Shots

В настоящее время Гарри преуспевает в мире леденцов без сахара и забавных пластырей с рисунками, получая дар уменьшать страхи перед уколами и отправлять детей из кабинета с улыбками на лицах, и так было с тех пор, как он сам был ребенком. Будучи старшим из пяти детей, его опыт не был точно подтвержден, но количество раз, когда ему приходилось обрабатывать поцарапанные колени или диагностировать обычную простуду, прежде чем решить, что он хочет стать врачом, было астрономическим. Доброта и забота были вплетены в его характер, что было его кредо с детства. Каждый ребенок, входящий в его кабинет, получал долю его обаяния и никогда не хотел уходить. Педиатрия — это то, чему он принадлежит или, по крайней мере, так ему говорят люди. Но на самом деле самое важное место, которому он принадлежит, — это ты. С того дня, как Гарри тебя встретил, не прошло ни секунды, чтобы весь его мир не вращался вокруг тебя. Он был поражен с самого начала, без ума от того, как подпрыгивали твои волосы, когда ты шла, или от того, как ты постоянно поправляла очки в тонкой оправе на переносице. Твой смех был первым, что привлекло его внимание, приглушенный звук в библиотеке, но он услышал тебя и быстро обернулся, увидев обладательницу очаровательного смеха. Потом он увидел тебя, сидящую с некоторыми из твоих друзей с курса по коммуникации. Но встретил он тебя чуть позже. К черту всё, он чуть не наделал в штаны. Он подслушал, как один из твоих друзей назвал тебя Селией, и какое-то время это имя эхом отдавалось в его голове, хотя он в этом не признавался. Он был слишком погружён в учебу, уткнувшись носом в учебники и повышая оценки, чтобы стать настоящим кормильцем, первым успешным человеком после распавшегося брака и дерьмовой родословной. Но в конце каждого вечера, когда учебники были убраны и домашнее задание выполнено, он думал о тебе. Он задумывался, какая у тебя специальность, есть ли у тебя парень, почему он никогда раньше не видел тебя в кампусе, увидит ли он тебя когда-нибудь снова. Однажды он пришел в такое шокирующее отчаяние, что спросил некоторых своих однокурсников, знают ли они о Селии, рассказывая о твоей потрясающей внешности и твоем нежном смехе, хотя всё это было правдой. Это поставило его в тупик, просто потому, что он был абсолютно одержим и даже не знал тебя. Так было до тех пор, пока он, наконец, снова не увидел тебя, идущую по кампусу одну без очков, и, в отличие от первого раза, он не мог позволить себе снова пройти мимо. Так что он выглядел как сумасшедший, практически бегущий через двор кампуса с развязанным ботинком и рюкзаком, свалившимся с плеч, но ему было всё равно. Ему просто нужно было с тобой поговорить. — П-привет, — ты мгновенно была ошарашена. Он затаил дыхание, стоя прямо перед тобой и щеголяя устрашающе широкой улыбкой, от которой на его щеках появились ямочки, но, несмотря на твое внезапное безмолвие, ты втайне считала его довольно милым. — Извини, я Гарри. Я... я видел тебя в библиотеке некоторое время назад, и я просто считаю тебя невероятно красивой. Непосредственная и бесстыдная честность — это то, что легко дается Гарри, это одна из причин, по которой он так легко общается с детьми, но даже такая взрослая женщина, как ты, тоже может это оценить. Похоже, что твоя собственная открытость привлекает горячих парней, но с привлекательностью приходят и придурки, и почти каждый парень, который тебе нравился, доставил тебе кучу неприятностей. Обман, ложь, измены — они практиковали это всё, поэтому милость Гарри, сочащаяся из его улыбки, является изменением темпа, чем-то новым, от чего ты не можешь отказаться. Неважно, насколько ты была шокирована его первым появлением. — Я Сесилия, — тебя ждёт приветственная, протянутая рука Гарри, и когда ты пожимаешь её, он, кажется, расслабляется от твоего прикосновения. Во второй раз твоё имя отпечатывается в его сознании, и теперь он понимает, что ты не Селия, а Сесилия. — Сесилия, — вторит он, благовещение звучит по-другому с его добавленным акцентом, который почти очаровывает тебя прямо на месте, но ты сдерживаешь своё восхищение, краснея и медленно расплываясь в улыбке. — Ты сейчас занята? Есть одно кафе, в которое я всегда люблю ходить, чтобы позаниматься, но нам не обязательно заниматься, я просто подумал, что это хорошее место и... — Нет, — говоришь ты ему, — я не занята. После того дня в кафе Гарри потребовалось две недели, чтобы попросить тебя стать его девушкой, три года, чтобы ты официально стала его женой, и теперь прошло два года абсолютного блаженства. Он всё ещё думает о тебе каждый день, утром и вечером, но не позволяет мыслей о тебе, когда работает. Каждый раз, когда мама и ребенок заходят в его кабинет, он не может не задаться вопросом, когда ты и ваш ребенок придете к нему на работу. Черт возьми, он втайне мечтал о ребенке через два года после ваших отношений, но он знает, что настолько сильно любит тебя, что мог бы убить, чтобы мини версия тебя бегала по дому. Быстро познакомившись с твоим взглядом на жизнь, он понял, что, как и для него самого, образование было для тебя важно. Ты специализировалась на психологии, надеясь однажды стать психотерапевтом, как твой отец, просто потому, что он всегда был твоим героем в детстве. Добрая и понимающая, ты всегда стремилась найти в каком-то смысле такого мужчину, как он, и Гарри идеально подходил на эту роль — вот почему ты так охотно двигалась в его ненасытном темпе при первой встрече с ним. Как правило, ты ни в чём не торопишься, прощупываешь всё с вечной неуверенностью, а Гарри, казалось, избавился от этого тонкого страха, просто оставаясь самим собой. Ты влюбилась в него задолго до того, как сказала ему, что с ним всё кажется таким легким, но иметь детей — это совершенно иная история. Ты хорошо знаешь позицию Гарри в отношении рождения детей, потому что какое-то время это всё, о чём он мог говорить. Он хочет малыша Сиси, вот что он сказал бы тебе, и его готовность была привлекательной, и она заставила тебя полюбить его ещё больше (что, как ты думала, было даже невозможно), но даже спустя два года, полных уверенности и поддержки, ты всё ещё не могла избавиться от страха. Был ли это сам акт рождения ребенка или боязнь стать плохой матерью, ты не была уверена, но ты знала, что дети будут частью