The Thought-Fox

Осеннее солнце ещё радовало своим теплом поутру. Оно, до сих пор не выйдя в зенит, скрывалось за немного пожелтевшими листьями пушистых деревьев, рассаженных по всему городу, а лёгкий ветерок ласкал их, создавая еле заметный шорох, скрывавшийся за звуками автомобилей и ненавязчивой музыки небольших кофеен, расположенных по всему маршруту пробежки. Молодой мужчина не слышал всего этого, он был сосредоточен на своём дыхании и собственном плейлисте, игравшем в аккуратных беспроводных наушниках. Подошва кроссовок плавно касалась пешеходных тротуаров мощеных улочек, обладавших эстетической красотой, но скрывавшихся от глаз неопытных туристов. Сколько он бежал? Парень сбросил скорость, перейдя на быстрый шаг, и плавным движением кисти приподнял запястье, чтобы посмотреть на стильные смарт-часы. Четыре и восемь километра. Отлично, как раз двухсот метров хватит, чтобы дойти до дома. Чонгуку было как никогда легко этим субботним утром. Удивительно, но будто бы все карты складывались: дороги были достаточно пусты в восемь утра, многие заведения только начинали работать, а его собственные ноги даже не устали — пятилетняя утренняя рутина уже давным давно перестала быть в тягость и приносила лишь удовольствие. Один знакомый Чонгука просто боготворил йогу, утверждая, что она является его ключом исцеления и оздоровления, для Чона же бег был абсолютно эквивалентен этим чувствам. За ненавязчивыми и достаточно приземлёнными мыслями, разбавляемыми лишь треками из Спотифай, он не заметил, как оказался около родного шестиэтажного дома, белоснежного, отреставрированного и такого любимого. На автомате нажав код от входной двери, он оказался во внутреннем дворике, небольшом и тихом. Там стояла лишь одна женщина. — Мадам Вивьен, доброе утро*, — моментально поздоровался он, искренне улыбаясь и вынимая наушники, пытаясь отдышаться от долгой пробежки. Женщина отвлеклась от полива своих любимых малиновых азалий, что радовали всех соседей, и прищурилась, вновь позабыв свои очки дома. — Чонгук, мальчик мой, ты опять ни свет ни заря подорвался, — без всякой неприязни ответила мадам Вивьен. Это была миловидная француженка слегка за пятьдесят, но которой было сложно дать и сорока пяти. — Вижу, у тебя костюм новый. Вот всё тебе идёт, мерзавец. — Да, дедушка заказывал недавно себе одежду, да и мне пару вещей прикупил, — Чонгук указал ладонями на светло-серую ткань свитшота и тренировочных брюк, зная, как те выгодно стройнят его фигуру. Молодой мужчина легко пропустил якобы обидное обращение к себе, ведь знал, что мадам Вивьен говорила это скорее от большой любви, а не ненависти. — Кстати о Фабио, — нахмурилась она, вспоминая дедушку парня. — Он выходил на балкон где-то полчаса назад, сказал, чтобы ты сразу подошёл к нему, какое-то дело есть. — Благодарю, Вивьен, — кивнул он и сразу же направился к своему подъезду, массивная дверь которого закрывалась только лишь зимой, когда выпадал снег. — Хорошего дня! — И тебе, красавчик, — улыбнулась женщина. — Кстати, если увидишь моего сына, скажи ему, чтобы зашёл наконец к себе домой. Очень уж он любит твоего старика. Чонгук на это лишь усмехнулся. До пенсии его дедушка работал политологом в министерстве иностранных дел Франции, обладал широчайшим кругозором и удивительным даром превращать даже самую заурядную историю в интереснейший рассказ. Вот он и очаровал тринадцатилетнего сына Вивьен, повествуя тому случаи из своей жизни и работы, да учил его шахматам, ведь внук уже давно вырос, и теперь постоянно работает, а престарелое сердце восьмидесятилетнего мужчины требовало преданного слушателя и, хоть и очень молодого, но перспективного собеседника. Резво поднявшись по лестнице, Чонгук отпер ключом