chanel

Вокзалы. Дженни начинает сравнивать их с местом покалеченных судеб. Она тревожным взглядом наблюдает за плачущей женщиной в паре метров от них, снова вздыхает от льющихся по её щекам слезам, следит украдкой, как она смахивает их перчаткой и как крепко прижимает к себе маленького мальчика, в сером пальто с кудрявыми волосами, веснушками по всему лицу и с такими же как у неё напрочь заплаканными глазами. Дженни тошно, её душит собственный воротник, слова где-то в горле копятся большим комом и трудно дышать от мысли, что это беспомощность, безысходность, выбраться из которой никак не выходит. Она напряжённо отворачивается в другую сторону, а там всё так же серо и однообразно. Ей правда невдомёк, что сегодня, в один из дней только начавшегося лета одна из судеб безвозвратно рушится. Никто о своих проблемах, как правило, никогда не рассказывает, это залегло уже в какую-то аксиому, правило, без которого жить просто не получается. Привычка безразличия залаживалась в сердцах годами, а потому странным кажется, когда человеку чужому вдруг становится интересна и твоя судьба, и твои проблемы, порой даже взгляды, замудренные, иные, с совсем другим отношением к жизни. А избавиться от этого не выходит, да и не стремится никто стать искренним, хотя бы потому что таких в мире, как Дженни, наверное, можно пересчитать по пальцам. Излишнее бескорыстие – синоним небольшого опыта. А Дженни похвастаться своей сложной жизнью и опытом пока совершенно не может и остаётся только наблюдать, со стороны, вот так вот украдкой, самыми печальными глазами следить за каждым её действием, желать разучиться слышать, потому что слёзы у той слишком горькие, невыносимые и Дженни, не зная толком ситуации, становится донельзя плохо. У неё внутри что-то с треском обрывается, дышать становится как-то надрывно-трудно и она вновь опускает взгляд, без особого интереса собирая рыхлых песок под ногами своими недавно чистыми туфлями. Настроения не было. Оно пропало у неё ещё с интерната, когда подняться пришлось слишком рано, когда голос повышали, стараясь ускорить сборы и когда в машину посадили отдельно от Лисы. А в душном салоне, бок-о-бок почти с незнакомыми людьми ей ехать хотелось меньше всего. Поэтому и хмурая, словно та самая тучка, что над Марселем взбирается уже битый час. Дождя нет, но от чего-то холодно. Дженни зябко поджимает плечи, шмыгает носом и совсем не заинтересованно слушает разговоры воспитателей. В них всё о былой суете, мол 'сейчас посадка, потом почти сутки в поезде и только потом отель', не нравится им, по видимому, что купе всегда для четырёх человек, они просто не знают ещё, как бывает в мотелях. Дженни коротко усмехается, такие взрослые, а жизни плохой никогда не видели. Потом тут же себя осекает – ведь хорошо жить, тоже значит жить, у Дженни просто опыта больше, она вот этим и гордится. Ждать оказывается очень долго и выматывает вся эта поездка перед её основным началом. Все куда-то спешат, все ведут себя агрессивно и нетерпеливо. Голоса тут и там сотрясают утренний восход грохотом, Дженни не нравится, она предпочла бы посидеть в тишине, однако когда Лиса совсем рядом садится, когда руки её давно покрасневшие от холода берёт в свои, а потом без слов сидит так пару секунд, Дженни больше всего хочется задать вопросы. Быть может намёком хотя бы спросить ' зачем же? ' да только она почти уверена, что Лиса сейчас бы не ответила. Она очень старательно делает вид, будто её привлекают яркие восходные лучи, будто солнце, что и без того вставало уже миллионы раз, сейчас выглядит привлекательнее, чем Дженни, которая дрожит в её руках, боясь пошевелиться. – Лето не должно быть таким холодным, но ты всё равно не оделась теплее, – в голове её слова звучат тихо, Дженни сама не замечает, как едва наклоняется к ней, тут же сталкиваясь плечами, а потом в каком-то помутнении, явном безрассудстве, находит это самым удобным. – у тебя холодные руки... – добавляет следом и чуть сильнее сжимая пальцами. Потом опускает, тут же отстраняясь совсем, и Дженни моментально чувствует, как холодный ветер, заменяя её, окутывает словно со всех сторон. Когда Лиса поднимается, Дженни вполне отчётливо сознаёт, что стало ещё холоднее. Она поджимает губы, наблюдая как Лиса расстёгивает свой чемодан, как достаёт оттуда тёплую кофту, а потом с самым серьёзным лицом просит Дженни поднять руки. Надевает кофту без лишних вопросов, а в ответ смотрит со слабой улыбкой, пока Лиса не пожимает плечами, – так лучше? – спрашивает обеспокоенно и Дженни в ответ, конечно, кивает. С Лисой всегда лучше, тут даже спрашивать не надо. – Так значит... – Лиса удобнее усаживается рядом, снова слишком близко, в руках перебирает билет и слова поговаривает как-то с опаской, – в Париже нас встретит твоя мама, верно? – Дженни вздрагивает, ощутимо, совсем растерянно оборачиваясь к Лисе лицом. – Почему... – странно, её ведь даже никто не предупредил. – Через две недели в Париже вновь показ, я думаю, они должны позвать Шанель, разве нет? – Лиса удивлённо хмурит брови, словно говорила до этого такую очевидную истину, а теперь усомнилась в ней сама. – Я не знаю... – Дженни словно отрезает, до этого они ехали только до Лиона, и вот приходит Лиса и с самым уверенным видом заявляет, что через пару дней они вновь окажутся с Джису вместе. – Вам не сказали? – у Лисы всё ещё настороженный тон, она всё ещё не до конца поняла ситуацию, ровно как и Дженни, которая с места поднимается в одном единственном желании найти телефон и обязательно позвонить на номер, который оставила ей Джису. Она тогда сказала, что всегда будет рядом, а Дженни, кажется, не вынесет столько дней в неведение, потому что невыносимо только от мысли, что эти люди, которые изо дня в день стараются подражать самым заботливым, не удосужились даже объяснить причину поездки. Но куда хуже Дженни далеко не от этого, а от того, что Лиса за руку крепко держит и не позволяет сейчас же отправится искать телефон. Дженни уверена, на вокзале