твоего будущего, ты просто не знала, когда. По крайней мере, до тех пор, пока ты не передумал. Это была обычная среда, настолько солнечная, насколько это возможно при легком ветре, и ты решила навестить Гарри во время обеденного перерыва, убедившись, что он совпадает с его, потому что это был не первый раз, когда ты к нему приходила. Его офис был недалеко от твоего, это было сделано специально, потому что, несмотря на то, что вы жили вместе, ни один из вас не мог вынести долгой разлуки. Люди называли тебя прилипалой, они называли его одержимым, но никому из вас никогда не было дела. Но ты ждала, когда он закончит с пациентом, сделает быстрый укол от свинки, и как только дверь распахнулась, твоё сердце растаяло. Пациенткой была маленькая девочка, не старше пяти лет, с волосами того же оттенка, что и у тебя, и ты не знала, что это было. Ты воочию видела Гарри за работой, ты знаешь, как он прекрасен с детьми, но это было по-другому. Он согнулся, обнимая маленькую девочку и напоминая ей принимать витамины, и она хихикнула над его акцентом и покраснела. Ты не могла отвести взгляда, сидя на одном из стульев, пока ждала его, и как только его глаза встретились с твоими, он попрощался с маленькой девочкой и ее матерью, быстро подошел к тебе с распростертыми объятиями и поцеловал в губы. Ты думала, что это был момент слабости, эмоциональный момент, вызванный гормонами, но ты не могла перестать думать об этом — до сих пор не можешь. Тебе даже начали сниться сны, в которых у тебя и Гарри был ребёнок, ты видела, как он играет с ними на заднем дворе или читает им перед сном, и каждый раз, когда ты просыпалась, возникало тонкое чувство разочарования. Ты даже рассказала об этом некоторым подругам, одна из которых уже носит ребенка, и после дальнейшего обсуждения ты поняла, что готова. Более чем готова, ты полна желания, и сегодня ты наконец-то расскажешь об этом Гарри. Как только ты вернулась домой, ты приготовила вкусный ужин, его любимую курицу с пармезаном в сочетании с выдержанным красным вином, надеясь, что алкоголь для тебя скоро будет под запретом. Ты пишешь ему сообщение, чтобы он знал, когда вернуться домой. Иногда ему нравится прогуливаться после работы, он слишком увлекается светскими разговорами, которые ему даже не нужно поддерживать. Но в этом и есть весь он — или, по крайней мере, так ты говоришь всякий раз, когда он совершает какую-то глупость. Так что теперь ты в ожидании, хотя, как только ты слышишь звук открывающегося гаража и гудение автомобильного двигателя, ты знаешь, что он дома. Это рутина, но не та, от которой ты устаёшь, поэтому, как только ты слышишь, что он дома, ты вскакиваешь с дивана и оставляешь бокал вина, зная, что тебе понадобится немного смелости, чтобы поделиться блестящими новостями — новостями, которые могут вызвать слёзы на его глазах. Твои ноги в носках шаркают по деревянному полу, и как только ты сворачиваешь за угол к двери гаража, она распахивается, и ты видишь его ухмылку. Его обычная рабочая одежда состоит из забавных цветных рубашек и черных брюк, он утверждает, что отклонение от типичных синих и белых оттенков помогает детям чувствовать себя более расслабленно, хотя сегодня ты не можешь с этим спорить, потому что любишь его в розовом. Гарри более чем уверен, что ничто не может быть более приятным, чем видеть твоё лицо в конце долгого рабочего дня, будь ты счастливая, грустная, усталая, беззаботная, подавленная — для него это не имело значения, потому что просто видеть тебя, ожидающую его, заставляло дом быть домом. Он с легкостью заключает твоё тело в свои объятия, зарабатывая знакомое хихиканье, звенящее в его ушах, когда он поднимает тебя над полом. Находясь в его крепких объятиях, ты прижимаешься к его губам не один раз, а дважды, и вскоре после этого он тебя отпускает. — Удачный день? — Сегодня же пятница, — объявляет он, когда дверь за ним закрывается, и когда ты возвращаешься на кухню, он только блокирует тебя между гранитной столешницей и своим соблазнительным телом. — Ты знаешь, что это значит, любимая? — И что это значит? — Это значит, что моё искреннее, безраздельное внимание принадлежит только тебе в течение следующих двух дней, — его лицо сияет в нескольких дюймах от твоего. Затем он наклоняется и целует тебя, как будто для него это такой же рефлекс, как и моргание. Ты почти чувствуешь себя более комфортно, когда его губы касаются твоих, чем когда его вообще нет рядом. Его тело излучает тепло, к которому ты только привыкла за эти годы, и даже сейчас, проведя с ним годы и годы, ты всё ещё цепляешься за него как за соломинку. — Начала без меня? — игриво хмурится он, пробуя богатый вкус красного вина с твоего языка, и ты хихикаешь, толкая его в грудь, хотя он не двигается ни на дюйм. — Я устала тебя ждать! — Да, да. Дай мне наверстать упущенное? Аромат потрясающий. Я так сильно люблю тебя, Селия, спасибо, — хвалит он, целуя тебя в лоб, прежде чем отойти, чтобы налить себе бокал вина. Ты поворачиваешься и наблюдаешь, как он сжимает бутылку вина в руке, наливая его в бокал, и ты уверена, что могла бы наблюдать, как он просто существует, пока у тебя не высохнут глаза. — Расскажи, как прошёл твой день. Предложение из пяти слов — это то, что ты слышишь практически каждый день, когда он приходит домой, или, если у него ночная смена, он позвонит и повторит те же пять слов. Когда он впервые начал задавать тебе этот вопрос, ты подумала, что это звучит обыденно и скучно. Ты не понимала, почему он всегда хотел это знать, даже если ты выполняла самые бессмысленные задания. Но однажды ты спросила его, почему он хочет всегда знать. В тот момент вы жили вместе, в вашей самой первой общей квартире недалеко от кампуса, всего за год до выпуска, и его ответ был до боли прост. — Почему нет? — он пожал плечами: — Я ненавижу быть вдали от тебя, хочу знать обо всем, что я пропустил, — его ответ заставил тебя покраснеть, покраснеть с застенчивой улыбкой, и ты больше никогда не задавалась вопросом, нужно ли ему знать о твоем дне. — Нескончаемый день, — начинаешь ты и наблюдаешь, как он делает щедрый глоток вина: — Три пациента утром, а затем три днем... — И ты даже не позвонила? — Вы занятой человек, доктор Стайлс, я не хотела обременять вас своей скукой, — он только бросает на тебя