж, я просил правды — и вот такой она была: мне не стоило продолжать, из меня не вышло бы толка, мой роман был годен только на то, чтобы спустить его в унитаз… По крайней мере, я перестал тратить время попусту и занялся тем, что приносило деньги. А лучшим моим творением были и остаются письма в открытках, которые я писал Итану.       Я пришёл к нему в спальню и подлез под читалку.       — Прости.       — Простил, — согласился Итан, откладывая книгу и придвигаясь ко мне.       Вот ещё одно, за что я его люблю: если к нему делаешь шаг, то он тут же шагает навстречу. Я обнял его и вкратце описал свои отношения с писательством, опустив некоторые душераздирающие подробности.       — …и я отлично знаю, что таланта у меня ни на грош.       Итан хотел возразить, но я положил пальцы ему на губы:       — Я знаю, что ты хочешь сказать. И я тебе благодарен. Я… хотел бы взять своё мнение на этот счёт и попросту заменить его твоим. Но не могу. Поэтому давай заключим договор: мы больше не будем говорить обо мне и писательстве.       Итан перецеловал все мои пальцы по одному, и когда я уже был готов окончательно растаять от невыразимой нежности, неожиданно сказал:       — Нет.       — Нет?.. — я даже не сразу понял, что это «нет» означало отказ от только что предложенного договора. Что было немыслимо: обычно Итан легко шёл мне навстречу, запоминал, о чём я прошу, и не нарушал договорённостей.       — Нет, — тихо и ласково подтвердил Итан, серьёзно глядя своими светлыми глазами мне в лицо. — Потому что ты говоришь полную чушь.       Ошеломлённый, я не находил слов и только растерянно глядел на него.       — Скажи, что ты не хочешь написать книгу, — потребовал он вдруг.       — Что?.. Итан, я вообще не понимаю…       — Скажи, что у тебя нет идей для книги. И что ты никогда не думал, в каком жанре ты мог бы написать. Не придумывал имена героев и сюжет. Место действия.       — Хватит!!       Я выбрался из постели и почти выбежал из спальни, от души хлопнув дверью. Хотелось заорать на него, швырнуть чем-нибудь… я вышел на балкон и стоял там, глядя в ночь и глубоко вдыхая свежий ночной воздух. Где-то засмеялась женщина, слышалась музыка, вдалеке завывала сирена — Нью-Йорк жил своей жизнью.       Разумеется, Итан был прав, как бы мне ни хотелось сейчас выпрыгнуть в окно, чтобы скрыться от его правоты. У меня была идея, был сюжет, были герои и, конечно, было место действия — Светлейшая Венеция, моя Серениссима, кошмар и грёза, легенда и реальность...       Я хотел написать книгу. Но не чувствовал себя вправе. В мире много плохих книг, и будет невыносимо горько признать, что моя станет одной из них.       Окончательно замёрзнув, я всё же вернулся в дом и налил себе немного виски из мини-бара. Сидя в темноте, я подумал и ещё кое о чём: пока я не пишу, я могу тешить себя иллюзией, что книга была бы не так плоха. Но если она станет реальностью, то обманывать себя больше не получится, и каждый сможет убедиться в моей бесталанности.       Вдоволь пожалев себя, я вернулся в спальню. Итан ждал меня, хотя утром ему нужно было рано вставать, и я почувствовал угрызения совести.       — Не дави на меня больше, — сказал я, выключая ночник и укладываясь в кровать.       Он помолчал немного, а потом тихо ответил, и я с раздражением, к которому примешивалось восхищение, вспомнил, насколько же это упрямый сукин сын:       — Только если ты скажешь, что действительно не хочешь написать книгу.       В последующие дни мы с ним несколько раз сцеплялись по этому поводу: он спрашивал о книге, просил рассказать, какой у неё будет сюжет и какая у меня идея, а я огрызался и один раз даже сравнил его с навязчивым ухажёром, который не понимает слова «нет».       — Ты не сказал «нет», — пожал плечами Итан. — Если скажешь, что не хочешь писать книгу, то я больше в жизни эту тему не подниму.       — Да почему для тебя это так важно?! — возопил я наконец. Он посмотрел на меня так, будто это само собой разумелось:       — Потому что это важно для тебя.       