должен быть хотя бы один, иначе просто не может быть. – Остановись, Дженни... – Лиса усердно тормозит её перед дорогой, потом всё так же настойчиво тянет назад, когда толпа постепенно втягивает её, как маленькую, совсем незаметную крошку и потом очень серьёзно и даже строго – чего Дженни, не ожидав, пугается - говорит, что идёт она не в ту сторону. – Телефон в другой стороне! Но ты даже не думаешь меня слушать! – у неё в голосе больше недовольства, чем испуга за ситуацию. Она и сама не совсем понимает, как далеко они ушли от группы. Дженни оборачивается, как-то загнанно совсем непредсказуемо дышит, а потом хмурит густые брови и тянет её обратно, без слов, с каким-то подкожным раздражением ко всему. Лиса не понимает, что сделала не так, не понимает и того, почему оказалась втянута в настолько глупую ситуацию. – Мы опоздаем на поезд, – вдогонку приходится предупредить ещё и об этом, Дженни пропускает мимо ушей. – мадам Дюпон потом не даст тебе спокойно жить.. – вторая неудачная попытка сгорает в обилии прочего шума, – Дженни, ну что ты хочешь ей сказать? Разве этому нужна причина? Просто позвонить дорогому человеку и услышать его голос, Дженни вообще-то рассчитывала на ещё несколько тяжёлых месяцев ожидании, а подождать-то, оказывается, нужно всего неделю. Семь дней. Сто шестьдесят восемь часов. Подумаешь, неделя, в конечном счёте, это не четыре месяца, Дженни обязательно справится, ей только бы убедиться, что это правда. Что никакая мисс Дюпон не соврала ей о 'счастливой' поездке до Лиона. Что Джису обязательно будет там, в Париже, и что ничего, как прежде не разлучит их хотя бы на те пару дней. – Ты всегда была такой занудой? – А ты всегда вела себя так эгоистично? Дженни останавливается настолько резко, что Лиса только чудом в неё не врезается. Оборачивается с самым возмущённым на свете взглядом и смотрит в ответ на точно такие же глаза. В них только недоумение, явные не восторг от происходящего и тусклое отражение единственного 'прости', Дженни последнее старательно игнорирует. – Знаешь что...ты сама.. – успевает она поговорить, прежде чем Лиса оказывается так близко, что сердце где-то в груди глохнет. У неё мысли в голове все верх дном переворачиваются и она, словно разучившись моргать, безмолвно стоит так ещё пару секунд. – Ты замолчишь, потому что у нас нет времени, чтобы выяснить кто из нас эгоист больше, ясно? – Дженни относительно не ясно, потому что она, как самый добрый человек, оказаться эгоистом ну никак не может, а вот Лиса, которая в ту же секунду берёт за руку и тянет к телефону, это качество вполне оправдывает. – Эгоистка из нас только ты.. – бубнит она себе под нос и тут же в ответ сквозь прочий шум разбирает: 'я всё слышала'. Ну и отлично! Пусть она всё слышала, Дженни ни капли не соврала.

* * *

Телефонные гудки с каждой секундой напоминают о вечности. Дженни раздражённо постукивает туфлями по рыхлому грунту, снова, наверное, в десятый раз оборачивается по сторонам, боясь потерять из вида Лису. Та в огромной толпе ощутимо меркнет и у Дженни каждый раз с гулом обрывается сердце, ей здесь остаться одной кажется страшнее всего. В рупор где-то далеко-далеко отсюда слышен женский голос, что-то неразборчивое о посадке в очередной вагон, Дженни не совсем понимает из-за назойливых монотонных звуков в одном ухе, другое сбивает шум и постоянные разговоры. Она злится. Настолько злится, что от недовольства начинает кусать губы. Неужели прийти сюда было действительно ошибкой, да и кто сказал, что Джису обязана взять трубку, она вообще может быть не дома сейчас, хотя Дженни совсем не уверена, на какой номер только что набрала. – Дженни, назвали тридцатый вагон.. – настолько неожиданно доносится со спины, что Дженни вздрагивает, едва не уронив трубку на землю. – Что с этого? – первые секунды не понимая, она отзывается так, словно Лиса ей действительно мешает. – Наш вагон тридцать первый, мисс очевидность, – Лиса раздражённо отворачивается от стекла, снова нервно старается найти в бесконечной толпе хоть одного знакомого человека, но все попытки, как в прочем и идея, тщетны и глупы. – Ну же, Джису... – у неё едва глаза слезами не наполняются, она понятия не имеет, что сейчас делать, но больше всего не может принять слова, которые после 'всегда рядом буду' разделили тысячей километров. У неё заканчивается терпение, у неё нет даже времени. Она стояла бы здесь весь день напролёт, только бы не глупая посадка. – Дженни, я прошу тебя, мы не успеем.. – на секунду кажется, что Лиса напугана, действительно не совсем сознаёт, что добираться обратно придётся всё через такую же толпу. Но Дженни молчит, она не для этого пробиралась сюда, отталкивая незнакомых людей и вовсе не для этого сердце в её груди так невыносимо отбивало какой-то несносный ритм. Она просто надеется, что пройдет хотя бы ещё пара секунд, а в телефоне за тысячу километров раздастся такое родное 'да?'. Дженни за него отдала бы, наверное, весь мир. Но проходит минута, быть может больше, женский неразборчивый голос снова сотрясает вокзальный гул очередным объявлением. На этот раз это тридцать первый вагон. Дженни, поджимая от испуга губы, вновь чувствует, как сердце в груди обрывается, оборачивается на Лису с самым горьким выражением лица. Та молча просит её поторопиться. Кажется, её большие медовые глаза сейчас стали куда больше обычного. Дженни более не сопротивляется, она открывает кабинку, оставляя телефон безмолвно висеть на проводе, и выбегает вслед за Лисой, которая, в эту же секунду, беря за руку, тянет через толпу спешащего народа. Дженни плохо, её пробивает озноб. Теперь она почти уверена, что это не от холода. И Лиса чувствует, она старается прижать её ближе, старается дойти до несчастного поезда как можно скорее, не обращая внимания даже на то, что по щекам Дженниным ручейками скатываются слёзы. Она не знает просто, что через секунду, как оставила телефон, кто-то всё же взял трубку и что этот кто-то обязательно предостерёг бы её от слёз.