взгляд, которого было достаточно, чтобы точно сказать, о чём он думает, но ты продолжаешь, прежде чем он успевает сказать хоть слово: — И мне всё равно нужно было заполнить бумажки. Ничего особенного, — на самом деле ты серфила по Интернету в поисках имен для малыша и советов по беременности, но пока не можешь в этом признаться. — Ну, ты же знаешь, я всегда жду твоего звонка, любимая, — говорит он, заставляя твои внутренности трепетать, как будто рой оживленных бабочек поселился в твоем животе, но ты только улыбаешься и краснеешь, как делала с тех пор, как впервые встретила его. — Даже если ты думаешь, что обременяешь меня своей скукой, — он передразнивает взмахом руки, и ты хихикаешь, качая головой в ответ на него и его выходки. — Может быть, приступим? Уверена, ты умираешь с голоду, — замечаешь ты это просто потому, что знаешь, что Гарри редко делает перерывы во время работы, и каждый вечер, когда он приходит домой, он роется в кладовке, как будто голодал несколько дней подряд. Даже после ужина, а он обычно съедает две или три порции в попытке насытиться. Ухмыляясь, он нетерпеливо кивает головой в ответ, и ты достаёшь ужин из теплой духовки, хотя, когда ты проходишь мимо него, он жадно хватает тебя за задницу. Облегающие штаны для йоги и одна из его футболок, которую ты назвала своей, — твой идеальный наряд для дома, Гарри знает, что если ты не надеваешь что-то подобное, то что-то не так, но сегодня всё в порядке. Он целует тебя в висок, когда ты проходишь мимо него, осторожно держа горячее блюдо в рукавицах, и когда ты собираешься поставить его на обеденный стол, ты чувствуешь, что начинаешь беспокоиться. К Гарри можно обратиться с чем-угодно, и ты это знаешь — ты могла бы убить кого-нибудь, и он всё равно был бы таким же понимающим, как и всегда, с безумными манерами, которые с легкостью тебя успокаивали. Но ты любишь его, тебе небезразлично, что он думает, и даже что-то столь доброжелательное, как это, заставляет твои нервы гудеть. Ты можешь только представить его реакцию на эту новость, ты уверена, что это единственное, что может вызвать слезы у него на глазах, и ты почти боишься его реакции, особенно из-за масштаба своего решения. Но на самом деле, ты не можешь ждать ни секунды дольше, чтобы превратить вашу семью из двух человек в семью из трех, или четырех, или пяти... — Всё в порядке, милая? — спрашивает он, когда замечает твоё молчаливое поведение, потому что, хотя ты от природы тихий человек, ты склонна вырываться из своей скорлупы в его присутствии. Прямо сейчас ты ведешь себя так же, как при первой встрече, держа свои мысли при себе с глубокими вдохами, и он, черт возьми, это замечает — он замечает всё в тебе. Ты отворачиваешься от стола, прежде чем ответить, но он не рядом с кухонным островом, как ты ожидала, а прямо за тобой, смотрит вниз с проблеском беспокойства в глазах. — Да, да. Захвати приборы, хорошо? — спрашиваешь ты, надеясь отвлечь его внимание от себя, пока не наберешься смелости поделиться новостями. Но ты знаешь Гарри, ты знаешь, что он упрямый как осел, когда дело доходит до твоего благополучия. — Ты ведь не чувствуешь себя плохо, правда? Последнее, что нам нужно, это чтобы ты заболела, — он быстро кладет руку тебе на лоб, что он делает каждый раз, когда ты ведешь себя немного не так, и когда он проверяет твои зрачки, ты мягко смеешься и качаешь головой в его сторону. — Я в норме, доктор Стайлс. Достань эти чертовы приборы, ладно? — говоришь ты ему более строго, и он ухмыляется, целует тебя в губы, прежде чем уйти и принести столовое серебро. Пока ты продолжаешь накрывать на стол, он возвращается с вилками и ножами и тоже кладет их на стол. — Расскажи мне о своем дне, — вторишь ты, зная, что его день был намного интереснее, и он никогда не стесняется подробностей, тем более что глупые истории о ещё более глупых детишках заставляют тебя смеяться. Он садится напротив тебя и начинает рассказывать свои истории, которые ты полюбила после долгого дня, потому что, хотя твоя работа по выслушиванию пациентов отнимает у тебя много сил, нет никого другого, кого ты предпочла бы слушать, чем Гарри. Его манеры и голос одинаково привлекают тебя во всех отношениях, и даже когда в твоём сознании царит хаос, ты сосредотачиваешь своё внимание на нем, когда он говорит. Сегодня он видел одного из постоянных пациентов, вернувшегося с серьезным заболеванием желудка, и его чуть не вырвало, но благодаря своим кошачьим рефлексам, как он говорит, он увернулся от поступающей рвоты. Его история заставляет тебя съежиться, но ты хихикаешь над его шутками, когда вы оба накладываете ужин на тарелки. — Чем завтра займёмся? Будет солнечно, но ни больше двадцати градусов — чертовски идеально, да? — улыбается он, всегда так увлеченный погодой и тем, как идеально было там, где вы двое решили поселиться, и ты киваешь, потягивая вино, зная, что тебе нужно сделать признание. — Одна мамочка рассказала мне о новом ресторане в центре города, думаю, он тебе понравится, мы должны сходить туда. — Отличная идея, — комментируешь ты. Гарри всегда всё планирует, как будто он всё ещё не знает, как произвести на тебя впечатление. Он был таким с самого первого дня, ты знаешь, что это одна из главных причин, по которой ты всё ещё влюблена в него по уши, особенно сейчас, так влюблена в него, что хочешь детей — нет, тебе нужны дети. В частности, его дети. — Мы можем кое о чём поговорить? — выдавливаешь ты, зная, что прошла большая часть ужина, но ты больше не можешь ждать. — Конечно, всегда, — кивает он, не отрывая глаз от своей тарелки, разрезая курицу, и он явно не улавливает твоей серьезности. Поэтому ты делаешь паузу, не зная, с чего начать, и твоя нерешительность заставляет его встретиться с тобой взглядом, полного внутренней борьбы. — Ты можешь рассказать мне что угодно, Селия. Я люблю тебя, в чём дело? Ты опять поцарапала мою машину или что-то в этом роде? — Нет, это никак не связано с твоей машиной, — ты не можешь удержаться от нервного смеха и, теребя подол футболки, начинаешь бессвязно болтать. — Ну, в течение последнего месяца или около того я думала о нас, о нашем будущем и прочем. Я... я знаю, что всегда с сомнением относилась к рождению детей — ты всегда был таким добрым и понимающим, и я очень ценю это — но мне снились