дверь и вошёл в светлый коридор, по пути снимая за пятки тренировочные кроссовки. Войдя в светлую гостиную, он заметил дедушку, сидевшего в очках на белоснежном диване и читавшего утреннюю газету. Поразительно, Чонгук давным-давно предлагал ему отказаться от бумажной макулатуры и перейти на чтение тех же самых газет на планшете, однако тот всегда отказывался, утверждая, что именно бумага давала почувствовать ему искренность даже от прочтения новостей сферы экономики. Внук не понимал его точки зрения, но принимал. — Ещё раз я увижу твои разбросанные ножи по квартире, выкину их к чертовой матери, — раздался немного хриплый голос деда, не выражавший никаких эмоций. Чонгук тихо усмехнулся — он знал, что старик далеко не последний раз будет ворчать на него за эту оплошность. — Это не ножи, а скальпели, причем качественные, и ты сам знаешь, что они у меня просто часто выпадают, когда я переношу много материалов, — ответил парень, потирая тыльной стороной ладони кончик носа и жмурясь от обилия света, проходившего через высокое окно. — Мне иногда кажется, что ты просто хочешь прикончить меня раньше времени и забрать всё наследство, — сказал Фабио, на что Чон только усмехнулся. — Наконец-то ты принял факт, что я есть в наследстве. Теперь и убивать можно спокойно, — этот разговор, даже о такой двоякой теме, был настолько обыденным и даже забавным, будто они просто пожелали друг другу доброго дня. А ведь на самом деле так и было: у Чонгука не было человека, ближе своего деда, как и у того не было никого, дороже внука. — От родителей нет вестей? — Они звонили недавно, кажется, открывают новую систему очистки, но я особо не вслушивался, — вальяжно промолвил дедушка, переворачивая страницу газеты. — Думаю, в этом году их можно не ждать к Рождеству. Чонгук лишь пожал плечами. Его родители-экологи уже несколько лет жили в Норвегии, одной из самых передовых стран, занимающихся данным вопросом. Чон уже даже и не скучал по ним: он почти всю свою жизнь провёл с бабушкой, которая, к прискорбию, скончалась около трёх лет назад, и дедушкой в Париже, пока мать с отцом занимались наукой. Безусловно, он знал, что любим и ценен, но когда лет десять назад, в его пятнадцатилетие, родители предложили переехать с ними в Осло, тот отказался, зная, что не желал расставаться с жизнью здесь, тем более уже приняв решение, кем хотел стать. Конечно, ему хотелось путешествовать — он, благодаря тем же родителям, успел побывать и в странах Европы, и в Канаде, и даже слетать на родину отца — в Южную Корею, где повидался с другими бабушкой и дедушкой и познакомился с двоюродными братьями. Однако душой и сердцем понимал — Париж для него являлся лучшим городом для жизни, несмотря на великолепные норвежские ландшафты и передовые корейские технологии. — В любом случае, не приноси вещи из мастерской к нам домой. Не хватало ещё клей от паркета отдирать, — вздохнул Фабио. — Кстати, ты закончил ту картину младенца? — Нет, думаю, еще недели две придётся с ней повозиться, — пробормотал парень, переодевая спортивный свитшот на футболку. — Она написана в четырнадцатом веке итальянским живописцем и крайне тяжело подаётся реставрации. Удивительно, но каждый раз, когда Чонгук говорил, что посвятил жизнь реставрации старинных картин, книг и летописей, ему никто не верил, а когда делился тем, что имеет магистерскую степень в сфере истории искусств, то и вовсе выслушивал, мол: "Да ты выдумщик, больше на спортсмена тянешь или бизнесмена, с такими-то связями". Чонгук всегда усмехался — внешность бывает обманчива. Да, он энергичен, общителен, обаятелен, полностью обложен современными гаджетами, но помимо этого знает: ему приятно посещать молодежные вечеринки, но любовь, истинная любовь