* * *

Самое ужасное – это после в слезах выслушивать от мисс Дюпон, смотреть в её глаза и видеть только призрение, с замирание сердца каждый раз слушать очередное недовольство, что она в спешке выкидывает, не разбираясь в сути. Ей всё равно. У неё всё должно быть строго и по порядку, а если порядок этот нарушается, то у неё находится сотня причин назвать человека жалким и ничтожным. Дженни её ненавидит и совершенно уверена, что Лиса, которая смотрит в ответ с презрением, ненавидит тоже. Она даже не скрывает, откровенно хмурит брови и усмехается на каждое 'как вы посмели?'. У мадам Дюпон больше аргументов нет. Они иссякли за тридцать минут неутихающей болтовни. Она теперь просто бесконечно повторяет из раза в раз, что они неблагодарны и что всех здесь находящихся ставят под угрозу. Дженни сказала бы в ответ сотню всего, но молчит, её мысли далеко не здесь. То, ради чего её сейчас отчитывают даже не удосужилось случиться. Теперь как-то всё равно, она даже не старается вникнуть в суть, и только когда мисс Дюпон раздражённо хлопает дверью, наконец закончив свою тираду, поднимает глаза. У Лисы во взгляде рассеялись мутные пятна. Она раздражена, у неё внутри целый ураган, которые не может, не имеет возможности обрушиться на Дженни. Лиса просто не позволит этому случиться. – Ты можешь сказать мне.. – совсем тихо начинает Дженни, поджимает губы в очередной раз и кивает так, словно готова выслушать ещё и от неё. Заслужила. Эгоистка здесь только она. – Я не стану.. – Лиса безучастно отворачивается, стараясь отвлечь себя хотя бы быстро сменяющимся видом из окна. Ей точно не до разборок. Она совершенно устала от криков. – Прости.. – Дженни коротко вздыхает, обжигая внутри все органы. Ей дышать невыносимо. Всё будто тисками сжало. – я не хотела, чтобы так вышло... я думала, что мы обязательно успеем... я не знала.. – словно сломавшись окончательно, она безуспешно старается оправдаться. Лиса не слушает, она молча поднимается со своей кровати и тут же садится рядом, обнимает. Крепко. У Дженни останавливается сердце. Ей больно. Больно от собственной глупости, которая вынудила Лису страдать вместе с ней. Ей тошно, что именно сейчас, этой самой Лисе приходится её успокаивать. Всё в голове как-то вверх дном, она не находит никакого объяснения, просто прижимается к её телу, стараясь перестать дышать и слушает, как часто отбивает лисино сердце. – Если она не умеет держать себя в руках, то пусть катится к чёрту. Её бесполезные слова никогда не несли чего-то дельного.. если из нас здесь кто-то и ничтожность, то это только она. – Лиса бы злилась, да только не может смотря на её слёзы. Она независима – это просто болезнь. А заболеть Дженни Ким проще простого, проще всего, сказала бы Лиса, если бы не была такой гордой. Она конечно же не признает, однако внутри всё будто трепещет. И одного взгляда достаточно ей, чтобы сердце в груди с неполадками замирало. С Дженни просто хорошо. Комфортно и душе и телу. С ней всегда иначе, чем с другим. От остальных будто веет холодом, она постепенно каждый раз чувствует, что замерзает, а с Дженни иначе. Всё по другому. С самого начала было и сейчас тоже. Она бы давно всё рассказала, да боится. Не странно ли это - так глупо и по-детски влюбиться. Лиса поклясться готова, что ничего подобного не испытывала, а сейчас вот, обнимая Дженни, ощущает себя не в этом мире, как минимум. Как максимум желает, чтобы это продлилось ближайшую вечность. Она за неё беспокоится, она почти не способна связать слов, от того и кажется самой холодной и независимой. А Дженни, кажется, не хочет этого видеть. Она постоянно в другом мире, отличном от настоящего, но таком интересном. Для Лисы интересном. Она бы очень хотела на него посмотреть. Одним глазком, просто увидеть, чем же заняты её мысли. Ей тоже невдомёк, что сердце у неё взрывается только от неё и что дышать Дженни очень сложно сейчас не из-за слёз, а просто потому что Лиса слишком рядом сидит. Замкнутый круг. Влюблённость неопределённостей. Сложнее всего в глаза смотреть. Лиса попросту не может, снова отворачивается, как-то по-глупому улыбаясь в очередной раз. – Сделать тебе чай? – неуверенно оборачиваясь на небольшой столик, Лиса шмыгает носом и тянется за самой большой кружкой, – Ты хочешь? Дженни хочет, поэтому в ответ кивает, утирая слёзы тыльной стороной ладони и очень неохотно выпускает Лису из объятий. Та поджимает губы, обеими руками держит кружку и в ответ не смотрит. Только вид делает, будто очень занята какой-то возникшей проблемой. На самом деле просто надеется, что Дженни не видит её дрожащих рук, а ещё не видит неуверенности во взгляде, смешанной с искрами и в акварели разведённой галактикой. Лиса наполнена самым светлым, она едва способна его удерживать, поэтому дверь открывает так быстро, как только может, и выбегает в коридор, ссылаясь на расторопность. Она не опаздывает, но определённо пришла слишком рано..

