Проклятые слёзы

«Когда пускаются в пляс первые лучи весеннего солнца, прогревая под собой хладную толщ, демоны земли отчуждённой просят подарок за спокойные зимы и богатые лета. Останавливают воды не бурный поток и приглашают в свои покои обречённого юношу или девушку нетронутую. Дабы вымаливали за души своих близких и развлекали чудишь той стороны, чтобы не бушевали демонюги на собственной земле и не беспокоили пришедших. Чтобы мужчины спали спокойно и женщины не видели во снах соблазнителей дьявольских, чтобы дети росли, не пугаясь теней искажённых, пока заточённые страдают за них» — Пустите, прошу! Не надо! — под отчаянный девичий визг падает в ещё холодную воду тельце худенькое, ударяясь об каменистое дно на мелководье, под самым берегом. Разносится по заливу звук брызг, хохот мальчишеский и плеск в ладоши жестокие, которые схватили её, не пожалили и умыли ледяной. Девчонка тут же выныривает, заглатывая воздух и шипя от боли в бедре, бросает взгляд полный ненависти на пареньков. Четверо хохочут, измываясь над беззащитной, а пятый только мечется со стороны в сторону, желая помочь бедолаге. Но его она тоже не собирается прощать. Не имел он смелости остановить братьев своих злобных, чтобы не шли мучать её, хрупкую девчонку. Она поскорее желает выйти из воды холодной, что мышцы сводит до боли. Пойти домой и укрыться под одеялом немного колючим, но обидчики ходят вдоль берега и бросают камни в её сторону. Она присаживается обратно, чтобы было тяжелее попасть. Только макушка чёрная торчит и глаза обиженные. Останавливаются и покидают берег безлюдный, когда девчонка, побледневшая с синюшными губами дрожащими, ослабевает окончательно и практически полностью уходит под воду. Замёрзшую через пару минут вытаскивают руки цепкие из объятий воды холодной. Обеспокоенный мальчуган вернулся обратно, чтобы помочь небезразличной ему девушке, хоть она и отказала. За это сейчас огребает совсем не справедливо. Наплевал на холод и на старших братьев, которые могут вернуться в любую минуту, залез в воду по пояс и подхватил без пяти минут утопленницу под руки. Потащил на сушу, спотыкаясь об камни и пошатываясь. Девушка от тепла его приходит в себя и смотрит на лицо, покрасневшее от натуги. Хоть и исхудала за тяжёлую зиму, но парню всё равно тяжело нести обмякшее тело, вот и в очередной раз спотыкается, падая с брюнеткой. — Джису, — виновато шепчет юноша, когда она его отталкивает и выползает из воды самостоятельно. — Сгинь с глаз моих! Видеть тебя не хочу! — срывается на хриплый крик и дрожащими руками собирает вещи разбросанные. Раздели изверги, оставляя только в платье нижнем, поэтому так жмёт к небольшой груди ткани поплотнее, чтобы не показывать глазам посторонним наготу лишнюю. Кривит губы слабо, не чувствуя их совсем, а по щекам слёзы пускает. Молодой человек хватает за руки, хочет к себе прижать, а девчонка немного диковато толкается и убегает в лес, волоча за собой ногу забитую. *** Маленький деревянный домик на самой окраине селения, в котором живёт семья большая. Вокруг носятся малышня, нервируя мать, что весит рубашонки стираные на сооружение из тонких веток берёзовых. Бабушка сидит на лавке, упирается на палку и с улыбкой наблюдает за цветущей жизнью внуков. Пока сын её с двумя старшими детьми чинит крышу дома совсем уже рыхлого. По-хорошему им надо построить что-то просторнее или освобождаться другими путями. Сыны отказывается покидать родительский дом. Всё норовят жениться и приводить женщин своих в эти стены, да семью ещё богаче делать. А вот дочь упрямая, что слышать о замужестве не хочет, отнекивается от каждого и нос отворотила даже от внука вождества. Совсем не слушает отца и мать, что беспокоятся за будущие кровиночки родной. Но не ломают её, как принято делать со всеми девицами, чтобы росли покорными. Вот и пожинают плоды своей мягкосердечности. Сама же виновница их больных голов стоит за деревом широким, прячется и гадает как пройти незамеченной. Вопросы лишние не нужны. Но смысл хитроумных планов теряется, когда младшие с дикими воплями бегут к ней, заприметив ненароком. Девушка голову опускает и бежит через весь двор, волосы мокрые пряча за объёмными рукавами рубашки. Мать тут