Stan

— Да сколько можно… — Чимин со вздохом одергивает ладонь от уха, оставляя в покое многострадальную мочку. Свежие стежки тактильно выделяются на нежной коже, рана зудит и требует изучить ее пальцами, как будто в нее вложено некое послание и нужно лишь уметь прочесть, чтобы… Чтобы что? На главный вопрос жизни, вселенной и всего такого ответ ему уже дал Чонгук: «сорок два», что бы это ни значило. Стало быть, остались вопросы помельче. А у кого-то уже и вовсе нет вопросов — одно лишь смирение. Вот например «дай ушам возможность зажить прежде чем в них совать что-то» ему в этот раз сказано не было. Вместо этого нуна-хирург лишь цокнула губами и спокойно выполнила свою работу, крошечной иголкой зашивая разорванные края мочки, а потом посоветовала на первое время после заживления обойтись атравматичными сережками с обтекаемыми закрутками-наконечниками, отсыпав ему целую горсть таких в небольшой пластиковый пакетик. Этот пакетик сейчас валяется на краю кровати Тэхёна, вместе с отброшенным во вспыльчивости телефоном и черно-белым чокером от Chanel, за который Чимину пришлось торговаться с менеджером весь месяц после выступления на последнем GDA. Свернувшись калачиком в кресле он дышит поверхностно, пытаясь урвать хотя бы час забвения, но сон не идет, и приоткрывая глаза он опять наблюдает свою сверкающую добычу. Говорят, безумие — делать одно и то же раз за разом и рассчитывать на другой результат. Чимин же если и является безумцем, то другого рода. Он осознает чем чревато постоянное ношение в ушах его любимых колец из белого золота или сексуальных подвесок с крестами, он чуда не ждет и расстраивается не столько из-за боли и неудобств, сколько из-за неловкости перед хирургом. Он опять отводит руку от уха и вспоминает несколько удивленный взгляд нуны, когда вернул ей улыбку и поблагодарил, назвав по имени. Не то чтобы он собирался с ней флиртовать, хотя видеть ее смущенное лицо ему и понравилось, скорее момент был такой, когда особо захотелось выразить признательность человеку, который уже в третий раз зашивает ему уши. То ли от скуки, то ли просто пристраивая беспокойные руки подальше от уха, в недрах бесконечного пледа Чимин прикасается к себе через штаны, как будто случайно тыльной стороной ладони проводит по ширинке. Приятный холодок возбуждения окатывает томящееся тело, и Чимин, почти задерживая дыхание, это движение повторяет. Уже не смешно от того как сильно ему хочется близости в последнее время, особенно, учитывая, что близкие все время норовят куда-то ускользнуть. Вот как Тэхён, прямо со студии уехавший к своим новым друзьям киношникам, для дорамы которых в прошлом месяце записал трек. Или Юнги, не выходящий на связь уже неделю. Юнги. Его прохладная кожа и уверенные прикосновения, его крупные ладони и как будто ничему не удивляющийся взгляд из-под ресниц. Экран телефона мигает, и Чимин расстроенно хмурится. Наверняка, это очередная история вероломного Тэхёна. История, которую Чимин обязательно посмотрел бы, если бы не вспыхнувшее опять раздражение. Да и руки он наконец-то так хорошо пристроил… Тэхёна в комнате нет, и Чимин может позволить себе, не прикрываясь, выпутаться из пледа и использовать надежно спрятанный тюбик лубриканта, в очередной раз задаваясь вопросом, не пользуется ли им втихаря и друг. Уж подозрительно быстро заканчивается содержимое… Однако делать лишние движения ему не охота, и так сойдет. «Ну да, ну да, тебе там очень весело без нас», — даже мысленно его претензия звучит смехотворно и жалко. А все потому, что чувствует себя брошенным и забытым, забытым лучшим другом, ведь иначе он позвал бы и Чимина с собой. «Что за тупость», — собственное сознание на ходу отбривает переполненные драматизмом