Детство в красном галстуке

— Мы едем-едем-едем в далёкие края-я… А дальше как? — Не помню, — раздражённо отрезал Куро, усердно накручивая педали, — не мог бы ты помолчать, чтобы не сбивать моей концентрации?       Малыш послушно замолкает, крепко обхватывая тощими ручонками фигуру более внушительную, такую же худую и немного сгорбленную. На плечи старшего брата — Кости Карточкина, возложена ответственная задача: доставить себя и брата на дачу, до которой несколько часов поездом и чуть больше времени — на велосипеде. Брать под контроль целый состав Куромаку пока не по силам, да и возрастом не вписался. Зато велосипед в его руках превращается в самое эффективное транспортное средство на просторах всего зелёного луга. — Будем проезжать поле с маками — обязательно остановись! — тоненький звонкий голосок Мирона вступает с ветром в неравную схватку. Тот дует им в лицо, захлёстывает воздушными волнами, с пронзительным свистом разбиваясь о переднее колесо. — Я бы хотел нарвать немного цветов для Данте. Их шапки такие же красные, как и его волосы. Как бабушкин пирог с клубникой, как поздний закат, и даже как твои щёки, когда тебя застают врасплох за написанием стихов! — Ты доносишь до окружающих недостоверную информацию, — Куро с усилием перекрикивает ветер, гуляющий где-то среди волос, тронутых сребристой сединой. Впрочем, в обществе такого братишки запросто поседеешь: в свои 8 лет на счету Зонтика числилось немало шалостей, за которые мальчишке следовало бы задать неплохую порку или поставить в угол, но всякий раз Куро был к нему справедлив и добродушен, мужественно вступаясь за младшего. — Почему недос- недостоверную?       Мирону Трефову нелегко даются новые слова. Недавно они с братом затеяли целую игру: каждый день Костя протягивает ему новенькую карточку с замысловатым словом: например, «пунктуация», «достоверность» или «синдром», а задача Зонтика — это слово выучить и как следует закрепить в своей речи, желательно трубя о нём направо и налево. Слово сегодняшнего дня — дилетант. — Потому что я не пишу стихов! — выдаёт Куро, и тут же велосипед подскакивает вместе с седоками, выехав на бугристую тропу. — Конечно, иногда ко мне обращаются за помощью руководители мероприятий, полагая, что со стихами я справляюсь так же сносно, как с числами. Есть вещи, в которых я преуспеваю гораздо лучше. В стихах же я некомпетентен. — Так ты дилетант? На мгновение пелена непроницаемости спадает, и на лице Куро воцаряется благосклонная улыбка. — Можно и так сказать.       Какое-то время братья едут молча, и малышу ничего не остаётся, как смотреть по сторонам, провожая залитые солнцем луга печальными васильковыми глазами. Маки и синие гвоздики — любимые цветы Зонтика. Настолько любимые, что зачастую остаются в его комнате до загнивания: пока лепестки не опадут, и не рассеется по комнате тухлый аромат застоявшейся воды. Костя Карточкин всегда был преданным сторонником чистоты и порядка и в отношении младшего брата не терпел исключений. Зачастую Зонтик даже не замечал, что цветы в его комнате стоят не первую неделю, а выглядят всё такими же свежими и душистыми, будто каждую ночь на место «состарившихся» гвоздик приходили новые. И так цветочные поколения раз за разом сменяли друг друга в его надтреснутой стеклянной вазе.

***

— Куро, а давай создадим свой штаб? — выпаливает Зонтя, приподнимаясь с заднего сидения и крепко придерживая брата за плечи обеими руками, чтобы не упасть. Велосипед в движении и Куро за рулём — сочетание, от которого захватывает дух, а в нутре пробуждается что-то восторженное и задористое. — Живо займи место пассажира! — прикрикивает на того Костя. В эту же минуту белокурый теряет управление. Руль уходит из-под рук, колёса выворачиваются под неведомым углом, и тут же велосипед из послушной транспортной единицы превращается в мятежного скакуна, охваченного желанием одолеть все препятствия, попутно избавившись от жокея и его спутника. — А-А-А-А-А-а-а-а! — Зонтик! — в голосе Куромаку отчётливо слышится тревога, сплетённая в нехитром дуэте с прорвавшимся отчаянием. Зонтик — неугомонный непоседа; негодный мальчишка, не в силах усидеть на месте от переполнявшего его воодушевления. Штаб… О каком штабе речь?.. Конечно, они непременно создадут свой штаб — десять, двадцать штабов! Костя готов был пообещать Мирону что угодно, лишь бы не случилось по его вине этой крохотной аварии.       — Чего голосишь? — из-за дома выбегает Данте, похожий на резвого бельчонка. В отличие от двоюродных братьев, ему суждено коротать на даче всё лето, начиная с последних деньков весны и заканчивая жарким августом под арбузными корками. Его отчим работает на обувной фабрике, матушка — обучает школьный хор. А Данте не способен помочь ни тому, ни другому: пению не обучен, а к отделке обуви в жизни руку не приложит. Вот и не остаётся ему ничего иного, как оккупировать бабушкин чердак — единственное место, куда Вару (Васька Пиков) по доброй воле своего любопытного носа не покажет. Слишком нелепой была байка о приведениях, в которую кудряш так безоговорочно поверил. — Доехали без происшествий? — спрашивает Данте, хлопоча вокруг велосипеда с проколотой шиной; прямо под ним распластался на траве перепуганный Зонтик. — А ты чего стоишь, Костяшка? Младшему помочь не собираешься?.. Говорил я тебе: тише едешь — дальше будешь. — Ты… Ты прав. Я, должно быть, превысил скорость… С показателями не рассчитал, — беспорядочно шепчет Куро, наблюдая, как по разбитой коленке братца стекает алый ручеёк, пачкая штанину. Зонтя не плачет — слишком взрослый для того, чтобы реветь из-за ссадин. И, очевидно, достаточно юный, чтобы хныкать из-за истории о подстреленном зайце из детской считалочки.