же срывается вслед за дочкой и следует в дом, в самую дольнюю комнату. — Джису, открой! — грозно приказывает мама, а непослушное чадо сдерживает дверь. — Что случилось? Почему ты мокрая? — в её голосе проскакивает беспокойство, но это не смягчает дочку. — Всё хорошо, мам! Меня случайно жена лесничего водой стираной облила, когда вёдра освобождала, — звучало убедительно, поэтому женщина не стала настаивать и вернулась к делам домашним. Напор с той стороны утих, и девушка вздохнула с облегчением, стягивая с себя одежды мокрые. Не обязательно им знать, что измываются над ней внуки старшей, ведь заставят выйти замуж всё-таки за их отпрыска. Она залазит под одеяло то самое колючее, укрывается с головой и шмыгая носом потупляет взгляд в одно из окон. Слушает шорох на крыше, крики детворы и проваливается в сон, изнурённая сегодняшним днём. Вечер настигает очень быстро. Ещё не успели дни длинные одолеть полумрак зимний, поэтому солнце заходит за горизонт слишком быстро. Дарит совсем немного своего тепла изголодавшим по свету людям. Вся семья собралась ужинать. Свечи, расставленные по столу, отгоняют темень от нуждающихся, что расселились вокруг и только деревянными ложками тарабанили по посуде, выедая кашу горячую. Совсем маленьких кормила мать, кто был взрослее отбирал порцию у медленных, за что получал по ушам от отца и братьев старших, что подрожали главе семьи. Джису сидела отстранённо от всех и лениво возила ложкой, размазывая зёрна по краям тарелки. — Говорят, сегодня вода остановилась, — внезапно начал мужчина, почёсывая чёрную бороду. Джису тут же перевела на него встревоженный взгляд. — Старшая уже в шатре, так что завтра на закате мы узнаем кого же заберут в этот раз, а на рассвете … — продолжал отец, а вся семья тихонько слушала, не предавая этому большого значение. — Каждый год одно и то же, — подала голос дочка, озлобленно сжимая кулаки. — Эта злобная карга выбирает себе неугодных и отправляет на остров, прикрываясь какими-то демонами. А вы все стоите и смотрите как ваших детей отправляет умирать обиженная жизнью старуха! — мужчина ударяет по столу аж тарелки подскакивают. — Джису, — строго басит папа. — Сколько раз тебе говорить, что нельзя так отзываться о старшей. Она жизнь прожила и знает чем задабривали нечистых десятилетиями. Если с ней сами демоны говорят и верят ей, так чего же мы не должны слушать старшую, что в себе жизненную мудрость несёт предков наших? — не первый раз повторяет дочке эти слова, но ей никак не доходит. — Хорошо, но, если завтра она выйдет с шатра и назовёт моё имя, вспомните эти слова, — все сидели тихо и слушали, не перебивали. Пусть и не соглашаются с ней сейчас, но каждый самому себе признавался в том, что Джису где-то права. Просто не озвучивали этого. — Я теперь неугодная ей, обидела внучка отказом, и моя жертва станет тому доказательством. Это не закончится никогда, пока стадо поселения будет верить этой женщине, её бреду за спасение душ живых или пока она сама не умрёт, отправляясь к тем же демонам. Но есть велика вероятность, что на её место прейдёт кто-то другой и эта цепочка никогда не разорвётся, и будут люди погибать на том острове не пойми от чего, во имя спасения извергов, которые не могут заступиться за «обречённых» спасителей своих. *** Клич разноситься по большому селению быстрее, чем ветер успевает согнать с облаков сонное солнце. Люди идут по тропинкам узким, вытаптывая молодую траву, что только пробилась через твёрдую почву в этом году. Кутаются в платки и накидки плотные, потому что на вечер холодает сильно и ярко-оранжевый закат только сердце греет. Скоро в этих краях будет тепло, демоны позволят летнему солнцу войти в дворы, когда получат подарок. Жители идут в самый центр, где рынок днём цветёт и где каждый год, ставят шатёр высокий, чтобы старшая могла с нечистыми беседы вести, да узнавать желаемое их. Все толпятся вокруг этой палатки, площадь всё плотнее и плотнее набивая, наступают друг другу на ноги, поднимая крик и беспокоя толпу. Джису с семьёй в самой гуще, со стороны в сторону качается за толпой, раздражённо отталкивая людей, что сдавливают её. Смотрит на солнце, что неспешно заходит за горизонт и просит, чтобы