Детство в красном галстуке

— Разбирай, честной народ: кто успеет — тот возьмёт!       На середину поляны выходит Костя, сжимая в руках огромный ящик с лимонадом. «Огромный» — в глазах целой оравы деревенских ребятишек и ощутимо тяжёлый для него самого. Следом за ним семенит Зонтя, держа на вытянутых ладошках плоские, как два блина, тарелки — на каждой из них красуется свежеиспечённый яблочный пирог с кусочками засахаренных яблок по бокам и облачками сливочного крема на подрумяненной верхушке. От одного вида угощения ребята подтирают слюнки. — Чур я первый! — выкрикивает Вару, расхрабрившийся в отсутствии своего грозного брата. — Я здесь самый старший. Малышня, разой-й-йдись!.. — А чего это Василёк раскомандовался? — захныкал Филька — златокудрый мальчуган из семейки Червовых. — Младшим, между прочим, надо уступать… — Где это ты такое слышал? — нагло передразнил того Пиков. — Эта привилегия отведена старшим. Мелочи слова не давали. — Ах вот как! — Филя насупился, сжав кулачки, и готов был уже наподдать Вару со всей силы, но Костя, как нельзя вовремя, лаконично предупредил спор двух раззадоренных ребят: — Товарищи, это всё общее, — заметил Карточкин, в своей излюбленной манере придерживая на переносице очки, — каждому достанется ровно столько, сколько положено всем остальным. Ребятам ничего не оставалось, кроме как безмолвно согласиться.       На праздник нового урожая здесь собралась вся деревня. Местом проведения праздника решено было обозначить задний двор семейства Пиковых. Пожилая тётушка Авдотья Ивановна — иссохшая, но ещё живенькая старушка, то и дело сновала между рядками гостей, хлопоча о приготовлениях с оживлённым щебетанием: — Васютка, поди-ка сюда, — обращалась она к Вару, и зеленовласый тут же испарялся: чего-чего, а выносить общества этой славной добродетельницы было выше его сил. Ваське Пикову проще было прыгнуть голышом в крапиву, чем позволить этой женщине трепать его «прехорошенькие» щёчки или ерошить его «славные» изумрудные кудряшки. — Костя, мальчик мой, помоги старушке, будь умницей, — окликала она Куро, и тот послушно направлялся к ней, сопровождаемый оживлённым шёпотом ребят и едкими смешками Вару, корчившего за его спиной уморительные рожицы.       Словом, тетушка Авдотья слыла всеобщей любимицей не только среди взрослых. Ромка с Филей свою бабушку просто обожали, искренне недоумевая, отчего другие ребята избегают её чистосердечной ласки и широких улыбок.

***

— Не мог бы ты оказать старушке услугу? — Авдотья Ивановна задавала вопросы в таком тоне, что невозможно было ответить как-то иначе: оставалось только согласиться.       Её мальчишки: Филька и Ромка Червовы — парочка неугомонных созданий, и на всём зелёном лугу не найдётся один такой человек, который не был бы в восторге от безвинных выходок этих проказников. Ромка был самым ласковым и примерный мальчиком во всей округе: как и полагается таким мальчикам, он отпускал пожилым леди учтивые приветствия, зачитывал на публику прекрасные стихи и с удивительной беспечностью предавался мечтаниям, облокотившись о густой стог сена в свете последнего закатного луча. — Чем именно я должен помочь? — заботливо осведомился Куромаку, наклонившись к старушке, чтобы та точно его услышала. — У нас скоро выступление, боюсь я не в силах что-либо предпринять. — Да Филька мой, проказник, волнуется чересчур… Ты ж, мило́й, знаешь, он у меня как домовёнок: то снуёт туда-сюда, пока не угомонится, а то ведь притихнет, осунется и смотрит на всех так испуганно, как зайчишка.       Костя нисколько не сомневался в том, что сравнение с «зайчишкой» Феликсу бы точно не понравилось. — Так… Чем я могу помочь? — тот развёл руками, искренне недоумевая, почему по мнению старушки именно он способен разрешить эту проблему. — А ты его на сцену выведи! — заулыбалась Авдотья Ивановна. — И рядом с ним постой маленько, а как голосок окрепнет, да зазвучит, разольётся по всем лугам и огородам, так и уходи оттуда, — в ответ на озадаченный взгляд Кости, старушка лишь приложила палец к губам и напоследок прошептала: — Только тихо, чтобы никто тебя не увидел. На полянке раздались продолжительные аплодисменты. Карточкин невольно сглотнул подступившую к горлу горечь, сомкнул вспотевшие ладони и неуверенно направился к Фильке, поедавшему соседскую чернику. Было кое-что, о чём славная старушка Авдотья никак не догадывалась: А ведь он тоже боится сцены.

***

      Рослый, но весь как будто сжавшийся от волнения, Филька поднялся на миниатюрную сцену, вымощенную деревянными досками, посередине которой разместился маленький стульчик с ящиком-подставкой, чтобы мальчонке было удобнее удерживать гитару. Костя нервничал не меньше; первые мгновения, проведённые на сцене, показались ему мукой: столько глаз, светящихся детским восторгом, старческой гордостью или насмешливым равнодушием, взирали с поляны то на него, то на перепуганного Фильку. — Я не справлюсь… Я боюсь! — пролепетал мальчик, присаживаясь на стул и занося одну ногу на другую. В руках поблёскивала первобытная гитара, согретая солнцем, и местами перепачканная травой и пылью. — Конечно же справишься, — шепнул Костя, второпях стягивая с себя перекрученный пионерский галстук, резвящийся на ветру алым парусом, — пионеры от своего не отступятся, и ты назад не сдавай. Хоть ты ещё и не пионер, но мы позволим себе маленькую хитрость. Не говоря более ни слова, Карточкин тут же накинул свой галстук поверх опущенных плеч, ничуть не сомневаясь в том, что не напрасно он расстаётся со своим сокровищем.       Зазвучали первые отголоски едва родившейся музыки. Куромаку не понаслышке знакомы эти звуки: к счастью, канули в лету «позорные» времена, когда он в принудительном порядке выходил на сцену, краснея и потея в идеально отглаженном костюме, после чего зачитывал на публику стишки, написанные Вару в честь Дня труда. Голосок у Кости был, что называется, ораторским: мягкий, живой и выразительный. По деревне ходили слухи, что песенку для выступления Фильки тоже Васька написал. В ответ на такое заявление, Пиков лишь таинственно молчал, улыбаясь одними глазами, мол «Сами всё увидите».