его едина — большая, красочная, немного захламленная, как может подумать человек посторонний, мастерская, находившаяся неподалеку от Луврского дворца. Это его страсть, его предназначение и нежность, заключенная в искусные рамки шестнадцатого, семнадцатого, а порой и двенадцатого веков. Занятно, многие думают, что это дело не прибыльно, но лишь близкие знают, что около полугода назад парень работал над одной из картин Пьера Миньяра, которая впоследствии была продана на аукционе за баснословные деньги. Да, он любит будущее, но прошлое для него значимо ничуть не меньше. — А ты не видел Лорена? Вивьен его обыскалась. — Мальчишка забегал минут сорок назад, принес письма и убежал, — Фабио поправил очки на переносице, не отрывая внимательного взгляда от парня. — Именно поэтому я и ждал тебя. — Что-то случилось? — спросил Чонгук, подходя ближе к кофейному столику и замечая плотный конверт с заманчивым адресантом. — Чхондо? Это Южная Корея? — Именно, — однозначно ответил старик, следя за реакцией. — Согласно карте, это уезд в провинции Кёнсан-Пукто, которая, в свою очередь, находится недалеко от Дэгу. Ты был там? Парень нахмурился, даже не имея понятия, кто мог отправить письмо. — Нет, мы с отцом были только в Сеуле, а потом уехали в Пусан, к родственникам, — он задумчиво почесал подбородок, — честно говоря, я все равно не понимаю, где это находится… Может, это отцу прислали? — Он никогда ни был прописан, ни жил здесь, было бы странно, если бы письмо пришло ему, — логически рассуждал дедушка. — Возможно, это тебе, но, признаюсь, я открыл его и не понял в нем ни слова. Чонгук развернул конверт и отогнул уже засохший язычок, достав оттуда, как минимум, шесть или семь листов размера А4, от и до расписанных размашистым почерком. Буквы хангыля были написаны черной гелевой ручкой и в некоторых местах были сильно смазаны, оставляя будто бы тень в правую сторону — так, как если бы писал левша, чья ладонь неотрывно следовала за продолжением предложений. — Дождь. Громкий, холодный, словно лед, обжигающий, словно пламя, острый, словно… — Чонгук и сам не заметил, как замолчал. Он сел в кресло, стоящее около дивана, подогнул ноги под себя и стал медленно читать про себя, стараясь понять, что же написано этим неразборчивым почерком и кто же его обладатель. Прошла минута, пять, десять, а Чонгук все продолжал внимательно читать, вглядываясь в каждое слово. Это… рассказ? Повесть, роман? Понять сложно, но кажется, будто это черновики писателя — слог приятный, завораживающий, а фабула, повествующая о молодом парне, пытающемся отыскать смысл в том, чем он занимается, невероятно интригующая. Оказалось, страниц десять, и Чонгук, не на шутку заинтересовавшись историей, разочаровался, увидев, как история обрывается на возбуждающей любопытство ноте. Треть последнего листа пуста, и только в правом нижнем углу стоят две буквы: «К. Т.». Кто это? Зачем он написал сюда? Почему отправил письмо (или же начало рассказа) на корейском во французский город, где шанс встретить мультилингва крайне мал? Именно такими мыслями, как и самим сюжетом, Чонгук поделился с дедушкой, который лишь по-доброму улыбнулся. — Не знаю, внук. Порой и сотни лет не хватит, чтобы найти существующие ответы на несуществующие вопросы. Давай подождем, кто знает, может, хотя бы продолжение истории узнаем, — пробормотал тот, вновь открывая газету на той странице, где остановился. Парень лишь кивнул, погрузившись в собственные мысли. Ему нужно было встретиться с приятелями, забежать в мастерскую, помочь близкому другу с постановкой его нового перформанса, — в общем, дел невпроворот, но он так и продолжал сидеть в кресле, вновь и вновь пробегаясь пальцами по вогнутым следам ручки. Кто ты, К.Т.?