это всё быстрее закончилось. Ей было противно быть частью этой толпы, делать вид, что она тоже безгранично верит этой женщине. Она злится на саму себя, когда из года в год осуждает и проклинает людей безразличных, а сама же стоит в их толпе и даже не пытается возмутиться. Её хватает только за столом, перед семьёй высказаться. Ведь ей некуда пойти, если отвергнет общество, вот и приходится молчать, жалуясь изредка. Внезапно толпа замолкает, когда мужчины поднимают края шатра и из него выходит старшая. Старуха морщинистая, смотрит на них, как на лошадиное говно, не скрывает своего призрения. Вот неужели люди настолько слепы и не видят этого отношения, неужели им подходит то как смешивает эта женщина, обвешанная мехами и украшениями, их с болотом. Почему-то в деревне есть люди почти одного века с нею, взять ту же бабушку Джису, но они не позволяли себе наряжаться вычурно и богато, боясь вызвать гнев жителей островных. А этой хоть бы что. Несёт на своей горбатой спине шкуру волка, закреплённую золотой цепочкой и потеет, как свинья. Не зима же на дворе. Но вот показать надо статус высокий и напомнить остальным, что живут они хуже, ведь не имеют дара говорить с нечистыми. Она останавливается, пройдя пару шагов и вскинув руками прочищает горло: — Вода остановилась, и демоны пришли, прося у меня красу нетронутую, дитя чистое и невинное, как снег на вершинах гор. Непокорную и буйную юность, что цветёт в груди моложавой и кипит в глазах горящих. Просили тело и губы девичье, чтобы шептали имена наши, чтобы ласкали своим голосом хозяев этой земли, дабы мы с вами могли жить здесь ещё год, — она монотонно завывает, поднимает руки к небу практически тёмному, а потом резко опускается и протягивает ладонь в толпу, находя глазами лицо нужное. — Тебя возжелали, Джису! Каждый тут друг друга знал и все были наслышаны о непослушной дочери дровосека, поэтому абсолютно все оборачиваются, прожигая фигуру хрупкую. Послышались мамины всхлипы за спиной, и девушка оборачивается, окидывая горюющею семью взглядом грозным. Останавливается на отце и только замечает слёзы разочарования, скопившиеся в уголках его опушённых глаз, тоже позволяет эмоциям выйти. Она не убегает как это обычно бывает в такие моменты. Охранники старшей хватают девушку и тащат за собой в шатёр, пока народ цепляется и целует её руки, чтобы она не забыла о них, когда будет выполнять свой долг. Затаскивают в тёмную палатку и людей ликующих разгоняют. Она только слышит выкрики, вопли и шаги шумные. Слышит своё имя, которое разносится по толпе и присаживается на корточки, утыкаясь носов в колени. Она была права, поэтому и плачет. Она знала, что заберут её, но от этого не легче, всё равно несправедливость рвёт сердце ранимое, которое задевал каждый возглас на улице. Целая ночь до рассвета, которую она так и не пропустит во сне. Сначала приводят в порядок замухрышку деревенскую. Моют руки чужие, расчёсывают волосы длинные гребешками деревянными и натирают нежную кожу выжимками лавандовыми. И всё под присмотром старухи, что не сводит глаз с красавицы юной. Худощавая, измученная, с тёмными волосами и такими же глазами, без пышной груди и бёдер широких, так ещё и характер ужасный. Она смотрела на невинную и не могла понять за что можно было так полюбить эту никчёмную, чтобы быть готовым вместо неё отправиться на остров. Детей не выносит, вряд ли вскормит, а то и вообще в родах умрёт. За домом не присмотрит, а мальчик влюбился. Видел в ней не тело скромное, а нрав пылкий, характер жёсткий и силу воли. Вот в чём проявлялась разница поколений их. Закончив со всеми приготовлениями, погасили свечи в шатре и оставили спасительницу в одиночестве, только охрану не убрали. Боятся побега её, а она упрямая, не будет бежать. Глаз не сомкнёт до самого утра, накапливая в себе злобу к каждому, кто тут живёт, не ища никому оправдания. Она станет жертвой, но они вместе с ней. *** Утренний, густой туман прячет деревянные домики жителей, которые снова собрались в центре. Выстроились вдоль дороги широкой, по которой будут вести Джису. От самого шатра и вплоть до берега, где сидит и ждёт её старшая, дабы отправить в путь, попрощаться от лица всех и заглядывая в глаза, жестоко