сны, Гарри. Как будто у нас есть дети, и они играют на заднем дворе, и я думаю, подсознание даёт мне какое-то послание. Я не знаю, я не обращала особого внимания в колледже, когда мы говорили о снах, но думаю... — Сесилия, — использование твоего полного имени вырывает тебя из твоих блужданий, ты не уверена, звал ли он тебя до этого. С бьющимся сердцем и дикими глазами ты смотришь на него и видишь, как улыбка медленно растягивается на его губах. — Ты... ты хочешь ребенка? — Я хочу твоего ребенка. Наступает пугающая тишина. Ты заедаешься вопросом, было ли в твоих словах слишком много напора или одержимости, чтобы воспринимать их всерьез. Ты тяжело сглатываешь, чувствуя каждый вдох, который входит и выходит из легких, и прежде чем ты успеваешь сказать хоть слово, он бросается к тебе. Внезапно его губы оказываются на твоих, его руки сжимают твои щеки, и ты уверена, что он опрокинул свой бокал с вином или уронил вилку на пол. Ему всё равно, и тебе тоже, когда ты целуешь его, и прежде чем ты успеваешь просунуть язык между его губ, он улыбается, тоже смеется, и ты не можешь удержаться, чтобы не сделать то же самое. — Ты серьезно, Селия? — радостно спрашивает он: — Ты правда хочешь малыша? — Да, — лихорадочно киваешь ты, зная, что это всё, о чем ты думала в течение последнего месяца. — Да, хочу. Очень сильно. С тобой и ни с кем другим. Я люблю тебя, Гарри, — бормочешь ты, целуя его между словами, и стол между вами кажется всё более и более лишним. Он быстро отстраняется, вскакивая со стула так поспешно, что опрокидывает его, и к тому времени, как он обходит стол и оказывается перед тобой, он подхватывает тебя на руки. — Гарри, ужин... — Не могу ждать, любимая, — бормочет он, уткнувшись в кожу твоей шеи, идя по знакомой дороге в спальню. Ты хихикаешь, когда кончики его волос щекочут твою кожу: — Нужно заделать тебе малыша прямо сейчас. Боже, я не могу ждать, Селия. Как только вы входите в спальню, он бросает тебя на кровать, застеленную белым покрывалом и толстым пуховым одеялом, под которым ты пряталась с Гарри столько, сколько себя помнишь. Ему нравится утренний секс, но даже больше этого, ему нравится бездельничать все выходные, лежать голыми под одеялом, смотреть романтические комедии и есть еду на вынос, только когда он набирается сил, чтобы держать руки подальше от тебя. Теперь, под одеялом, он собирается изменить всё твое будущее, но ты приветствуешь это, поточу что очень сильно этого хочешь. Когда его тело нависает над твоим, ты не можешь расстегнуть пуговицы его рубашки. Ты знала, что он будет в восторге от того, что ты изменила своё мнение, но ты не думала, что он остановит всё остальное в мире, чтобы выполнить твои желания, хотя ты не жалуешься, ты никогда не жалуешься, когда его руки исследуют твоё обнаженное тело. Эти руки волшебны, думаешь ты про себя, и он это доказывает, когда срывает с тебя майку и расстегивает лифчик одной рукой, что произвело на тебя впечатление в первый раз, когда вы с ним переспали. Он отбрасывает твой лифчик в сторону вместе с твоей футболкой, снимает собственную рубашку и бросает ее на пол, пока ты вылезаешь из штанов для йоги, нуждаясь в нем внутри себя как можно скорее. — Я так сильно тебя люблю, Селия, — бормочет он тебе в губы, сжимая твою грудь, и когда он целует тебя, ты чувствуешь, как он твердеет под плотным материалом брюк. Это напоминает тебе о том, как однажды ты пришла к нему на работу, когда затащила его в кабинет и заперла дверь на получасовой перерыв, и ты уверена, что все остальные в здании вас слышали, но, как обычно, тебе всё равно, когда дело доходит до Гарри. Он назвал тебя плохой девочкой в тот день, это было за день до вашей первой годовщины, а на следующий день он подарил тебе новое обручальное кольцо, инкрустированное бриллиантами, и поездку на Бали. Теперь он собирается оплодотворить тебя. — Так, так сильно. Черт, я не могу дождаться, когда ты забеременеешь. Ты будешь такой чертовски сексуальной, я просто знаю это, — усмехается он, прислоняясь своим лбом к твоему, и ты застенчиво хихикаешь над его словами, несмотря на твое положение. — Сначала ты должен трахнуть меня, Гарри, — говоришь ты ему, и одного этого было достаточно, чтобы он переориентировался. Он целует тебя в губы, затем в челюсть, а затем в шею, когда большим пальцем трет твой клитор через нижнее белье, и тебе не терпится ощутить его внутри себя, набухшего и истекающего спермой, чтобы воплотить твои мечты в реальность. — Мм, черт... — выдыхаешь ты, извиваясь от его прикосновений и его губ, которые теперь на коже твоей шеи. Он усмехается, только перед тем, как провести языком от твоей шеи до самого уха, игриво укусив. — Эй! — восклицаешь ты, хихикая, когда отталкиваешь его за шею, хотя безрезультатно, он нависает над тобой, зацепляет пальцами за края твоих стрингов и стягивает их с твоих ног. — Черт, ты уже такая мокрая, Селия... — замечает он, скользя пальцами по твоим блестящим складкам, мокрым, как он уже упоминал, потому что он мог бы сделать что-то такое простое, как открыть окно, и ты бы стояла на коленях, ожидая, когда его член войдет тебе в рот. Твоя распущенность — это секрет, который знает только Гарри, и в такие моменты, как эти, он, как правило, им пользуется: — Надо было позвонить раньше, сказать мне, чтобы я притащил свою задницу домой, чтобы я мог заделать тебе нашего ребенка, — он продолжает, когда вводит в тебя пальцы, заставляя тебя тихо стонать, лежа на кровати. И когда он нависает над тобой в одних брюках, а его торс полностью обнажен, ты стараешься не кончить на месте. — Пожалуйста, Эйч... Ты мне нужен... — слова едва слетают с твоих губ, прежде чем он хватается за пряжку ремня, быстро расстегивает его вместе с пуговицей и молнией брюк, и ты помогаешь, дергая за плотный материал, который уносит с собой его нижнее белье. Как только ты видишь его член, ты мягко сжимаешь его в руках и соскальзываешь с кровати, опускаясь на колени, чтобы взять его в рот. Он стонет от удовольствия, кладя руку тебе на затылок, запустив пальцы в твои волосы, и ты не сдерживаешься. — Вот так, Селия … черт, такая хорошая девочка, да, любимая? — вздыхает он, собирая твои волосы в ладони, прежде чем сжать их в кулаке. Со слюной, капающей с твоего подбородка, ты смотришь на него и видишь, как его