Жизнь только начинается

      Он пришёл ровно к назначенному времени: высокий, широкоплечий мужчина лет тридцати на вид, со шрамами на лице и настороженным выражением в светлых глазах. Сев напротив пастора, он сразу заговорил:       — Я восемнадцать лет отсидел в тюрьме за попытку массового убийства. Я часто сидел в карцере, потому что много дрался и нарушал тюремные правила. Я много и часто читал Библию, потому что других книг в карцере не было, но не уверен, что верю в бога. И я гей.       «Ого», — подумала пастор Анна. И подвинула к нему вазочку с конфетами.       — И как? — спросила она. — Успешно?       Он растерянно сморгнул:       — Что, простите?       — С массовым убийством, — пояснила она. — Как вышло?       — Никак. Я никого не убил.       — Жалеете? — панибратски поинтересовалась пастор.       — Что не убил?!       — Нет, о попытке.       — Да, жалею. Вы спрашиваете, потому что по религиозным правилам я должен раскаяться?..       — Нет, просто любопытно, не каждый день сталкиваешься с теми, кто пытался устроить массовое убийство, — она подмигнула ему и развернула конфету. — Попробуйте, они вкусные!       Он недоверчиво покосился на неё и всё-таки взял конфету. Кажется, больше из вежливости, чем из реального желания съесть.       — Вы не похожи на пасторов, которые приходили в тюрьму, — заметил он.       — Все мы служим Господу по-разному.       — Я вам всё это рассказал… — он вертел в руках конфету, не поднимая глаз. Пастор Анна заметила, что шрамы есть и у него на ладонях. — Потому что мой друг хочет, чтобы я стал крёстным его ребёнка. Но разве мне можно?..       — А вы хотите, Итан?       — Я…       — Формальные препятствия — это если вы крещены в другой вере или являетесь кровным родственником. А неформально… если вы не хотите, то можете свалить всё на меня — мол, пастор запретила. Мне Господь простит.       — Я крещён в той же вере, и мы не родственники, — он слегка усмехнулся, и она порадовалась, что удалось его рассмешить. — И я…       — Вы хотите, — поняла она. — Хотите, но… боитесь? Сомневаетесь?       — Да. Крёстный отец должен заботиться о… духовных нуждах, — тут он сделал пальцами кавычки, — и нравственном воспитании ребёнка, я читал. А какой с меня нравственный воспитатель? Я много ошибок в жизни совершил. К религии отношусь так себе. И насчёт бога тоже сомневаюсь. Простите, — добавил он, извиняясь то ли перед ней, то ли сразу перед Господом за то, что не верит в него.       — Ну, извиняться тут не за что, Господь слышал и не такое, — сказала Анна. — А что ошибки признаёте и в себе сомневаетесь — это для меня знак, что в вас нет гордыни, и это хорошо.       Итан помолчал, видимо, осмысляя то, что она сказала, потом поднял свои удивительно светлые глаза:       — А как же быть с верой?       — Ах с верой… Скажите, Итан, вы верите в любовь?       Его жёсткое лицо неуловимо смягчилось, губы тронула улыбка.       — Да, — тихо сказал он. — Верю.       — Значит, вы верите и в Бога, — серьёзно сказала пастор Анна, отбросив все шутки. — Ибо Бог есть любовь.

***

      Почему-то Итан представлял себе церковь, как место суровое и торжественное: тёмные своды, готические скамьи, суровые взгляды святых со стен. На деле крещение проходило в большом светлом помещении с выбеленными стенами; из украшений был только деревянный крест и алтарь. А пастор Анна ему даже подмигнула. Он не знал, насколько дозволительно для пастора подмигивать крёстному отцу, но решил, что ей лучше знать — в конце концов, она к богу ближе, как-нибудь с ним договорится.       Крёстная мать — школьная подруга Кристины — научила его держать младенца. Итану всё ещё казалось, что он может его как-нибудь поломать, такое это было маленькое, хрупкое, нелепое существо. Оно даже голову держать не умело! И у него были крошечные пальчики, которыми оно вцепилось в палец Итана так крепко, будто боялось утонуть в купели. Пальчики поражали его больше всего — наверное, потому что в остальном ребёнок походил скорее на пластикового пупса или маленького инопланетянина со своей чересчур большой головой, мягким тельцем, коротенькими ручками и ножками — а вот пальчики были совсем как у взрослого, только крошечные.       «Бог есть любовь», — сказала пастор. Что ж, если так, то Итан всей душой в него верил, потому что отчаянно полюбил это маленькое, мягкое, беззащитное создание — и вовсе не потому, что малыша назвали Итаном.       Вечером, уже после того, как разъехались гости, созванные на вечеринку в честь крещения, Итан и Флетчер сидели на веранде дома. Флетчер пил пиво, Итан — домашний лимонад, который смешали специально для него. Глядя на последнюю светлую полоску неба на горизонте, Итан, которого переполняли умильные чувства, решил поделиться своими мыслями с Флетчи, что делал довольно редко, потому что был не особенно высокого мнения об умственных способностях друга.       — У меня сегодня было такое чувство, что если б ради него надо было умереть, то я бы это сделал, — сказал он.       Флетчер вдруг с несвойственной ему серьёзностью ответил:       — Не надо вот этого. Умереть, убить… Это ж не кино. Это мой реальный сын, понимаешь? В реальной жизни! Ему не надо, чтобы ты умирал или там убивал ради него. Но вот если со мной что-то случится…       — Да что с тобой может случиться?       — Да что угодно. Жизнь — она, знаешь, такая… непредсказуемая, — сурово объяснил Флетчер. — Так вот: если случится, то я хочу знать, что ты поможешь.       — Гм…       — Что? Ага! Это сложнее, чем красивые слова про «умереть»!       — Я уверен, что с тобой ничего не случится. Но если вдруг… Я всё ради него сделаю.       — Я знаю, — удовлетворённо ответил Флетчер, тыкая его острым кулаком в плечо. — Поэтому ты его крёстный. Только тебе я и доверяю.       В дружном молчании они допивали свои напитки, пока небо окончательно не потемнело и не наступила ночь.