оттолкнуть лодку. Гул стоит ужасный, люди перешёптываются и звук этот похож на жужжание ос разъярённых, который перебивается звучаниями тонкими, пением дудочки камышовой. Так местные деды оплакивали уходящих, прощаясь с ними не словами, а лёгким сопением духового инструмента. Это больше всего сдавливало грудь, даже туго стянутый корсет, чем-то напоминающий боевое одеяние, не так вытиснял воздух, как музыка печальная, разносящаяся по спящим долинам. Перед Джису поднимается ткань, и она впервые за долгое время видит настолько яркий свет. Кажется, что она уже умерла и за страдания свои душевные её забрали на небеса. Но реальность куда жёстче. Когда глаза привыкают к свету, то перед ней открывается картина иная — дорога, ведущая в пекло, а в конце самый главный чёрт, что укажет направление в нужный кипящий котёл, специально для неё. Её толкают в спину, подгоняя неуверенную. Она робко ступает, таща за собой подол белого платья, невыносимо тяжёлого из-за всех наслоённых юбок, что создают эту пышную красоту. Голова покрыта кружевными тканями, что ткались ткачихами всю зиму, а ноги босые, чтобы чувствовать холод земли родной. Она идёт вниз по дорожке, держа себя за плечи и пытаясь усмирить дрожь, которая колотит всем телом. Люди всё пытаются прикоснуться к ней хоть на мгновение, будто она какое-то божество, а не человек вовсе. Но Джису отходит от любой протянутой руки, только приходится взяться за старческую, противную ей. Она дошла до конца и помещает свою ладонь холодную в кисть костлявую, будто её за руку сейчас держит сама смерть. Эту женщину вполне можно так окрестить. Она проводит девчонку к воде, где лодочку небольшую, с узорами вырезанными, придерживает тот самый мальчуган. Внук мягкосердечный. Брюнетка глаза отводит, смотря себе под ноги, которые окунаются в воду под берегом. Тихо шипит себе под нос, поджимает губы и ногтями специально в чужую руку впивается, до кровавых пятен на коже. Намокший край платья становится ещё тяжелее, и она с трудом забирается в лодку, усаживается поправляя ткань испачканную и переводит взгляд на женщину. — Каждый из нас будет помнить тебя и нести твой образ светлый в памяти, передавая его будущему. Каждый будет любить тебя и говорить имя твоё детям своим, пересказывая историю бесстрашной спасительницы, — молвит женщина, вытирая непроизвольно стекающие слёзы с щёк красных. — Замолви за всех нас, Джису. — Нет, — твёрдо отвечает девушка, заставляя старушку широко распахнуть глаза от удивления. — Замолвлю только за вас, чтобы вам покоя не было, и вы доживали в страхе за свою жизнь. Чтобы не смели жировать на истощённых, чтобы волчья шкура удушила вас золотой цепочкой, — она была готова продолжать до бесконечности, пока полностью не встанет солнце над ними, но рука впилась её в лицо, сжимая до боли. — Желаю тебе сдохнуть медленно и мучительно, мерзкая девка, — брызнула ядом, словно змея, отталкивая лицо в сторону. Люд за спиной горбатой ничего не увидел, только внук рядом стоящий снова узрел лицо бабкино настоящее. — В путь! — крикнула на показ и люди радостно стали махать рукой вслед девушке, что беспомощно вцепилась в низкую отбраковку. Отыскала мать и отца, бабушку и братьев с сёстрами, которые с горем провожали дитя своё, дочку старшую. Джису зарыдала навзрыд, хватаясь за ткань над грудью, где ужасно горело. Руку её накрыла тёплая рука молодого человека, что отводил лодку от берега и направлял к безлюдному острову. Он смотрел на неё с нескрываемой теплотой и впервые девушка осознала, что он тоже в какой-то степени жертва кровных связей. Он жалел о чувствах своих, о которых хотелось кричать. Надеялся на взаимность, позабыв о нраве непростом и вот во что всё вылилось. Не надо было признаваться, приходить свататься. Не было бы отказа — не пришлось бы своими руками толкать любимую в пучину неизвестную. Его терзания черноглазая сразу поняла, поэтому в ответ сжала горячие пальцы и сквозь слёзы улыбнулась парню так же зарёванному. — Прости меня чёрствую, — прошептала она, смотря тому прямо в глаза, а у него воздух из груди выбили. Точно не холодная вода, а её слова. Он зашёл слишком далеко, уже коснулись локти глади тёмной. Парень зажмурился, понимая, что