мысли Чимина, однако драма побеждает и затягивает его глубже в трясину горьких подозрений. Вот на вчерашней съемке, в сегменте вопрос-ответ Тэхён не задумываясь назвал Чимина, отвечая ассоциацией на заданное ведущим слово «дружба». И Чимин воспринял это как должное, с согревающим все внутри мягким удовольствием, как это происходит с ним каждый раз, когда его хвалят или признают его важность для коллектива. Но потом он вспомнил, что сам в свою очередь как минимум по двум вопросам покривил душой. «Что если он просто сказал то, чего от него ждали?» «Что если он перерос нашу дружбу?» «Господи, хватит!» Обнаружив себя глубоко погруженным в жалостливые мысли о покинутости лучшим другом и с рукой в штанах, Чимин раздраженно стонет и сдергивает плед. Кажется, отдых ему на пользу не идет, а неугомонному разуму нужно найти другое применение. *** Хотя на покосившейся меловой доске, пришпиленной к двери кухни, и указаны «Сокджин+Чонгук», Чимину достаточно открыть дверь и выйти в коридор, чтобы стало очевидным, что Джин из кухни улизнул. Чонгук протяжно завывает, и это единственный звук, доносящийся оттуда. Стал бы Джин мириться с этим молча? Определенно нет. Значит ли это, что они с Чонгуком остались одни? По всему выходит, что да. От осознания открывшейся возможности Чимин мгновенно забывает, каким эмоциям был посвящен весь его последний час тщетных попыток хотя бы ненадолго задремать. Он не уверен, как должен сказать это донсену, вряд ли резкое «Завязывай с этой херней» будет уместным. Но все же оставаться в стороне больше нет сил. А возможно Чимину самому просто необходимо поговорить об отношениях? Ну и подумаешь, что не о своих собственных. В кухне горит яркий желтоватый свет, и на секунду кажется, что их здание кружит где-то в черноте космоса — так темно за окнами на контрасте с кухней. Голос Чонгука, качающего головой в такт музыке в наушниках, звучит мягко и медово, и звук этот ассоциируется у Чимина с золотым свечением, со сверкающими на свету застывшими каплями вишневой камеди. В мягком и тягучем как патока куплете ему удается аудировать лишь «touch me» и «scream»*. Но если в песне между прикосновениями и криком и есть связь, то когда Чимин утыкается подбородком в плечо Чонгука, от него не следует и малейшего возмущения. Напротив, Чонгук вытаскивает наушники из ушей, разворачивается к нему лицом, и тепло улыбается, как будто они не видели друг друга неделю. — А где Джин-хён? — Ну… Он сказал, что я могу начинать готовить без него. — Чонгук с несколько озадаченным выражением лица демонстрирует многочисленные лотки с мясом, сложенные горкой на столе. — Понятно, слился значит. — Ну мы же справимся и так, правда? — В интонации Чонгука слышится утрированное облегчение. — Мы? — Чимин уточняет по-хёновски строго. — You! And me! — Восклицает Чонгук, зачем-то решивший, что только на английском языке сможет повлиять на хёна. И как ни странно, это работает; Чимин деловито рассматривает контейнеры с мясом, а после проверяет что из панчанов есть в наличии. Холодильник полон закусок и напитков, значит Джин хотя бы с этим удружил. — Ну, думаю, это мы осилим, учитывая, что мясо будем жарить уже все вместе… Давай пока все подготовим. Где-то между шинкованием капусты и нарезанием предварительно подмороженной свинины, Чонгук решает поиграть с волосами Чимина, пропуская недавно окрашенные в черный пряди между пальцами и массируя кожу головы. Чимин благодарно наклоняет голову, предоставляя донсену больше пространства для импровизированного массажа. — Мне повезло, что ты не уснул, как собирался, хён. Тело опять тебя обмануло? — Похоже на то. Знаешь вот это состояние, когда кажется, что уснешь едва коснувшись горизонтальной поверхности, а