* * *

– Лион большой город? – в голосе Дженнином больше нет ни капли разочарования. Она пьёт немного остывший чай, наблюдая за Лисой, которая на своей кровати увлечённо читает газету. В ней всё чёрно-белое. Поэтому Дженни смотрит только на Лису. Улыбается краешком губ и очень усердно старается делать самый непринуждённый вид. – Намного меньше Марселя, – соглашается она, задумчиво покачивая головой. – Ты когда-нибудь там была? – конца Дженниному любопытству нет, да и не хочет она прекращать разговаривать с Лисой о чём угодно. – Пару раз. На летнем показе моды с отцом.. и через год на зимнем... он часто возил меня с собой, – она складывает газету, убирая её в сторону и садится точно напротив, озадаченно хмуря брови, – ты во Франции впервые, верно? – Дженни сконфуженно кивает. – и в Леоне никогда не была? – Я не была даже в Париже, Лиса.. – становится совсем неудобно. Янтарь на душе выжигает пятнами. Она отворачивается, стараясь не смотреть на неё так пристально, как хочется. – Я знаю только то, что ты из Бруклина. Говорят, что там неплохо.. – Обманывают. – тут же прерывает её Дженни, – Бруклин плохой город. И люди там тоже плохие. От их безразличия просто невыносимо...это город дождей, серого и безразличия, именно так.. ничего хорошего там нет, – Дженни не заметила, как перешла на повышенный тон, не заметила и того, как на лице Лисином засияла тёплая улыбка, вынуждающая остановится и нелепо уставиться в глаза напротив, – ты думаешь, я обманываю? – Нет, – Лиса с улыбкой отрицательно мотает головой. – Тогда почему ты.. – Просто мне нравится, как вдохновленно ты рассказываешь, – Дженни, кажется, краснеет от кончиков ушей до пяток, поднимает брови, потом хмурится и фыркает, ведь говорила всё по делу, да и вообще очень раздражённо, а Лисе нравится... да как нравится могут недовольства. – ты видела Бруклин только с такой стороны? – У него всего одна сторона, – утверждает Дженни, нисколько не сомневаясь в словах. Она этот гнилой город выучила лучше некуда. От всех грязных улиц, до таких же грязных людей. Причём совершенно не важно, что в человеке было грязным: душа или одежда. Она всё видела. И побои и самую мирную атмосферу под бруклинскими мостами. Видела раздор и семейные узы, несмотря на сложную жизнь. Видела горе и печаль, безразличие и усмешки. От плохого к самому плохому. Хорошего там нет, Бруклин этого не заслуживает. Поэтому Дженни не сомневается. Уверенно смотрит в ответ, на этот раз не отводя взгляд. Она в своём опыте уверена, она в принципе доверяет только ему. – Почему вы жили там, раз там всё так плохо? – может быть потому что у Дженни не было выбора, она бы до сих пор жила там, если бы не Джису, уж так вышло, что Лисе об этом рассказать совсем нельзя.. – вы не могли переехать? – наверное, для таких, как Лиса 'переехать' очень простое слово, Дженни усмехается. Ей очень хочется говорить только правду, но ещё больше хочется оставить их отношения на том уровне, который есть сейчас. Она очень боится потерять Лису, наверное, слишком быстро привязалась. А что будет с ними, когда она узнает, что Дженни – просто нищенка с самого бедного района Бруклина и что не видела она хорошего города, только потому что и жизни хорошей тоже не видела. Да и как Лиса после станет относиться к ней, зная, что она всегда её обманывала, когда говорила, что Джису её мама. – Нам нужно было время, ты ведь знаешь, – она эмоционально вздыхает, на секунду сбиваясь с мысли, – Шанель ведь нужно было создать.. – Почему Шанель? – у Лисы в глазах что-то непредсказуемое и Дженни единственный раз страшно, что её ложь так очевидна и глупа. – Она не сказала мне.. – Твоя мама не сказала тебе? – почему-то удивлённо восклицает Лиса. – Нет... – Дженни хмурится. Сейчас она и правда не врёт. Джису ей об этом никогда не рассказывала. – Говорят это её фамилия, но тогда ты была бы Шанель. Не подходит, правда? – в глазах её на секунду бьют искры, – не думай только, что я перестану тебя так называть. Шанель необязательно к имени относится. Тебе отлично идёт просто Шанель. – она улыбается в ответ на сведённые брови и снова ложится на кровать, на этот раз закрывая глаза. – Шанель. – повторяет снова, бездумно кивая своим мыслям. – когда вырастешь тебя будут звать Мисс Шанель.. – А как же тогда будут звать тебя? – У моей мамы красивая итальянская фамилия... Скиапарелли. – Мисс Скиапарелли...– Дженни раздосадовано вздыхает, – Ладно, Шанель звучит не так плохо.. Лиса смеётся, обиженно отворачиваясь к стенке, и специально дуется, чтобы Дженни обязательно прекратила, но Дженни эмоционально закатывает глаза. – Когда ты меня так называла, я обижалась, теперь будешь ты...хотя мисс Манобан звучит намного лучше...