больше тянуть нельзя и со всей силы толкнул лодку, заставляя её скрыться в тумане. Течения нет и ветра тоже, поэтому девушке оставалось только ждать, когда её прибьёт к противоположному берегу. Она улеглась на днище устремив взгляд в будто залитое молоком небо. Ничего не видно, только она одинокая в лодке пустой, не знает сколько ещё осталось. Больше не слышны крики толпы и песни трубочек камышовых, ничего не слышно, звенящая тишина. Было у неё достаточно времени подумать о жизни прожитой, о семнадцати годах безмятежных. Вспомнить о людях, с которыми росла, которые любили её и дорожили ею, а она так наивно принимала это за данность. Казалось, что у неё ещё есть время поплакать из-за угрызений совести, но лодка внезапно врезалась во что-то. Джису резко поднялась и увидела перед собой каменистый берег острова. В близи он был ещё величественнее и загадочнее. Она аккуратно поползла к краю, что застопорился между камней острых и балансируя на шатающейся лодке, вылезла неуклюже. Осмотрелась по сторонам. Пути обратно не было. Та и она вовсе не собиралась сворачивать, дала себе обещание дойти до конца, своими глазами увидеть нечистых и попросить об одолжении, а дальше будет что будет. С такими мыслями направилась в глубь острова, карабкаясь через высокие травяные заросли. Тут было в разы теплее, чем на материке, но был необъяснимый холод, что тянул потоками воздуха мёрзлого куда-то дальше. За ним и следовала девушка, убеждая себя в правильности выбора и через пару метров непростого пути ей открылся вход в пещеру. Спрятанный в зарослях дикого винограда и раскидистых плакучих ив, что опустили свои кроны уже зелёные на плечи горы небольшой, зияла тёмная дыра. Именно оттуда тянуло этим неестественным холодом, который манил, звал за собой Джису. Она сглотнула вязкий ком, а с ним и остатки страха, что быстро зарождались и так же быстро погибали в её сознание. Поднимая длинные подол шагала по туннелю зловещему, пока тот полностью не окутал девушку мраком. Она продолжала идти, закрыв глаза и напролом стремясь вперёд. Громко и сбито дышала, судорожно глотая воздух, который душил изнутри. Распахнула глаза, когда что-то яркое перед ней мелькнуло и заставило остановится. Она стояла посреди просторной пещеры, что куполом каменным вздымалась вверх и в середине сходилась к скважине небольшой. Единственному яркому пятну, что пропускал совсем чуть-чуть света. Джису прошла на выступ небольшой и жмурясь посмотрела вверх, где танцевали прямо в воздухе силуэты крылатые. — Нравится? — прозвучал голос эхом и девушка до седых волос испугалась. Оступилась, но её подхватывает нечто и удерживает за сантиметр от падения. — Как хорошо, что ты не заставляла себя искать, а так покорно пришла сама, — продолжала чёрная дымка, которая не имела чётких очертаний, а облаком кружила вокруг испуганной, окутывая захваченную руку и подтягивая к себе ближе. — Я…ваша … — он открывала рот, как рыбка, выброшенная на берег и толком ничего сказать не могла. А в ответ на это послушался хохот вездесущий. Девушка снова посмотрела наверх и увидела десятки людей оголённых. Мужчин и женщин, что льнули друг к другу в объятья, заливаясь смехом противным и хлопоча крыльями кожаными. Шоркали лапами когтистыми цепляясь за каменные стены и насмехались над крохой. — А чья же ещё? — наконец-то, дымка чёрная образовалась в человеческое подобие, отдалённо напоминая мужскую фигуру с размытыми ногами и таким же нечётким лицом. Только глаза были полностью чёрные и так явно блестели в отличии от остального тела. — Надеюсь, ты проживёшь больше года, в отличии от своих предшественников, — тоже насмехаясь над ней, рассуждала тень пугающая. Руки искусственные охватываю девушку и ближе к себе жмут, очаровываясь лицом её серьезным, глазами красными от слёз. Лентами окутывают, стягивая с тела ещё такого юного одежду сковывающую. Джису пятится, но нет во что упираться, только сильнее грузнет в дыму, что оставляет палящие следы на коже белой. Она закидывает голову назад, скалит зубы, чувствуя касания нескромные. — Я не собираюсь умирать, — перечит девушка смело, а сама вся дрожит от страха, что заставляет нечто и других обитателей пещеры залиться смехом ещё