Милиция и Журналистика

Бледная, изрытая морщинами, натянутая кожа в желтом, по-настоящему теплом свету бани становилась моложе, ограненнее лучше любого драгоценного камня, гораздо глаже озерного зеркала. У Максима дыхание застыло, сердце скрипучей судорогой свело, как только мысль в голове скользнула: «Коснуться». Мысль мгновенно в руке отдалась, что уже стойко тянулась вперед, заставляя все тело следом привстать. Мужчина напротив, лежащий спиной к потолку, осязая лопатками чужеродность, бровью даже не повел, не удосужился и дернуться, в попытке сбежать в родное пространство, называемое личным, для журналиста никакой ценности не представляющее. Спустя секунду знаменитое личное неожиданно сделалось неизведанным общим. Ведь рука, поглаживающая влажную спину, невесомо задевала едва видимые волоски, щекоткой отзываясь в нервах, позволив смущенной улыбке сверкнуть, тут же безнаказанно скрываясь под усами. Мужчина потом мельком любопытно заглянул в расширенную бездну зрачков, поглощающих его всего целиком, не оставляя в стороне бестелесный аспект. Макс тогда впервые за долгое время ощутил такое умиротворение, великую отрешенность от той кромешной суеты, без конца донимавшей его с самого приезда. Может, правда, что вместе с телом и душа очистилась. Соня бы, выслушав одухотворенного Макса, уверила в том, что тот к богу прикоснулся, в объятиях его побывал всего секунду, чего достаточно на всю оставшуюся жизнь и после. Максим бы, цокнув и смеясь, ответил сразу, искоса глядя на фуражку, поля которой пальцем мял: — Я лишь мента по носу щелкнул. Исподтишка кольнуло совестью; негоже врать при даме. Мента он на руках носил, в колени кланялся. Затем, целуя сеточку морщин, петлявшую от носа до тусклой родинки под правым глазом, в сердцах словами клялся не забыть краткого времени, что разделили вместе, одну сигарету друг с другом спалив.