в итоге лежишь, и ждешь, и ждешь, и ждешь… И в какой-то момент понимаешь, что лучше уже подняться, и сделать хоть что-то. — Хм… — Чонгук задумчиво мычит и отрицательно качает головой. — У меня такой проблемы нет. Я по дороге домой поспал. — Он делится с пытающимся не завидовать такому умению Чимином. — Намджун-хён говорит, все потому что я очень рано стал трейни и мой организм сразу подстроился под такой ритм жизни, так что его и не ломало, и переучиваться не нужно было. — А представляешь, однажды… — Чимин чувствует, как сердце сдавливает что-то огромное и темное, что-то похожее на страх смерти или пустоты, но он продолжает, — однажды наша карьера закончится. — В тишине Чимин ощущает насмешливый взгляд Чонгука, как будто говорящий «Да ну?» — А наши привычки останутся. Для Чимина эта мысль нова. Он оформил ее в слова не сразу, по кусочкам, как только ее отголоски формировались во что-то отчетливое, за что можно было ухватиться. — Однажды ничего этого не будет. Ни концертов, ни тренировок, ни репетиций, ни учителей, ни «давай еще раз», ни общежития… Чонгук, наконец срезонировав с Чимином, выпускает его голову и похлопывает по плечу в надежде вернуть хёна в реальность. Он негромко фыркает и перебивает: — Скорее бы уже от него избавиться, если честно. — Успеешь ещё. А вот кое-что останется с тобой навсегда, — Чимин бросает взгляд на костяшки пальцев Чонгука, где красуется выбитое черным пигментом плешивое «ARMY». Чонгук усмехается и надкусывает морковку: — Мелко берешь, хён. Татуировку всегда свести можно, а вот, что останется… так это чувства. Чимину нравится то, как небрежно, но уверенно Чонгук говорит о таких важных вещах. Хотя сам бы он сказал «воспоминания». В конце-концов остаются воспоминания. Но что такое воспоминания, лишенные чувств? Наверное, они как еда, лишенная вкуса. Он накалывает на вилку кубик маринованного редиса и дегустирует: облизывает маринад, а затем погружает зубы в мякоть, со второго укуса доедая его. Маринад — немного кислый, немного сладкий, рисовый уксус не разбавлен, текстура — шершавая, хрустящая, не слишком твердая и не слишком мягкая. Вкусно, но бывает лучше. И все же Чонгук прав. Чувства, как и вкус, должны оставаться до конца. — Что ж ты не можешь быть таким хорошим с Тэхёном как со мной… Чонгук дожевывает морковку и изумленно моргает. — Вообще-то, с Тэхёном, — он делает акцент на имени, — я уже лучше чем с кем бы то ни было. То, с какой уверенностью Чонгук произнес это, как с чувством собственного достоинства выровнял спину, заставляет Чимина прыснуть смешком. Чонгук в ответ тоже начинает довольно лыбиться, но прерывает себя: — Эй, ну что ты ржешь! Просто «хорошее» для всех разное, хён. Чимин задумчиво вглядывается в эмоции на лице Чонгука. — Ты извини меня, конечно, что лезу не в свое дело, но мне иногда становится страшно за вас. А потому и за всех нас тоже. — Подумав, он добавляет тихо: — Но за вас все же страшнее. — Я бы давно успокоился, если бы он перестал меня игнорировать. — Чонгук заправляет свободную прядь волос за ухо. — Но теперь, теперь я тоже не могу остановиться. Чонгуку сценические перевоплощения даются легче чем остальным. Вот он улыбается ярче солнца, поблескивая отбеленными зубами, а через минуту прожигает взглядом с налетом удивительно правдоподобной надменности и уверенно исследует ладонью бедро Тэхёна. Он делает это в точности так, как хочется режиссеру: довольно очевидно, но не показушно, с уверенностью человека, делающего это на постоянной основе, и жирным намеком на все то, что он делает вне камер. Вот только на самом деле это — смертельный номер, потому что стоит только услышать «Снято», как Тэхён, мгновенно меняясь в лице, наглую руку сбрасывает и