* * *

Оказывается, Лиса во сне разговаривает. Оказывается, у Дженни очень плохой слух, чтобы постараться разобрать хоть что-то. Она правда пыталась составить абсолютно несвязные буквы в цепочку слов, это было для неё одним из способов отвлечься от мыслей. Спать совершенно не хотелось, исключая даже то, что за день она очень вымоталась. Хотелось ещё говорить, хотелось снова зажечь свет, хотелось смотреть на то, как Лиса с задумчивым видом перелистывает страницы газеты и как глазами бегает по строчкам, проговаривая слова совсем тихо. Это успокаивало - тишина наводит на какие-то ужасные думы. Поэтому Дженни снова открывает глаза, долго присматривается к темноте, слушает, как колёса поезда громко стучат по рельсам и отвлечённо улавливает голоса за дверью, там, в коридоре. Они ей не интересны, но с каждой секундой кажется, что это ещё больше отвлекает её от сна. Она недовольно вздыхает, переворачивается на бок, пытаясь рассмотреть в темноте Лисины глаза. Получается не очень, она сетует ещё и на зрение. Стараясь как можно тише, поднимается на одной руке в желании хотя бы понять, как Лиса лежит. Тусклый свет луны ничуть не помогает, и Дженни недовольно поджимает губы, вытягивая шею и хмурясь, пока ей вдруг не кажется, что Лиса смотрит на неё точно в ответ. Дыхание моментально сбивается, она тут же падает обратно, укрываясь одеялом с головой и не дышит пару минут, пока кто-то, отодвигая одеяло от края, садится на кровать рядом. В этот момент Дженни хочется умереть. – Тебе тоже не спится? – сонный Лисин голос въедается куда-то под кожу, Дженни совершенно не помнит в каком помутнении ответила согласием. – не против, если я лягу здесь? Что если Лиса ещё и лунатит? Первое, что приходит Дженни в голову, когда она более или менее приходит в себя. Тут же избавляясь от одеяла, она поднимается, едва не сталкиваясь с Лисой головами. – Почему здесь? – она уверена, это прозвучало напугано. Дженни уверена, именно страх она и испытывает. – Мне холодно там одной.. – неуверенно звучит от Лисы, пока она сжимает края одеяла в явном не восторге от вопросов. – но если ты не хочешь, то я могу... – Нет. – наверное, это было резко. Наверное, Дженни всё же взяла её за руку. Наверное, когда-нибудь в другое время это взгляд Лисиных глаз показался бы ей смертельным исходом, но не сейчас. Она не полна смелости, в ней хватает безрассудства. – ты можешь лечь здесь... Лиса больше ничего не говорит. Она аккуратно ложится на бок, с краю и это при том, что Дженни почти вжалась в стену. Между ними метр расстояния, не меньше. А в голове у Дженни мысль только о том, что без одеяла холодно. Потом моментальные о том, что если она будет спать с Лисой в одной кровати, под одним одеялом, то непременно не проснётся завтра утром. Но Лису пробивает дрожь уже на второй минуте, на третьей, Дженни, опуская всё смущение, накрывает её плечи одеялом. Пугается того, что Лиса не отвечает. Боясь коснуться, ложится сзади, но безысходно выдыхает прямо в её волосы. От этого тут же ругает себя и задерживает дыхание на столько, насколько вообще умеет. Всё очень плохо. И Дженни уверена, хуже ей не потому что Лиса спит как настоящий котёнок, зарываясь носом в края одеяла, а потому что в какой-то момент она поворачивается к ней лицом.