***

      Секунда-две на размышления — и вот уже Феликс что есть мочи тарабанит по струнам, не жалея сил, и запальчиво выдаёт первые строки:

— Над нами солнце светит — не жизнь, а благодать!

…Начал Филька: ещё неокрепшим голосом, перебивая учащённое дыхание.

— Тем, кто за нас в ответе, давно пора понять… Тем, кто за нас в ответе давно пора понять: м-мы — маленькие дети, нам хочется гулять!

Взирая на раскинувшуюся перед ним полянку, Куромаку издали приметил, как «засветилась» Авдотья Ивановна, внимая песенке внука. Феликс запевал всё громче, отчеканивая каждый куплет как можно выразительнее:

— А нам говорят, что катет… Кор-роче гипотенузы! А я говорю вам: «Хватит!.. Устал я от этой обузы!»

Филька с ехидством улыбнулся, покачав головой, и с наигранным отчаяньем выдал:

— Пара-парапа-папа-рам… Кор-роче гипотенузы! Пара-парапа-папа-рам… Устал я, от этой обузы!

      Куромаку начал потихоньку удаляться со сцены, но тут же зазвучал следующий куплет, и тот застыл на месте, безудержно краснея от неловкости и досады за неудавшийся побег. Публика молча взирала на второго участника дуэта: видимо, все пришедшие поглазеть на поющего Фильку, единогласно пришли к неоспоримому выводу, что Костя тоже будет для них петь. Только вот Костя не запевал, предоставив Феликсу спасать их обоих. «Что я должен делать? Все чего-то ждут от меня?» — Костя с немой мольбой направил взгляд в толпу, пытаясь прочесть по родным лицам, с какой целью он выставлен сюда, на эту сцену. Лица тоже почему-то «молчали», и только Филька продолжал воодушевлённо петь, наяривая на гитаре:

— Ах, встать бы на р-рассвете — убрать бы в стол тетрадь! Тем, кто за нас в ответе, давно пора понять… Тем, кто за нас в ответе, давно пора понять: мы — маленькие дети, нам хочется гулять!

      Неожиданно для самого себя Костя задумался: а что, собственно, такого, в том, что катет короче гипотенузы?.. Смысл этой песенки был ему так же непонятен, как очевидно, непонятны её сочинителю простейшие законы математики. Невольно Карточкин подумывал о том, как бы переписать эту песенку так, чтобы исполнять её было не стыдно. А то ведь совсем обидно получается: ребёнок гулять хочет, а о том, что там в прямоугольном треугольнике происходит, он, очевидно, знать не знает и ведать не ведает.

— А нам говорят: «Афи-ины… Войной пошли на Спа-арту»… А я говорю: «Поки́нуть… Хочу, поскорее, пар-р-рту!»

Филька зажмурил один глаз, улыбаясь во весь рот и вновь выпаливая с ехидством:

— Пара-парапа-папа-рам… Войною пошли на Спарту!.. Пара-парапа-папа-рам… Покинуть скорее бы… пар-рту!

      Для Кости эти строки прозвучали совсем уж чуждо, но Филька так вдохновлённо пел, вжившись в роль беззаботного школяра, что пребывание на сцене перестало тяготить его, а вот Куро, наоборот, засмущался. Публика с не меньшим успехом вжилась в роль «публики»: даже самые отстранённые и прихотливые зрители, вроде Петра и Васьки Пиковых, и те чувствовали гордость за этого веснушчатого паренька, который с таким упоением и выдержанным отчаянием выдаёт всё недовольство легкомысленного пятиклассника.

— Слова упр-рямо эти я буду повторять! Тем, кто за нас в ответе — давно пора понять… Тем, кто за нас в ответе, давно пора понять: мы — маленькие дети, нам хочется гулять!

      Костя подумал о том, что ежели Филька и вправду бы «повторял» эти слова, да ещё и «упрямо», то бабушка Авдотья Ивановна с ним бы церемониться не стала и тут же расплакалась. Всё-таки, для просвещения молодёжи такие песни никуда не годятся.

— А нам… Говорят, что Волга… впадает в Каспийское море! А я говорю, что долго… Не выдержу-у этого-о го-оря…!

Песенка подходила к концу: в обратном случае, Куро этого «горя» тоже бы не выдержал.

— Чтоб стать, говорят, человеком… Шагать надо в ногу с веком! А мы не хотим шагать…

      Дыхание перебилось, и Филька ошарашенно замолчал. Публика затаила дыхание вместе с Костей. Примостившись у краешка сцены, Авдотья Ивановна подозвала к себе беднягу, доверительно шепнув тому на ухо одно незамысловатое словечко. Карточкин всё понял без лишних слов. Шагнув, выставил вперёд левую ладонь, приложил правую руку к груди, зажмурившись, и подхватил:

— Нам хочется… Гулять!