голова откидывается назад. — Нам придется быть тихими, когда у нас будет малыш, верно? Тебе будет нелегко, да? — дразнит он, хотя, прежде чем он может продолжить, он вздрагивает, когда ты прикладываешь руку к его яйцам, чуть не отправляя его за край. Рукой, полной твоих волос, он оттягивает твою голову назад, и ты ухмыляешься. Внезапно его руки оказываются у тебя под мышками, а ты оказываешься на кровати, мелодично хихикая, пока смех эхом разносится по спальне. Он быстро забирается на тебя, свободный от любой одежды, как и ты. Его губы быстро соединяются с твоими, его тело нависает сверху, как теплое одеяло, и когда он использует руку, чтобы расположить свой кончик у твоего входа, ты не можешь держать своё рвение в секрете. Когда он скользит в тебя, тот же вздох облегчения покидает твои легкие, что и его. Вы вдыхаете друг друга, когда он прижимается к твоим бедрам. — Заполню тебя полностью, хорошо? Нам нужно, чтобы ты забеременела как можно скорее, нет времени валять дурака — о, Боже мой, Селия... — стонет он, закрыв глаза. Когда твои ногти касаются кожи его спины, стоны срываются с твоих губ, а он погружается всё глубже и глубже. — Черт, я так сильно тебя люблю, — выдавливает он, только перед тем, как поцеловать тебя, и по мере ускорения темпа, ты можешь сосредоточиться не на поцелуе с ним, а на ощущении, нарастающем в твоем животе. — Я... я люблю тебя, Гарри, — ты задыхаешься, позволяя своим глазам встретиться с его, обхватывая его сзади за шею. Ты снова целуешь его, дыша теперь глубже, чем раньше. Внезапно он выходит из тебя, положив руки тебе на талию, и с легкостью переворачивает тебя на живот, прежде чем раздвинуть твои ноги и снова войти. Ты цепляешься за простыни и готовишься к удовольствию, зная, что это одна из любимых поз Гарри из-за того единственного факта, что он не может устоять перед задницей, что он и подтвердил ранее, когда на тебе ещё были штаны для йоги. Он безжалостно берет тебя сзади, позволяя коже своих бедер оставлять красные следы на коже твоей задницы, и когда его пальцы впиваются в твои бедра, с твоих губ срываются воздушные и пронзительные стоны. — Вот так, Селия, — хрипит он, чувствуя, как ты сжимаешься вокруг него, чувствуя, как эйфория пузырится в твоем животе до такой степени, что ты не можешь сдерживаться. — Отпусти себя, любимая, я с тобой. Я тоже близко … черт, в тебе так хорошо... — выдыхает он, и когда ты кончаешь, он продолжает трахать тебя, не сдерживаясь, и когда его движения становятся неровными, ты можешь сказать, что он близок, как он и сказал. Как обычно, он остается внутри тебя минуту или две после того, как достигает оргазма, наклоняется, чтобы поцеловать твой позвоночник и лопатки, которые блестят от мягкого слоя пота, но на этот раз ему потребовалось ещё дольше, и ты точно знала, почему. Так же, как и ты, он тяжело дышит и пытается не отставать от торопливого биения своего сердца, хотя от счастья, которое он испытывал в тот момент, зная, что он на шаг приблизился к тому, чтобы увидеть тебя с раздутым животом и румянцем на лице, не было никакого спада. Он одержим этой идеей, он одержим тобой, и он одержим тем днем, когда ты помочишься на гребаную палочку и увидишь две полоски. Гарри медленно из тебя выходит, и когда ты ложишься на спину между его ног, ты сжимаешь свои собственные и улыбаешься ему. Он без колебаний прижимается к твоим губам, затем ложится на кровать рядом с тобой, вытянув ноги вдоль твоего тела. Личное пространство — это концепция, которую он никогда до конца не понимал, или он просто предпочитает игнорировать ее, когда речь заходит о тебе и твоём личном пространстве, но в любом случае ты к этому привыкла. Настолько, что сейчас ты этому рада. — Могу я спросить тебя кое о чём? — говорит он громче, накручивая кончики твоих волос между пальцами, и ты поворачиваешься на бок, чтобы посмотреть ему в лицо, нетерпеливо кивая. — Что заставило тебя передумать? — О том, чтобы завести детей? — Да. — Ты, — признаешься ты, и с растерянной морщинкой на лбу он слабо улыбается: — Не что-то конкретное, просто будний день, когда я решила прийти к тебе, и... ну, я не знаю. Я увидела тебя с маленькой девочкой, у нее были такие же волосы, как и у меня, и я думаю, что хотела, чтобы она была нашей. Я просто подумала про себя: чего я жду? Я так сильно тебя люблю, ты мой лучший друг, и с тех пор я просто не могла перестать об этом думать, — он отвечает не сразу, только наклоняется, чтобы тебя поцеловать, и отстраняется с теплой улыбкой. — Забеременеть не так просто, как это кажется, понимаешь? — Я знаю, — ты хихикаешь с понимающим кивком: — Но в тот день, когда на меня снизошло это озарение, я прекратила принимать противозачаточные. — Когда это было? — Месяц назад. — Умница, — ухмыляется он, и ты краснеешь от похвалы: — Какие-нибудь странные побочные эффекты? — Пару дней назад у меня были спазмы, ничего серьезного, — говоришь ты ему, как и во всех других проблемах со здоровьем, о которых ты ему рассказываешь, и ты не можешь отрицать преимущества жизни с врачом. — Мне всё равно, займет ли это месяц, или год, или даже пять лет... Пока мы пытаемся, это всё, что меня волнует. — И твоё здоровье. — И моё здоровье, — добавляешь ты с легким смешком, заставляя его улыбнуться, прежде чем он снова тебя целует. — У нас будет так много забот. — Какую комнату отдадим малышу? — Ту, что ближе всего к нашей... Верно? — Но что, если мы захотим потрахаться? — его аргумент заставляет тебя замолчать в неуверенности, что ответить: — Мы можем выяснить это позже — черт возьми, Селия, я не могу поверить, что ты позволяешь мне сделать нам ребенка. Я так сильно тебя люблю, — он игриво заливается, безжалостно целует тебя в щеки, доводя до отвратительного, неконтролируемого смеха, и, когда ты толкаешь его, он не унимается, двигаясь, чтобы зажать тебя между своим телом и матрасом — это место, где ты, вероятно, будешь довольно часто в течение следующих нескольких месяцев. — Ты — дьявол! — ты кричишь от смеха, когда он щекочет тебя, а он только усмехается, как раз перед тем, как отпустить тебя и убрать волосы с твоего лица. Он целует тебя пару раз, в губы и в кончик носа, когда твой смех стихает, и по одному его взгляду ты можешь сказать, что твое решение уже его изменило. Он уже начинает светиться.