* * *

– Остановка длится всего двадцать минут, поэтому если вы не хотите остаться в этом захолустье, то поторопитесь, – мадам Дюпон с большим подозрением вновь ищет в толпе Дженнины глаза, вероятно, надеясь преподать ещё один урок, но след от Дженни, как в прочем и от Лисы, давно простыл. Это вовсе не потому что они глупые и не поняли с первого раза, а потому что пекарня, о которой Лиса вычитала в газете по дороге сюда, находится намного дальше, чем пристанционные магазинчики. – Если мы снова опоздаем, на этот раз, это будет твоя вина, – не подавая излишнего возмущения, Дженни очень старательно делает самый непринуждённый вид.  – Да, но тираду ты всё равно послушаешь вместе со мной, – в ответ прилетает с усмешкой. Дженни, конечно, не спорит. Просто глупо. Она только губы поджимает, перепрыгивая через очередную глубокую лужу и очень надеется не испачкать туфли, которые мисс Дюпон сегодня утром заставила чистить перед выходом. По Франции дождь идёт местами, поэтому здесь уже давно прошёл, оставляя только последствия, а вот в Марселе, наверняка, поливает сегодня. На улице зябко и сыро, если останавливаешься, то на кожу непременно садится какое-нибудь насекомое Дженни вдруг открывает для себя, что боится любое их проявление. У неё пульс учащается и страх по венам закипает моментально, когда подобное создание садится на её кожу. Просто нестерпимо. Дженни каждый раз почти взвизгивает, пугая тем самым Лису, у которой в глазах сплошное недоумение. – Мне купить тебе круассан или сырную булочку? – Лиса задумчиво вздёргивает бровью в очередной раз прочитывая приклеенный на заляпаное окно лист. На нём небольшой список того, что от пекарни ещё осталось. Лиса недоумевает ещё и по этому поводу. Мало того, что в газете пишут самый разнообразный сброд, так там ещё и вообще процент правды почти отсутствуют. Так и вышло, что большая пекарня с уличной верандой и зонтами над каждым столиком вдруг выглядит в их глазах небольшим ларьком с грязными окнами и неприветливым лицом какого-то большого мужчины в колпаке. – Круассан.. – недоверчиво мямлит Дженни, осматриваясь по сторонам с подкожной опаской к каждому шороху – Нам два круассана с собой, пожалуйста, – в эту же секунду отзывается Лиса протягивая через небольшое окошечко мелочь. Пекарь сгребает предложенное большой рукой и закрывает дверцу, уходя куда-то вглубь помещения, а у Дженни перед глазами почти чёткий образ того самого мужчины, который изо дня в день выгонял её на улицу. В плохую погоду, в дождь, в слякоть в первые морозы, в ужасное солнцестояние, в сильный ветер, ему было совершенно всё равно. За ним закрывалась дверь, а маленькая Дженни оставалась с другой стороны. Сейчас ей кажется, что ситуация повторяется и что этот человек уже никогда не появится вновь, но Лиса на боязливый взгляд тепло улыбается, зачем-то берёт за руку, а потом очень тихо, совсем невесомо шепчет, что они обязательно успеют обратно. Дженни ей верит конечно, у неё других поводов просто нет. Поэтому приходится спокойной выдохнуть, вновь набрать лёгкие плесивым, сырым воздухом и молча дождаться, пока в небольшое окошечко ларька, грубой мужской рукой не будет подан маленький пакетик с двумя круассанами в нём. Мужчина от чего-то по-доброму улыбается и желает доброго утра, вновь напоминает, что его выпечка лучшая во всём этом месте и провожает их тусклым взглядом, серых, погасших глаз. Дженни тоскливо. Видеть серую атмосферу завсегда счастливой Франции, видеть грязь и лужи под ногами своих белых туфель и нелюдимые взгляды прохожих, которые медленно и томно плетутся вдоль тротуаров. – До Лиона совсем близко осталось, – невзначай добавляет Лиса и Дженни в ответ кивает. – не волнуйся, Франция не везде такая, порой то, о чём мы привыкли слышать только в лучшем свете, оказывается, имеет этого меньше всего. Лион хороший город, я тебе обязательно покажу.. Дженни нравится её беззаботность, нравится блеск в глазах, топящий уныние, нравится, что она находит хорошее даже в том, где его почти нет, ей нравится детский звонкий голос, нравится её замечательная улыбка. Дженни нравится в Лисе всё. Пушистые ресницы, скрывающие медовые большие глаза, ей нравится бледность её кожи, излишняя худоба, Дженни нравится, что Лиса похожа на фарфоровую куклу, Дженни так сильно в неё влюблена... * * * До остановки в Лионе примерно полчаса езды, а шум поднимается такой, словно выходят все прямо сейчас, незамедлительно и обязательно толпой, не уступая места. Сначала к ним в купе зашла проводница, молча отмечая наличие людей, за ней следом была мисс Дюпон. Но если приятная на вид женщина с ровно уложенными волосами и добрыми глазами, просто кивнула и снова ушла, то Дюпон уходить явно не была намерена. Сначала она пилила их взглядом, надеясь, вероятно, что за долгие минуты тишины в них проснётся совесть и немного сострадания к бедной женщине, но ничего подобного не возникало – наверное потому что Дженни, не отводя взгляд, следила как Лиса равномерно покачивает ногами и как ресницы её лениво и томно прикрывают уставшие глаза. Она не выспалась и выглядела от этого уныло и вяло, однако мисс Дюпон, которой неведомы эмоции, внимания на это совершенно не обратила. – Если вы продолжите играть со мной в ваши игры, то я оставлю вас в Лионе, вам ясно? Можете быть уверены, у меня достаточно связей, чтобы упечь вас в какую-нибудь детскую исправительную колонию. – она недовольно переводит взгляд с одной на другую, потом снова фыркает и не дождавшись ответа повышает голос, – если вы не скажите мне, что сейчас же меня поняли, я вас... – Что вы сделаете? – когда-нибудь прежде Лисин тон