отходит подальше. Кто бы знал, что интерес Чонгука это только распалит… Знал ли Тэхён? — Ты доведешь его до психиатра такими темпами. Чонгук задумчиво приподнимает голову. — Знаешь, лучше уж он туда попадет из-за меня, а не из-за разговоров о смерти или что он там обычно с нашим психотерапевтом обсуждает. Звучит абсурдно, но смысла в этом неожиданно много. *** — Что ж, хочу поблагодарить каждого из вас за то, что вы все здесь. — Намджун выразительно смотрит на исчезнувшую под столом кудрявую макушку Тэхёна, который резко присаживаясь, чуть не уронил Чимина, а потом с вырывающимся из горла смехом стал поправлять его складной стул. Перекладина вошла в пазик, фиксируя раскладной механизм, и Тэхён проверяет результаты проделанной работы, с силой потряхивая за ножки, пока вздыбленный Чимин хватается за спинку стула. Только после этого Тэхён показывается обратно на поверхности. — Это чтобы Чимини не падал, — объясняет Намджуну с полными покаяния глазами. Чимин пытается сдержать смех, ведь риску упасть он благодарен как раз Тэхёну, что втаранился в него, поддатый еще со своего предыдущего мероприятия. Но все хохочут, радостно отвлеченные от слишком официального начала трапезы. — Да перестань, Джуни, — Джин приходит на помощь, за что Чимин ему безмерно благодарен. Потому что на него этот тон Намджуна всегда действует слишком сильно, заставляет в один момент почувствовать настоящий вес ответственности, всю витиеватость пройденного пути, и ему приходится изрядно побороться с собой, чтобы глаза перестали слезиться. — У нас и шансов-то не было всего этого избежать, мы же живем вместе. Намджун остается непоколебим, хотя Чимин мог бы поклясться, что его щеки тоже розовеют в зачем-то сдерживаемой смущенной улыбке. — Да, но я знаю, что для нас всех это одинаково важно. И за это я благодарен. К Намджуну подбирается Хосок, заключая его в объятия. Джин выкладывает на гриль ломтики свинины. Чимин отклоняется на стуле, смаргивая слезы. — Погодите, а у нас что, включена трансляция? — Чонгук озирается по сторонам, выискивая снимающий гаджет. — Ты так решил из-за… — Джин выпрямляется над грилем и вопросительно смотрит на Чонгука. — Ну хён и правда очень официальный сегодня. А ведь повод такой маленький, на самом деле… Тэхён фыркает: — Хватит уже принижать свои успехи. И хватит говорить, что всему достигнутому ты обязан кому угодно, но не себе. Это, знаешь ли… — Тэхён подбирает слова. — Демотивирует. — Ты хотел сказать «раздражает»? — Чонгук подсказывает Тэхёну более подходящее слово. — Ну если ты настаиваешь, то да, раздражает, — он складывает руки на груди. — Ну началось… — выдыхает Чимин, на что оба виновника синхронно реагируют: — Все нормально! — Чимина с обеих сторон зажимают в объятиях, отстраняясь только после столкновения локтями. — Джуни, — Джин встречается взглядом с Намджуном, показывающим что-то в телефоне Хосоку. — Мясо. Намджун благодарно кивает и тянется палочками за все еще шкворчащей свининой, накладывая ее в тарелку рядом с кимчи. — Кто-нибудь хочет сказать пару слов вместо меня? — Говорит он с уже набитым ртом. Желающих не находится, поэтому Джин снимает фартук, проверяет, у всех ли налито, подозрительно косясь на такой же полный как и у всех остальных бокал Тэхёна. — Что ж, — Джин солидно откашливается, видимо, пытаясь пародировать Намджуна, но, взглянув на него, передумывает, — за бесценное время Чонгука! — он приподнимает бокал с вином. — И спасибо что потратил его на нас, — добавляет Хосок. Он торжественно включает «My Time», а Джин, в последнее время строго следящий за тем, чтобы дома не слушали свою собственную музыку во избежание творческого выгорания, не протестует. Хосок быстро обновляет напитки и, откашлявшись