✰ ✰ ✰

Ты уверена, что твои руки никогда не дрожали так сильно. Твоё зрение затуманилось, твоё сердце трепетало в груди, и когда ты моргаешь, слезы падают каскадом по твоим теплым, девственным щекам. Ты с трудом можешь видеть, потому что из-за текучих слез и дрожащих рук трудно разглядеть, что показывает этот тест на беременность. Это уже пятый по счету, из миллионов, которые Гарри сложил в ванной. Как только ты побежала в ванную, испытывая тошноту, ты знала. Ты знала, что наконец-то забеременела. Он видит тебя совершенно опустошенной, сидя на полу в ванной рядом с туалетом, а вокруг тебя разбросаны тесты на беременность. Поэтому он приближается с осторожностью и грустной улыбкой. Это, конечно, был не первый отрицательный тест, и это был не первый раз, когда он утешал тебя по этому поводу, но он начинал чувствовать себя плохо из-за того, как тебе становилось грустно каждый раз, как будто он оказывал на тебя слишком большое давление. Поэтому он присаживается на корточки, чтобы сесть рядом с тобой, прислонившись к стене, и не обращает внимания на тесты. Через секунду-другую ты смотришь на него и слабо улыбаешься. Внезапно его лицо вытягивается. Он смотрит в твои слезящиеся глаза в поисках объяснения, ответа или подсказки, но когда ты поднимаешь последний тест, ты практически слышишь, как его сердце бьется из груди. Его дыхание учащается, губы кривятся в улыбке недоверия, и он лихорадочно смотрит на другие тесты, видя, что все они были настолько положительными, насколько это возможно. Он быстро роняет их на пол ванной и заключает тебя в объятия, катается по полу ванной комнаты, изливаясь от счастья, и плачет так же, как и ты. Он много чего говорит, он склонен много говорить, когда его и тебя переполняют эмоции, но больше всего ты помнишь, что он благодарит тебя, как будто это было что-то, что ты сделала сама, и это не может быть правдой. Ты заставляешь его замолчать губами, целуешь его, положив руки на его влажные щеки, и его улыбка прерывает поцелуй. Он легкомысленно ухмыляется, хотя, похоже, он пребывает в шоке. Ты тоже была в шоке, не веря, что внутри тебя растет человечек, но когда руки Гарри задрали твою рубашку, чтобы положить руки тебе на живот, он почти сделал это реальным и радушным. Почти. — Могу я быть честной? — задыхаешься ты, хотя, прежде чем он успевает ответить, ты всё равно продолжаешь: — Мне страшно. Я... я боюсь, вдруг я стану плохой матерью? Что, если дети в конечном итоге возненавидят свои имена? Я не знаю, справлюсь ли я, Гарри. Я... — Сесилия, дыши, — говорит он тебе, потирая ладонями нижнюю часть живота, и ты делаешь глубокий вдох, как он и говорит. — Всё будет хорошо, у нас всё будет хорошо, потому что знаешь почему? — спрашивает он, и твои безумные глаза сверлят его собственные, он продолжает: — Потому что я так сильно люблю тебя, Селия. Если ты не хочешь этого ребенка, ты не обязана. Мы можем немного подождать, потому что, когда придет время, и мы будем готовы... — Нет, — вмешиваешься ты, с трудом воспринимая идею избавиться от этого ребенка. — Ни в коем случае, я оставляю его — мы оставляем его, — уверяешь ты его, и он улыбается, целомудренно целует тебя в губы, прежде чем отстраниться и встать на ноги. Когда он помогает тебе подняться, он не отнимает от тебя руки, пока ты не ложишься и не смотришь какое-нибудь из твоих любимых реалити-шоу, чтобы снять напряжение. Он лежит рядом с тобой, потирая рукой твою нижнюю часть живота, и у тебя такое чувство, что он не перестанет это делать, пока не пройдут следующие девять месяцев. — Хочешь, я запишу тебя на приём на следующую неделю? — тихо спрашивает он тебя, как только замечает, что твоя нервозность улеглась. Ты медленно киваешь, прижимаясь к его груди, и он целует тебя в лоб и тянется к своему телефону на тумбочке. Ты отвлекаешься, когда он разговаривает по телефону с одним из своих друзей, акушером-гинекологом, к которому ты регулярно ходила, особенно с тех пор, как вы начали пытаться завести ребенка. Она поздравляет вас обоих по телефону, и ты улыбаешься, прижимаясь к груди Гарри, переплетая ваши ноги. Разговор Гарри делает следующие несколько месяцев только радостнее. Тебе с Гарри не терпится рассказать об этом твоему отцу, поэтому ты рассказываешь ему на следующий день, в воскресенье, которое обычно проводила либо в вашей спальне, либо с отцом, который сыграл огромную роль в жизни Гарри. Они близки, очень близки, и с того дня, как вы поженились, твой отец приставал и к тебе, и к Гарри с просьбой о пополнении. Одобрение Гарри твоим отцом означало для него абсолютный мир, и, как и ты, Гарри стремится сохранить свое