И я… не скажу — «сдался», потому что я продолжал притворяться и перед ним, и перед самим собой, но устроил небольшое тактическое отступление и сдал часть позиций. Для того, чтобы он отвязался, я сел и набросал первые страницы своей… нет, не книги — своей задумки, своей идеи; книгой я это ни в коем случае не называл, потому что я не писатель, и у меня нет таланта. Я всего лишь записал первую главу, чтобы показать её Итану. Как-то после ужина я положил перед ним распечатанные листки и небрежно сказал:       — Вот, почитай. Мне интересно будет узнать твоё мнение.       Думаю, не слишком погрешу против истины, если скажу, что многие писатели что угодно отдали бы за то, чтобы страницы их творения хватали так жадно. Он сразу углубился в чтение; я видел, как его глаза перебегают со строчки на строчку, а порой возвращаются к уже прочитанному… не находя себе места, я встал и начал ходить по комнате, поглядывая то в окно, то на Итана. Даже не знаю, почему так волновался — я ведь не собирался… ну… в самом деле писать книгу?       Итан читал долго, мучительно долго: улыбался, хмурился, тихонько хмыкал себе под нос. Я весь извёлся, то садился, то вставал, то наблюдал за ним, то пытался взять смартфон, но не мог ни на чём сосредоточиться. По ощущениям прошло не меньше часа, прежде чем Итан аккуратно сложил распечатанные листки и поднял на меня сияющий взгляд. Разом ослабев, я сел и ждал своего приговора.       — Найджел, это… это лучшее, что я читал! Этот дом, эта старая итальянка, Виолетта... я их как живых перед собой видел! А главный герой, Мэтью…       — Как тебе кажется, он не слишком похож на меня? — спросил я, стараясь унять бешено колотящееся сердце. Руки похолодели и тряслись: я нервничал, как перед экзаменом.       — Не думал об этом… Разве что в общих чертах? Молодой образованный американец и гей — только этим. Он слишком эгоист, думает только о себе, да ещё и задумывается о самоубийстве, ты не такой.       — Это ты меня в его возрасте просто не знал! А как тебе кажется…       Мы весь вечер обсуждали эту первую главу: героев, описания, диалоги, стиль. Итан был лучшим первым читателем, которого только можно пожелать: он был только рад поговорить со мной о кни…       То есть об идее.       Первая глава заканчивалась тем, что старая венецианка, которая сдала пару комнат в своём ветшающем доме молодому американцу, обнаружила на террасе тело. Главный герой узнал в мертвеце парня, с которым провёл ночь накануне.       — Я должен знать, что будет дальше, — настойчиво потребовал Итан. — Кто его убил? Почему он оказался у неё на террасе?       Что я мог поделать? Мне было нечего противопоставить его упрямству, поэтому я стал писать дальше. Я не показывал эту историю никому, кроме него, и по-прежнему не говорил «я работаю над книгой». Я… просто набрасывал главу за главой, чтобы Итан перестал на меня давить.       Однажды он, прочитав очередную главу, отметил её достоинства, а потом сказал:       — Только мне кажется, Виолетта бы не стала так прямо задавать ему личные вопросы — она очень вежливая и деликатная. Может, этот кусок изменить?       Я не горжусь своей реакцией, но слова из песни не выкинешь: я объявил, что всё это было ошибкой, не стоило даже браться, Итан совершенно прав, это всё полнейшая чушь, и я попросту сожгу распечатки, а заодно и жёсткий диск своего ноутбука и больше никогда, никогда ничего не буду писать.       Через несколько дней я перечитал этот кусок и переписал его. На этот раз Итан одобрил.       К осени у меня на руках был уже практически готовый черновик. Оставалась последняя глава и эпилог. Перед тем, как вручить их Итану, я пригласил его в ресторан и вручил ему кое-что другое, а именно — кольцо. На тот момент мы были вместе уже три года, но дело было даже не в этом, а в том, что он вытерпел меня в период работы над кни… над черновиком. Это дорогого стоило. Я сам себя едва терпел.       — Может, это просто кольцо? — предложил я путь к отступлению, напуганный слишком долгим молчанием Итана.       — А я его просто надену, — ответил он с нечитаемым выражением лица.       И надел.       Потом мы обсудили последнюю главу и эпилог, я выпил бокал шампанского, а Итан ограничился газировкой. Мне было одновременно и очень хорошо, и очень грустно: я долго жил с этими героями, с этой историей, а теперь с ними предстояло расстаться…       Следующей, кто прочитал эту историю, была моя мама. Отцу я не хотел показывать: он хороший человек, но обязательно спросил бы что-нибудь вроде «А почему не про Америку?».       