сильнее. Она растеряно смотрит в глаза глянцевые и теряется в мыслях собственных. Будто её кто-то путает. — Так хочется жить? — интересуется собеседник и прикасается к лицу девичьему, приближая его к себе. Она сжимается практически нагая, оторванная от земли и беспомощная, а ещё имеет смелость кивать так уверенно. Другие сразу начинали тараторить за души какие-то, до которых демонам дела нет, а вот она требовательно смотрит в глаза напротив. — Хочешь жить вечно? Смешки и издёвки нечистых прекращаются, когда прозвучало настолько серьёзное предложение от самого главного и могучего. Джису вскидывает бровями и не верит своим ушам. — Да, — чётко отвечает девушка и купол тут же заливается возмущениями недовольных демонов, что бросаются на гостью, скалясь и грозя рогами острыми распотрошить. — Только отомстите старшей за всех, кого она отдала вам, кто погиб тут до меня. Жестокость и в тоже время жалось поразила демона, хозяина этой земли. Никто о таком прежде не просил и приходящие сюда не смели смотреть ему в глаза так доверительно. Она обращалась к нему как к равному. Другой бы на месте убил наглую, но демон был очарован огнём, что сейчас разгорался в его руках. — Так и быть, — соглашается он и брюнетка усмехается через силу, думая, что подписала себя на вечные муки, чтобы отомстить и так старой бабке, которой жить осталось недолго, вот же ж глупая. — Я дам тебе вечную жизнь и силу необыкновенную, но взамен ты останешься здесь, навсегда, со мной заточенная, — скидывает остаток ткани, что прикрывал только ноги немного побитые и разводит их раскрывая девушку смущённую и зажатую, что кивает в ответ на его слова. Суккубы и инкубы всполошились, демонстративно разрывая воздух крыльями большими. Хлопали ими, пытаясь привлечь внимание, но смотрела украдкой на них только девушка и испугано хваталась за нечто, глотая жадно воздух. — А готова отдать мне любовь свою, взамен на жизнь серую без боли? — снова запрашивает он и осторожно убирает прядь волос с её лба. Жила она, не зная этого чувства трепещущего, поэтому так легко отказывается. — Отдам всё, — тут же отвечает девушка и демон усмехается, сжимая её сильнее. — Тогда и дети наши, рождённые тобой, будут тоже платить за эти дары, — продолжила тень, всё сильнее приобретая физическое тело. — Душами скованными и слезами проклятыми, сожалея о выборе твоём, что лишила ты их чувств человеческих и жизни спокойной, — Джису закрывает глаза и немо кивает в ответ. В её губы тут же впиваются и тело пронизывает боль дикая. Она кричит измучено, чувствуя, как горит всё, как пылает огнём. Пронизывают её синие нити, окольцовывая сотни и сотни раз. Со стен тянуться к ней цепи стальные и обвивают всё, не давая ей шевельнуться. Она повисает на них, продолжая принимать ласки невидимые глазу человеческому и плачет, пуская последние слёзы. Пытается сжать ноги, когда ощущает, что врываются в неё беспощадно и стонет громко, волнуя этим соблазнителей крылатых. Они начинают кружить хаотично над девушкой, создавая поток воздуха бурный и касаются своими руками когтистыми кожи чистой, тем самым опустошая душу новорождённую, лишая её всякого подобия любви и забирая с этим боль неистовую. Глаза заливаются тьмой беспросветной и устремляются ввысь абсолютно чёрные, подаренные любовником щедрым. В тот день даже материк слышал крики, стоны нечистых и поплыли слухи, что дочь дровосека была дьяволицей, раз встретили её на острове с такими воплями. В словах этих было и оправдание характера дурного, поведения вызывающего и красоты неземной, что отличала от любой другой черноволосую. Говорили, что мстительна жена демона, и погибнет каждый, кто обидел при жизни человеческой, тому доказательством приводили найденную следующим утром мёртвую старшую, что была удушена цепочкой золотой от волчьей шкуры… *** Тэхён зевая перелистывает страницы старые и дочитывает ровно до того места, где останавливается перевод Кары. Недовольно сводит брови на переносице и снова смотрит на богатую обложку, по меркам того времени. Откидывает книгу к ногам спящего Чонгука, пока Дженни сидит на полу около кровати и пальчиком поправляет челку молодого человека, осторожно убирая её и закладывая весь объём за ухо.