одобрение, изо всех сил стараясь быть лучшим для тебя человеком. Особенно сейчас, когда на подходе был ребенок. Твой отец знал, что ты не была уверена в рождении детей. Никому, кроме некоторых своих друзей на работе, ты не говорила о том, что передумала, так что это было полным и абсолютным шоком для твоего отца, хотя он был в восторге. Он обнимал вас с Гарри по меньшей мере тысячу раз, тоже расспрашивал обо всех деталях, но пока было нечем поделиться, поэтому ты говоришь ему, что вы с Гарри будете держать его в курсе всего и вся. Поддержка вместе с излучающим счастье Гарри только ещё больше тебя воодушевляет, и часть тебя жалеет, что вы не сделали этого раньше. На следующей неделе Гарри везёт тебя к доктору, ты сидишь на пассажирском сиденье его машины, чувствуя себя так же тревожно, как и всегда. Ты от природы беспокойный человек, у Гарри неиссякаемый запас оптимизма, поэтому он успокаивает тебя маленькими, успокаивающими пожатиями руки, и ты пытаешься успокоиться. Ты просто хочешь, чтобы всё шло хорошо, как для тебя самой, так и для Гарри, потому что, несмотря на то, что ты от природы счастливый человек, ты можешь с уверенностью сказать, что никогда не видела его счастливее, и это слегка заразительно. Ты уже пару раз ловила его на том, что он разглядывал свободные спальни, как будто пытался понять, какая из них лучше подойдёт малышу. Его увлеченность заставляла тебя только улыбаться. Такое трудно забыть. — Не нужно нервничать, любимая. Уверен, всё пройдёт просто прекрасно, — говорит он, пока вы оба ждете доктора. Ты отвечаешь не сразу, а испускаешь легкий вздох, глядя в потолок. От тебя исходит нервозность, твое колено неумолимо подпрыгивает, и ты кусаешь нижнюю губу. Гарри видел, как ты нервничаешь достаточно много раз, чтобы точно знать, как успокоить твои тревоги. — Хочешь, купим еды по дороге домой? — Я думала, тебе нужно на работу. — Нет. Освободил всё расписание на оставшуюся часть дня, — улыбается он, и ты не можешь не сделать то же самое: — Итак, что ты хочешь? Мы можем достать всё, что ты захочешь. — Даже из Макдональдса? — ты можешь сказать, что твоё упоминание Макдональдса ему не нравится, никогда не нравится, но ты не можешь противостоять своей любви к фастфуду, и он в конечном счете сдается с тяжелым вздохом и медленным кивком головы. — Да, даже отвратительный Макдональдс, — дразнит он, и ты издаешь мелодичное хихиканье, как раз в тот момент, когда кто-то выходит из кабинета. Когда Гарри пропускает тебя внутрь, ты чувствуешь, как возвращается твое беспокойство, но сейчас с этим ничего не поделаешь, кроме как просто это пережить. Ты на четвёртой недели беременности, целый месяц в первом триместре, осталось ещё восемь (что абсолютно пугает тебя, но бесконечно волнует Гарри). Вы уходите с некоторыми витаминами для беременных, списком продуктов, которые не помогут тебе чувствовать себя прекрасно, и с готовой записью на прием на следующий месяц. Гарри уступает твоим желаниям, покупая тебе еду из Макдональдса по дороге домой. На его лице красуется гримаса, когда он передает тебе пакет, но на полпути домой он тайком крадет у тебя картошку фри. Он разглагольствует о том, что его ребёнок никогда не будет питаться фастфудом, а ты терроризируешь его, рассказывая ему, как будешь есть ее тайком, и ты уверена, что он готов заклеить твой рот скотчем. Как только вы приходите домой, ты садишься в гостиной и включаешь телевизор, ешь свою еду, пока Гарри готовит себе обед. Часть тебя испытывает некоторую ностальгию, ты вспоминаешь, как только начала встречаться с Гарри и думала про себя о том, какой странный этот парень. Он был милым, самым уважительным человеком, которого ты когда-либо встречала, и он всегда говорил тебе, что ты красивая, а не то, что ты красиво выглядишь. Это была небольшая разница, но для тебя она значила очень много. Ты помнишь, как рассказала своему отцу о Гарри, через шесть месяцев после знакомства с ним, потому что ты никогда не выставляла напоказ свои отношения (из-за того, что они никогда не длились долго), и ты помнишь, что твой отец захотел с ним встретиться. До Гарри ты приводила домой только одного парня. Всё закончилось тем, что он тебе изменил. Ты помнишь, как говорила себе, что если Гарри может просто держать свой член в штанах, он уже на шаг впереди. Гарри был влюблен в тебя в то время, он случайно проговорился, когда ты покупала мороженое, а потом ты его поцеловала. Но теперь ты носишь его ребенка, живешь в доме, который ты делишь с ним, в доме, в котором ты создашь семью, и теперь всё, что ты видишь, когда смотришь на Гарри, — это всё то, что ты любишь.