после слишком большого глотка, произносит: — Это хит, Гук-и. Гораздо больше чем просто первый сольный трек*. В нем столько… — Чувств, — вспоминает Чимин. Чувств, что останутся до конца. Пока Чонгук благодарно протягивает Хосоку собственноручно свернутый конвертик салатного листа с рисом, свининой и рубленой морковкой внутри, Тэхён задумчиво добавляет: — Искренности. — Он реагирует на вопросительный взгляд, обращенный к нему: — Это довольно смело с твоей стороны. Он переглядывается с Чонгуком, а Чимин внезапно чувствует, что зря сел между ними. — Рядом с нашим домом в Пусане находилось бюро ритуальных услуг, — задумчиво и как будто удивляясь собственным словам произносит Чонгук. — Семейное дело, очень приятные люди. Все внимание обращается к нему, ведь он не то чтобы часто рассказывал о своем детстве. Чонгук продолжает, машинально соскребая палочками пригоревший жир с гриля: — Вся движуха происходила прямо у них в доме, и мне всегда интересно было поговорить с их детьми, они были старше меня — завтрашние подростки. Но родители были против, и я только поглядывал на них со стороны. А сейчас понимаю, что я и сам в чем-то как те дети… — он взмахивает руками. — Понимаете? — С несостоявшимся детством? — уточняет Джин, и в ответ получает отстраненный кивок. Джин расстроенно отворачивается. — Эх, жаль хёна нет с нами, — восклицает Хосок. — Какого именно хёна? — Юнги. — Почему ты сейчас о нем вспомнил? — Мне кажется, он хотел бы послушать наши истории. Как вот эта история Чонгука… А Чимин хотел бы послушать историю самого Юнги, не пытаясь разгадать, что в лирике его треков правда, а что художественное преувеличение. И очень хотелось бы надеяться, что преувеличений все же больше, потому что в отличие от музыки Юнги, само его присутствие приносит умиротворение и гармонию. — Да, Юнги-хён… У меня есть ещё одна новость. Хотя это не столько новость, сколько спойлер, но, думаю, всем пора знать. Чимин буравит взглядом Намджуна, когда тот продолжает: — Сегодня он подписал контракт с лейблом… В ближайшие дни у него начинается испытательный срок на должности нашего младшего продюсера. Прерывает затянувшуюся паузу Хосок: — Ну, видимо, наши истории он действительно услышит. — У меня есть надежда, Хоби, что он не только услышит, но и даст нам возможность их рассказать миру. Чимин не вслушивается. Его мозг заклинило вопросами вроде «Как же так», «Какого хрена» и «Серьезно, не было вообще ни одной возможности, чтобы он хотя бы намекнул на это?» А потом осознает, что намеков было предостаточно. — Чимин? — К его босой ступне прикасается теплая ступня Тэхёна. — Я рад за него. И он, наверное, действительно рад. *** Чимину понадобилось полчаса, чтобы восстановить хорошее настроение и вернуться в комнату Намджуна и Джина, куда передислоцировалась компания, теперь уже в формате напольных посиделок. Он хмыкает себе под нос, когда видит, что Тэхён пьяно обнимает Чонгука сзади, мирно устроив голову на его плече. Выяснять отношения они, однако, не прекращают. Вот до Чимина доносится: — Это так убого, когда ты в очередной раз повторяешь свое «Party Party Yeaaah» — Тэхён кривляется, имитируя фирменную интонацию Чонгука. Чонгук поворачивает голову к спрятанному на его плече лицу Тэхёна. Он тихо отвечает: — Можно подумать твое «I am good boy» сильно лучше, — смех Сокджина выдает, что он слушал их, и будит успевшего задремать и теперь удивленно оглядывающегося Хосока. — Да и не такой уж ты и good, если подумать… Чимин нажимает на «отправить» в переписке с Юнги. «Значит ли все это, что я опять должен называть тебя «Юнги-ним?» Ответ приходит моментально: «Ты можешь называть меня хён» Чимин улыбается, как будто никогда прежде к Юнги так не обращался.