мог показаться неуместным, но только не сейчас, Дженни даже вздрагивает от того, как уверенно она это произнесла, – у вас нет никакой власти, а срок за потерю детей получите только вы. Разве вы не ответственны за нашу безопасность, мадам Дюпон? – Дженни сквозь усмешку косится на быстро злеющее лицо женщины и поджимает губы только от мысли, что нашелся человек, который поставил её на место. – Только если эти дети не сбегают во время посадки или остановки, не удосужившись предупредить, – словно рычит она. – Сбегают, потому что кто-то обманывает и врёт, – Дженни становится страшно, у неё появляется почти подкожное желание взять Лису за руку и постараться успокоить. Она ничего о ней толком не знает, видела всегда сдержанную и молчаливую, но только не раздражённую и готовую спорить себе в убыток. Мадам Дюпон ничего не прощает, к тому же, ничего не принимает на свой счёт, но по заслугам или нет всегда платит одинаково, а Дженни совсем не хотелось бы, чтобы Лису наказали. – Вы дети и вам нет необходимости знать правду, – в душе от таких слов словно заливает тиной, – твой папа много тебе рассказывал? Сомневаюсь, что ты знала, хоть что-то... – Вы не смеете его вспоминать, не смеете даже говорить о нём! – обида не то чувство, которое у Лисы получается скрыть. – От чего? Он был редкостным подонком и он оставил тебя одну, у нас. Скажи, он много тебе рассказал? – Дженни невыносимо противно, её едва не трясёт от вида этих отвратительных глаз Дюпон, тошнит от её слов, тошнит даже от присутствия. – Замолчите... – шипит она, прерывая Дюпон на полуслове, – как вы смеете так говорить? Какое у вас право... – Право? – женщина ненавистно усмехается в ответ на Дженнины слёзы, – напомни о праве родителям, – Дженни словно ударили по той ране, которая едва начала заживать, с такой силой, что старые швы, пойдя кровавыми разводами, залили сердце. Она от боли взвизгивает, сжимая кулаки с такой силой, что ногти впиваются в ладонь. Ей невыносимо. Зависить от женщины, которая презирает и унижает. – Не смейте подавать голос, у вас есть обязанности, о правах речи не шло. Больно. Почти нестерпимо. – Я слышала, что Лион родной город твоего отца, Лиса? Вероятно, ты хотела здесь прогуляться, вместе со всеми, пойти на экскурсию, верно? – у Лисы зубы скрипят от осознания, что будет дальше. – так ты будешь сидеть в номере, все два дня. Учти, я позабочусь о том, чтобы тебя оттуда не выпустили. – на лице Дюпон сияет почти победная улыбка, она в очередной раз напоминает, что остановка будет через двадцать минут и хлопает дверью, уходя вдаль по коридору. Дженни никогда не видела Лису такой. Дженни никогда сама не ощущала себя так отвратительно. Она всеми силами старается сдержать слёзы, у неё красные глаза, у неё дрожат руки, она кусает губы и очень старется не смотреть в ответ. Её только что разбили на части, и вовсе не потому что ей вдруг стало обидно за все гнилые слова в свой адрес, а потому что Дюпон всё-таки права. Лиса со слезами шмыгает носом, прикладывает огромные усилия, чтобы улыбнуться и садится на колени прямо перед Дженниными ногами. – Я покажу тебе Лион, обещаю.. Сидеть в номере целыми днями – не самая ужасная участь, ужасно только то, что она не исполнит обещание, а с этим не только её интерес, но и Дженнин разобьётся о скалы какого-то вечного самомнения.

* * *

Остановка – ужасна, люди – ужасны, Лион с самого начала кажется хуже даже самых разбитых районов Бруклина. Дженни думала, что сказать подобное она никогда бы не смогла. Нет ничего прискорбное нищеты и болезни, но Лион без Лисы кажется несусветный скучным полотном размазанной чёрно-белой кляксы. И улицы его какие-то неправильные и окна в домах до боли странные, дороги покрытые щебнем и ямами, тусклый свет фонарей под мглой спускающегося тумана и нудная музыка откуда-то из глубины старой квартиры с порванными обоями и поломанной мебелью, с затухлым запахом табака и перегара, с громкими разговорами ночами напролёт, открытой бутылкой пенного и перебоями по разбитому радио, которое улавливает всего одну волну. Дженни вдруг становится холодно. Она подбирает края пальто, кутается в него как можно сильнее и лениво взглядом следит за дорогой, которая вместе с пылью оседает на её обуви. Машины нет, по улицам Лиона только пешком, отбивая ноги по выступающей кладке и проклиная людей, которые строили этот несчастный город, во благо пьяниц и потерянных душ. Дженни верила – Лион город туристов, веселья и красок. Дженни ошибалась – во всём сразу. С рассказов Лисы всё должно было быть иначе, но сейчас у неё не находится ни одного слова, чтобы описать столь нагло втоптаные в землю ожидания. Возможно это без Лисы город стал серой, туманной массой, возможно без Лисы, которая обязательно рассказала бы о каждом здании, он вдруг зарос пылью, грязью и бесчестьем, возможно без лисиной улыбки, которая в силах осветить даже дождливую, сумрачную погоду, город вдруг стал бесцветным, бездушным и одиноким. Дженни не знает и разбираться в этом тоже не намерена. Ей просто одиноко, именно сейчас, когда в полумраке приходится брести вслед за толпой и искать глазами светлую макушку. Они её увести не могли, но Дженни из виду её потеряла ещё на вокзале. Хотела спросить, но оказалось не у кого. Поэтому и осталась совсем одна в окружении знакомых только по лицам людей. В отель они селились медленно. Прошло полночи, пока достучаться удалось хоть до кого-то. Девушка с потрёпанный видом, разлохмаченными волосами, и в форме, которую тщетно старалась застегнуть, вышла к ним в общий холл только спустя пятнадцать минут. В её глазах интерес, как в прочем и желание