«Раз-два-три-четыре-пять вышел Зонтик погулять, С рогаткой Вару выбегает — прямо в Зонтика стреляет, Пиф-паф, ой-ой-ой — снова плачет Зонтя мой».

— Сам заварил кашу — сам её и расхлёбывай, — наконец, Данте удаётся поднять велосипед, высвобождая Зонтика из осады. Малыш испуганно таращится на коленку и робко переводит взгляд на Куро, покусывая дрожащие губы. — Прости меня, Мирон, — цедит белокурый, а перед глазами маячит всё та же картина: слипшаяся алая жидкость обрамляет свежую рану, и алый цветочек мака, вплетённый в его дымчатые волосы, удивительно напоминает кровь. Он не замечал раньше этого цветка: видимо Зонтик вплёл его по дороге, а Куро казалось, что младший просто перебирает его волосы, вьющиеся у самых краёв и, как всегда, бережно прибранные за ухо. — Да ничего. Я в п-порядке… а ты дилетант, — всхлипывает младший, выдавливая из себя вымученную улыбку. Это заметно сразу, ведь искренняя улыбка Зонтика совсем не такая: при виде её тут же теплеет на душе, будто её коснулось мягкое странствующее облачко. А натянутая улыбка только ранит, внушая Куро чувство обострённой вины. Поскольку Зонтик его ни в чём не обвиняет, эта вина принимает форму колючки-репейника: больно уколоть не сможет, но прицепится так, что будь здоров. «Тоже мне… Пионер ещё называется».

***

      Вскоре вся троица, обрадованная долгожданной встречей, заключает друг друга в тесные объятия. Данте в этом плане превосходит всех остальных: его объятия самые надёжные, самые крепкие и удивительно родные. От домашнего комбинезона, — вычурно красного с оттопыренными карманами — исходит аромат древесной стружки и скошенной травы, а Куромаку эти запахи роднее, чем любые приветствия. — Гаврюша не приедет, а Фильку и Ромку Червовых родители взяли в Одессу, — Данте передаёт последние новости, искренне наслаждаясь минутами свободного общения, — им Профсоюз путёвки выделил. А нам только в лагерь одна досталась, и то уступил её Габриэлю. На чужой медок — не разевай роток, этим всё сказано.       Куро осторожно берёт младшего за руку, отводя того в дом. За спиной — поклажа с чистыми вещами, а дел предстоит действительно много. В доме никого: с раннего утра бабушка отправилась на рынок, а дед засел в мастерской. В глубине души Зонтик возблагодарил судьбу за то, что дедушке свойственно такое увлечение — вечно что-нибудь выстругивает, мурлыча под нос военную песню. Без лишних вопросов, Данила Бубнов приносит сундучок с медикаментами и связку подорожника, а в руки мальчика кладёт горстку свежей земляники. — Позаботься о нём, — на выходе роняет Данте и как бы невзначай, с усмешкой добавляет: — Запомни, Костя: будешь много знать — скоро состаришься.

***

      Начинается новая пора — пора лета, расписанного яркими красками. Куромаку знает: серой дымкой подёрнуто грозовое небо — тихое, угрюмое, протяжно-печальное. Данте любит оттенки сочных ягод: вишнёвый, смородиновый, малиновый; цвет сочной клубники, сорванной прямо с грядки. Вару обожает зелёный — цвет сочной зелени, лоснящейся на солнце мягким изумрудом. Фильке по душе жёлтый — цвет ясного солнца, одаривающего его личико тёплыми поцелуями; а Ромка предпочитает розовый — оттенок рассеянного по небу заката или раздавленной в миске с молоком ягоды. Гаврюше нравится оранжевый — хрустящая корочка белого хлеба, подрумяненного в печи. Пику приглянулся пурпурный — цвет спелой сливы или синяка, выступившего на бледной коже вычурной сиренью. А Зонтик… Ему нравятся все оттенки, за исключением чёрного. Особое предпочтение он отдаёт голубому и лазурному — цветам безоблачного неба, сочной черники и морской волны, которую он хоть никогда и не видел, а уже ей безгранично очарован.       Восемь братьев — четыре семейства. «Седьмая вода на киселе», как бы сказал Данте. Пункт назначения — бабушкина дача, затерянная среди торжества зелени, ягодных кустов, огородов с обобранными грядками, садов с обглоданными яблонями и снующими туда-сюда мальчишками. Скучно точно не будет.       Куромаку не знал, зачем он сюда пожаловал. Всё это казалось ему прямо противоположным той среде, в которой он воспитывался и вырос. Ему было страшно: за себя, за Мирона, за сценарий, по которому развернётся лето на полную катушку. Что-то ему подсказывало, что здесь они не задержатся надолго… А может быть, наоборот, и вовсе отсюда не уедут. Впрочем, что об этом говорить? К чему душа лежит, к тому и руки приложатся.       Так и начнётся наша история.