✰ ✰ ✰

— Гарри! Ты не хотела, чтобы твой голос звучал так встревоженно, и ты съеживаешься, когда слышишь, как он торопливо бежит по коридору. Он обнаруживает тебя в детской с образцами краски в руке. Он только что вернулся с работы, всё ещё одетый, в ботинках, и как только ты услышала, как открылась дверь гаража, ты выкрикнули его имя. Теперь он стоял в дверях с безумными глазами и выражением беспокойства на лице, но опять же, ты не хотела, чтобы это звучало так неотложно. Ты просто хотела узнать его мнение о цветах краски. Ты невинно улыбаешься, наблюдая, как он облегченно вздыхает и трет глаза тыльной стороной ладони. — Прости, прости. Какой цвет тебе нравится? — взволнованно спрашиваешь ты его, поднимая оттенки зеленого шалфея в солнечном свете, и когда он подходит к тебе, он не отвечает на твой вопрос, а обхватывает твоё лицо руками и целует тебя в губы. — Мне нравится посветлее. Как по мне, он больше подходит для детской. — Если тебе он нравится, зачем спрашивать меня? — усмехается он, а ты хмуришься. — Потому что я хочу знать и твоё мнение тоже. Так какой? — спрашиваешь ты его, поднимая образцы краски, и с гулом, грохочущим в его груди, он, наконец, выбирает один и указывает на него. Конечно, это был тот, который нравился тебе. — Ну, ты и засранец, напомни мне никогда больше не спрашивать тебя о краске, — прежде чем ты можешь продолжить, он обхватывает твою руку, удерживая тебя на месте; твоё лицо находится всего в нескольких дюймах от его. — Засранец? Ты ранила меня в самое сердце, любимая. — Я думаю, ты это переживёшь, — говоришь ты ему, похлопывая его по груди, и он ухмыляется. В течение шестого месяца беременности, ты становишься более капризной, и благодаря вечному терпению Гарри, он хорошо подготовлен, чтобы с этим справиться. Твой живот достаточно большой, спина болит всё сильнее и сильнее с каждым днем, и ты ешь то, что когда-то считала отвратительным, но тебе всё это нравится, и Гарри тоже. Большую часть времени, когда Гарри возвращается с работы, он растирает тебе плечи, или массирует кожу головы, или помогает приготовить ужин. Но прямо сейчас он выглядит так, как будто у него другие планы. Знакомый блеск похоти в глазах и его руки, поглаживающие твои бока, наряду со странными желаниями и усиливающейся болью, делают твоё сексуальное влечение просто неземным. — Думал о тебе весь день, понимаешь? — бормочет он, слегка наклонив голову, сжимая твои бока, притягивая твоё тело к себе, и ты улыбаешься: — Как ты великолепна, когда носишь нашего малыша, как сильно я люблю тебя, никогда не смогу насытиться, — говорит он, нависая над тобой, и, наклонив голову, ты прижимаешься к его губам и чувствуешь, как его руки движутся к нижней части твоего позвоночника. — Да? О чём ещё ты думал? — Как ты выглядишь с моим членом во рту. Грязные слова немедленно ослабляют твои колени, ты издаешь тихий стон и обхватываешь руками его шею, прижимаясь к его губам, прежде чем он наклоняется и поднимает тебя. Он несёт тебя прямо в вашу спальню, и в отличие от прошлых раз, когда он бросал тебя на кровать с небольшим отскоком, он мягко опускает тебя, обращаясь с тобой так, как будто ты можешь сломаться, потому что ты носишь ценный груз, утверждал он. Но его новообретенная нежность не заставляет его отклоняться от того, как сильно он любит твое тело. Он проводит руками по твоей сияющей коже, и пока ты лежишь на кровати, снимает с тебя одежду. Кажется, он дразнит тебя своими медленными движениями, но, положив руку тебе на живот, он замирает, чувствуя, как пинается малыш. Это случалось несколько раз, но как только это происходит, всё, что делает Гарри, забывается, и всё внимание сосредоточено на ребенке в твоем животе. Он ухмыляется, держа руки на твоем животе, чтобы снова почувствовать, и сгибается, чтобы оказаться на уровне твоих глаз. Ты приподнимаешься на локтях, улыбаешься, наблюдая, как он восхищается ребенком внутри тебя, и ты даже представить себе не можешь, как он будет вести себя, когда ты наконец родишь. Но внезапно он выпрямляется и атакует твои губы, проскальзывает языком тебе в рот и с улыбкой прерывает поцелуй. — Я не смог бы полюбить никого другого больше, чем тебя, ты это знаешь? — Кроме малыша? — Любить его будет всё равно, что любить тебя, очень легко, — говорит он, оставляя поцелуй на твоих губах, а затем на челюсти: — Не могу поверить, что у нас будет малыш, Селия. Не могу поверить, что ты подаришь мне ребенка, черт возьми... — бормочет он у твоей кожи, и когда он спускается всё ниже и ниже по твоему телу, по пути целуя твою кожу, он останавливается чуть ниже твоего пупка. Он снимает с тебя нижнее белье, бросает его на пол, и, прижав руки к внутренней стороне твоих бедер, он раздвигает твои ноги и ухмыляется. Ты выдыхаешь, когда его рот прикасается к твоему теплому, влажному центру, возбужденному без каких-либо усилий, и ты знаешь, что Гарри этим одержим. Ему не нравится признавать это, но, как и любой другой парень на планете, он думает о сексе с тобой... часто, и теперь ты готова много заниматься с ним сексом. Ты сказала ему делать это сейчас, зная, что не захочешь заниматься сексом какое-то время после родов, и он подчиняется, как сейчас, устроив голову между твоих ног. — Боже, я так сильно тебя люблю, Селия, — выдыхает он напротив твоей чувствительности, только перед тем, как провести языком по клитору. Ты не можешь усидеть на месте, уже чувствуя, как в твоём теле поднимается знакомое удовольствие. — Уже собираешься кончить, любимая? — дразнит он тебя, хотя тебе всё равно, и ты киваешь головой, глядя на него сверху вниз. — Пожалуйста, Гарри, я... я хочу кончить... О, Боже мой... — вздыхаешь ты, чувствуя, как сжимается желудок, эйфория разливается по твоему телу, и ты кончаешь. Тебе почти стыдно за то, как мало ты продержалась, но так продолжается уже около месяца, и Гарри думает, что это замечательно, что ты так быстро и так часто чувствуешь себя хорошо. Он улыбается и выпрямляется, нависая над тобой, прижимаясь к твоим губам, и когда ты тянешься к пряжке ремня, он качает головой, останавливая тебя рукой. — Всё в порядке, Селия. Я пойду приму душ, хорошо? — говорит он: — Сегодня пришел ещё один ребенок с расстройством желудка, не хочу нести этот запах на себе, и я знаю, как сильно ты ненавидишь рвоту. Разве тебе не повезло, что у тебя для этого есть я, когда родится малыш? — спрашивает он, и ты не можешь сдержать тонкого смеха, срывающегося с твоих губ, когда он прижимается губами к твоему лбу и гладит твои волосы. — Я люблю тебя, Гарри, — говоришь ты ему, и когда он позволяет своим глазам задержаться на твоем лице, его улыбка становится шире. — Я так сильно люблю тебя, Селия.