работать в этом месте, давно сменили себя рутиной бренного, единственного  источника для жизни. Дженни подобное в людях замечает почти с закрытыми глазами. Насмотрелись за долгие полгода скитаний и мучений. Когда с миром ты оказываешься один на один, всё вокруг начинает казаться другим: маска притворства спадает и люди вдруг кажутся самыми обычными, со своими проблемами, мыслями, без притворной невинности и мир, от этого, воспринимается совсем иначе. Возможно поэтому Дженни сводит брови, виновато кивает девушке и забирая со стойки ключи, возвращается в общий ряд без лишних слов. Мадам Дюпон строго и громко проговаривает каждое правило для проживания, напоминает, что номерки от комнат могут совпадать и тогда девочкам придётся делиться не только номером, но возможно и кроватью. Потом, не сбавляя темпов, предупреждает, что правила все обязаны соблюдать неоспоримо и желательно без вопросов. После тирады их провожают наверх, где Дженни, останавливаясь возле своей двери, обнаруживает, что в её последнюю комнату никто даже не смотрит. От этого лучше, она неторопливо открывает замок, проходит в комнату, из которой несёт сыростью и затхлостью, старой древесиной и прогаревшей когда-то очень давно керосиновой лампой. Аккуратно включает свет и хмурится от только от вида комнаты, в которой не осталась бы ночевать даже в мотелях Бруклина. Без соседей, однако всё так же ужасно. По ковру, который непонятной массой распластан по полу, страшно ступать даже в обуви, и Дженни понятия не имеет, как вообще должна ночевать в этом месте две ночи. Если её не съест самовнушение, то это сделают клопы или тараканы, которых, она уверена, здесь предостаточно. Выбор ограничивается только мансардом этажа и черепицей с проблеском зелёного из-за частых дождей. Вид из окна выходит на узенькую улочку, дворовый фонарь и окна противоположного здания, на балконе которого гроздями цветут вьюнки. А ещё по водостоку часто пробегают кошки, да и вообще они в этом месте очень громкие, Дженни сначала старалась игнорировать, не подавала виду будто это действительно ей мешает и отвлекала себя чем угодно, пока эти самые коты от наглости не постучали в окно. Дженнины представления о котах заметно себя утратили, да и не хотела она верить, будто осознанный кот решил просто от нечего делать постучать в её окно. Но стук не прекращался и это не на шутку её пугало. Вставать и смотреть, кто там, просто из-за принципов не хотелось. Дженни, вжимаясь в стенку и прижимая к себе собственное пальто,  смотрела на форточку с самым запуганным видом. Но после послышался голос. И он не был столь страшен, как ночной, неожиданный визит. Дженни была уверена – она его слышала прежде. Причем не просто слышала, а из тысячи узнала бы именно его. Она не помнила, как быстро поднялась с кровати, не помнила и того, как дрожащими руками открывала заржавевшие ставни и как, увидев Лису, замерла в неверии собственным глазам. – Я ведь не разбудила тебя? – она не была напугана, лицо её казалось исключительно самодовольным, да и улыбалась она победно, поджимая губы и ёжась от холода ночной тишины. – Нет... – невнятно проговорила Дженни, прежде чем заключить её в самые крепкие объятья. Она была ей бесконечно рада, просто видеть её спустя часы расставаний казалось лучшим ощущением на свете. Дженни не сомневалась она скучала по Лисе за это время больше чем по кому-либо ещё. Это была та самая разлука, которая наседала на неё разбитым состоянием, учащённым пульсом, одиночеством и душевной пустотой. Без Лисы Дженни почти невыносимо. Без Лисы Дженни погибает без поставленных симптомов. – Ты всё ещё хочешь прогуляться? – глаза её горели ярким пламенем, она не отстранялась - аккуратно обнимала в ответ, задерживала дыхание и очень старалась не выдавать больно-отбивающее сердце. Сбегать ещё не приходилось, да и Лиса далеко не такой человек. Но только для Дженни. Открыть окно и выбраться наружу, аккуратно ступая по разбитой черепице, на удачу найти её окно и только ради Дженни теперь мёрзнуть под натиском холодного ветра, не смея торопить с решением. – Где ты была..? – единственный вопрос, который Дженни волновал, когда она взбирались на подоконник. Единственный вопрос, который показался ей действительно важным. – Они запретили мне с тобой видеться, – Она улыбалась, у Дженни от неверия учащёно билось сердце. – Ты сбежала, чтобы найти меня? – словно в бреду, полу-шёпотом произносила она, крепко держась за протянутую руку. – Я обещала тебе показать город, – так беззаботно, словно сбегать от Дюпон самое обычное дело. – Если она узнает, что тебя нет в комнате, то она убьёт тебя, – Дженни в сомнениях тормозит перед железной лестницей с крыши и туманным взглядом следит за тем, как Лиса останавливается в паре шагов. Её волосы в сумраке развиваются ветром, она такая до боли красивая и Дженни проклинает себя за слабость. Просто за то, что готова идти за ней хоть на край света. Прямо сейчас сбежать с этого ужасного места и если Лиса попросит, то больше никогда сюда не возвращаться. Дженни не разбирает собственных мыслей, та часть её, которая всё ещё просит одуматься, сгорает до пепла, когда Лиса снова берёт за руку, когда она тянет к себе и прижимает так близко, что от вида её вполне можно задохнуться. – Ты мне веришь? – глупый вопрос, но Дженни в ответ кивает. Она не преступница, чтобы сбегать с виной за содеянное. Сожаление истлевает себя, перетирается в пыль. От него остаётся только воспоминание, намёки на здравость и подчинения, намёки на жизнь, которую договором заперли в клетке, на жизнь, которую без Лисы утопили бы в омуте бесконтрольной власти..