Мама сказала, что история получилась невероятно милая, и я очень талантлив. Я поблагодарил её, стараясь не засмеяться.       — Ты же привезёшь мне экземпляр с автографом? — спросила она, и я ответил, что не собираюсь издавать этот черновик.       — Но почему?! Это же такой милый и талантливый роман, Найджел! Ты себя слишком недооцениваешь! Вот и папа говорит…       — Ты давала отцу почитать?!       — Конечно! Он оторваться не мог, пока не узнал, кто убийца! Он просто в восторге. Я хочу отправить копию Сандре, ты не будешь против?       Я попросил её никому ничего не отправлять, положил трубку и отправил черновик своему редактору Роберте. Через пару дней она позвонила мне и потребовала приехать. Сидя в своём любимом кресле и роняя пепел на страницы распечатки, она говорила:       — Так, ну этот кусок придётся вычеркнуть, а пятую и седьмую главу я бы поменяла местами, плюс ещё есть правочки по стилю — глянешь потом, я там начеркала тебе. Как внесёшь правки — можно отправлять в издательства, я тебе дам сейчас личную почту кой-кого, сразу им пиши…       Я повторил ей то, что говорил маме — что не собираюсь издавать эту историю, и Роберта уставилась на меня из-под седеющей чёлки:       — Найджел, если ты не отправишь это в издательство, то я отправлю. Это ж пушка!       — Ты так думаешь?..       Она энергичным движением затушила окурок в пепельнице.       — Он не станет вторым «Гарри Поттером» или «Тёмной башней», если ты об этом беспокоишься. И вряд ли будет бестселлером. Но это отличный, хорошо сделанный детектив. Не будь болваном, Найдж, вноси мои правки и отправляй куда сказано!       С редакторами лучше не спорить, поэтому я, придя домой, налил себе бокал вина, внёс правки и, позвав Итана и крепко сжимая его руку, отправил черновик по нескольким адресам, которые дала мне Роберта.       Под новый год роман издали.       Я получил авторский экземпляр ещё до того, как книга вышла в большой тираж, и принёс его Итану. Редко на его покрытом шрамами лице появлялось такое выражение — почти благоговейное. Он гладил обложку книги, перелистывал страницы, вдыхал их запах и улыбался мне — и моё счастье становилось вдвое больше от того, что я мог во всей полноте разделить его с ним.       — Без тебя она не появилась бы на свет, — сказал я, обнимая его. — Считай, это наше общее дитя.       В тот момент я и не подозревал, каким гиперопекающим родителем станет Итан. Пока он распечатывал положительные отзывы и аккуратно подшивал их в папку, с гордостью демонстрируя мне, я только умилялся. Но однажды утром я застал его, полуголого и взъерошенного, за ноутбуком; со зверским выражением лица он тыкал в клавиши, то и дело поглядывая на экран.       — Что ты делаешь? — сонно поинтересовался я, отчаянно зевая и тащась мимо него к кофеварке, как пустынник — к оазису.       — Ничего, — ответил он с виноватым выражением лица, пытаясь загородить от меня экран. Только недели через три я понял, в чём дело: Итан отвечал на каждый — каждый! — отрицательный отзыв, который только находил в интернете.       «Ничего не поняла? Нашла, чем гордиться! Так пойди и перечитай, дура!»       «Только совсем тупой придурок может назвать Виолетту “старой кошёлкой”, она изысканная и прекрасная пожилая леди, а ты — импотент!»       Я читал его ответы, покатываясь со смеху, но в то же время умирая от стыда: ведь кто-нибудь мог подумать, что это я сам с таким рвением защищаю собственное произведение в интернете! В тот же день, когда Итан вернулся домой, я сел к нему на колени, приласкал и между поцелуями попросил кое-что мне пообещать.       — Как же я пообещаю, если не знаю, о чём ты попросишь?       — Ты мне доверяешь? — я пошёл на манипуляцию, которую подкрепил поглаживаниями и покусываниями.       — М-м-м… да.       — Тогда пообещай, что выполнишь мою просьбу.       — Ладно, ладно… всё, что захочешь.       Я сказал ему, что он пообещал больше не спорить с теми, кто пишет на мой роман отрицательные отзывы. Он посмотрел на меня взглядом раненого акулёнка:       — И что, они будут считать себя правыми?!       — Ты пообещал, — напомнил я, водя губами по шрамам на его лице.       Пусть и нехотя, но он всё-таки смирился и прекратил донкихотски сражаться за мою честь. Я думал, что на этом наша борьба с отрицательными отзывами прекратится, но жизнь готовила нам обоим ещё более сложное испытание…       Проснувшись однажды утром, я не нашёл своего телефона на обычном месте. Подумав, что сам куда-то его запихнул, я обыскал всю спальню, ничего не нашёл и начал беспокоиться: как у любого современного человека, у меня полжизни в телефоне — рабочие контакты, друзья, соцсети, банковские приложения, фотографии. Я вышел из спальни и заглянул на кухню: Итан ещё не ушёл и пил кофе у барной стойки. Я обнял его, поцеловал в щёку, но прежде чем успел задать вопрос, увидел свой телефон у него под локтем.       — Итан?..       В полном недоумении я ждал объяснений. У меня как-то был парень, который то и дело пытался умыкнуть телефон, чтобы посмотреть, не переписываюсь ли я с другими мужиками, но Итана в таких намерениях я не подозревал.       — Я просто… Пообещай мне кое-что, тогда отдам.       — Итан.       Мы посмотрели друг на друга. Я разозлился, и он, с его почти сверхъестественной чувствительностью, разумеется, это сразу понял.       — Я же ради тебя… — пробормотал он и вложил телефон мне в руку.       — Никогда больше так не делай.       Я отсел подальше и налил себе кофе, всё ещё внутренне бурля от злости. Кому понравится, когда у тебя отбирают телефон, да ещё пытаются ставить условия?!       Но я быстро понял, от чего он пытался меня оградить.       От большой критической статьи о моём романе.       «Сюжет не блещет оригинальностью…       Стиль чрезвычайно кудрявый и в плохом смысле изысканный…       Все герои, будь то девяностолетняя венецианка или двадцатилетний официант, изъясняются необычайно тонко, перемежают свою речь отсылками, аллюзиями и шутками, за которыми слишком явно просматривается автор, жаждущий блеснуть эрудицией…       Назвал бы это дамской прозой, не знай я наверняка, что автор — мужчина…       Придётся по душе скучающим домохозяйкам средних лет и восторженным студенткам, которых волнует всё ещё пикантная для них тема гомосексуальной любви…»       Я поднял взгляд: Итан смотрел на меня так, будто я в любой момент мог упасть на пол кухни и забиться в рыданиях. Но кухня в моей квартире очень маленькая, а я довольно длинен, поэтому падать на пол было бы чревато.       — Я не хотел, чтобы ты видел эту дрянь, — пробормотал Итан совершенно убитым голосом. — Я хотел взять с тебя обещание, что ты не будешь это читать.       Неудивительно, что Итан так встревожился: он ведь прекрасно помнил, какую сцену я устроил в ответ на первое замечание по поводу моей книги — да, теперь я имею полное право назвать её так. Наверное, он думал, будто такой подробный, смачный разнос и вовсе меня сломает. Я и сам ещё недавно подумал бы так же.       Но знаете что? Я не чувствовал ровным счётом ничего.       Хотя нет: вру. Я был умеренно возмущён некоторыми пассажами и считал, что критик невнимательно читал роман, поэтому переврал некоторые факты, чтобы сподручнее было ругаться. Мне было что возразить и насчёт сексистских замечаний про «дамскую прозу», а манеру персонажей говорить, соревнуясь в остроумии и эрудиции, я и вовсе считал отличительной особенностью книги, а вовсе не поводом для ругани. Но я уж точно не чувствовал обиды, злости или стыда.       Вздохнув, я посмотрел на Итана:       — Всё нормально. Я переживу эту статью. А может, даже её автора, — я хотел пошутить на тему того, что Итан теперь выследит и убьёт критика, но решил не испытывать судьбу.       — Точно? — недоверчиво поинтересовался он, разглядывая меня так подозрительно, будто я мог рассыпаться на его глазах.       — Не вздумай больше отбирать у меня телефон, — сказал я, давая понять, что всё ещё недоволен. Но перед тем, как Итан ушёл на работу, я его всё-таки поцеловал.       На самом деле я думал вот о чём: никакая критическая статья не может меня сейчас задеть, потому что нельзя задеть того, кто настолько счастлив. А я был самым счастливым человеком во всём Нью-Йорке.