somebody that i used to know

На пятый день Годжо почти паниковал. Со стороны в глаза это особо не бросалось, но близкие замечали неуловимую перемену. Юджи с Мегуми терпеливо не задавали вопросов, когда сенсей в очередной раз исчезал на всю ночь, но беспокойно подглядывали на Сатору, Нанами же просто изредка ворчал что-то себе под нос, подвозя Годжо до клуба. Кенто сидел в машине около главного входа, в то время как Шестиглазый ошивался неподалёку от чёрного. И за пять дней Гето здесь не появился. Шансов пропустить его не было: военная выучка передового отряда заставила Годжо сразу же изучить здание на предмет возможных скрытых входов и выходов, и таковых здесь не имелось. В какой-то момент Сатору искренне начал сомневаться в своём психическом здоровье. Может Нанами был прав, и Сугуру сюда не заявится больше, а Годжо ошибся, подумав, что Гето здесь за «своего»? Или Нанами был прав ещё в тот момент, когда просил Шестиглазого не грузить его своим нездоровым бредом, а Сугуру был плодом алкоголя и помешательства Годжо? Кенто, впрочем, особого недовольства не высказывал, словно чувствовал, что Сатору и без него на грани. Юджи и вовсе едва от счастья не прыгал, когда Нанами неделю подряд заезжал к ним каждый день. — Хоть Итадори доволен, — едва слышно вслух пробормотал Годжо. Нанами скосился на него с водительского, а после тихо вздохнул и бросил: — Сатору. Я понимаю, ты очень долго его искал, и когда появился шанс, ты тут же в него поверил, но… ничего не изменилось. Мы все ещё его не видели. Возможно, тебе померещилось, и Гето все ещё… — Мёртв? — Годжо прямо глянул на Кенто. — Не поверю. Он не мог умереть. Как только смирюсь с этой мыслью — я проиграю, а я сильнейший. Сильнейшие не проигрывают. — Это была война. Там умерла куча народу, и то, что нам с тобой повезло выжить — это не показатель. Вспомни наш отряд. Сколько из нас осталось в живых? Четверо? Остальные умерли. — Только не он. Я не один был там сильнейшим. Мы с ним были сильнейшими. Я с большей охотой поверил бы в свою смерть, чем в его. Ты сам его помнишь — он был расчётливее, осторожнее и внимательнее меня. Да блять, сколько раз мы с ним вдвоём выбирались из неразрешимых переделок! Он просто не мог не выжить! Годжо запоздало понял, что кричит. Нанами ничего не сказал, продолжил молча вести машину, и лишь через какое-то время бросил: — Ты никогда не был образцом ответственности, но пойми: сейчас у тебя хорошая мирная жизнь и двое приемных детей на руках. Ты не сможешь всю жизнь прожить прошлым. — Не смогу. Потому что я найду Гето, — по-детски обиженно отрезал Сатору. — С тобой невозможно разговаривать. — Ты мне это каждый раз говоришь, придумай что-нибудь новое, — подмигнул Годжо, вылезая из машины. Нанами за долгие годы их знакомства так и не понял, где прячется настоящий Годжо, а где он придуривается. Уникальная способность менять настроение и манеру поведения по щелчку не позволяла разглядеть в белобрысом ничего искреннего. Где-то тот однозначно врал, но делал это настолько искусно, что очевидно определиться с враньем было невозможно. За всю жизнь Нанами с уверенностью мог утверждать, что видел только две искренние эмоции от Сатору: отчаяние, когда пришлось бросить оставшуюся половину отряда, и ненависть — все время войны после этого. Ненависть у Годжо, на удивление, была прохладной: он глядел на врага слегка сумасшедшим взглядом, ощущающимся даже сквозь темные очки, и методично отбирал жизни. Сатору тем временем стоял за углом, около чёрного входа, укутавшись в пальто и скрыв лицо под капюшоном, курил, и старался максимально не привлекать внимания. Если это был Гето — Сатору не уделать его в вопросах скрытности. Первый час прошёл спокойно. Мимо изредка проходили какие-то люди, мало обращавшие внимание на мужчину, а Годжо изредка проходился по подворотне, чтобы размять ноги. Поэтому, вместо положенного испуга, все внутри него поднялось от радости, когда его грубо придавили щекой к кирпичной стенке, а твёрдое и холодное уперлось в поясницу. — Говори. Кто тебя послал? — Никто, — Сатору не смог удержать расползавшуюся улыбку. Это был голос Гето. Это был он. Годжо не показалось в тот раз. Он действительно был жив. — В тебя реально нужно выстрелить, чтобы ты угомонился? — зашипел Сугуру возле уха. — Кто ты, блять, такой? — Не придуривайся. Я Сатору Годжо. Мы воевали с тобой в одном отряде, я был твоим лучшим другом. Я искал тебя несколько лет, ты пропал после войны. Хватка на запястьях стала чуть менее уверенной, и Годжо воспользовался моментом, чтобы выкрутиться, развернуться лицом и отвести от себя руку с пистолетом. Сейчас, трезвым, у него перехватывало дыхание от увиденного. Это правда был Гето, почти такой же, как тогда, разве что волосы были собраны иначе, лицо чуть повзрослело, фигура стала шире в плечах, а на лбу красовался шрам. — Ты чего улыбаешься? — растерянно нахмурился Сугуру, не торопясь убирать пистолет. — А что я должен делать, когда нашёл того, кого искал три года? Что, даже не обнимешь меня? — от улыбки у Годжо даже глаза светились. — Ладно. Допустим я в это поверю, — помолчав, тихо заключил сам себе Гето. — Послушай сюда, Годжо-сан. Я не помню ни тебя, ни все своё прошлое. Так что можешь перестать меня караулить — я правда тебя не знаю, даже если когда-то и знал. Сердце глухо ухнуло куда-то вниз. Сатору медленно стянул с носа очки и внимательно взглянул в глаза Гето. Сугуру никогда не мог отвести от него взгляд, когда Годжо снимал очки, и это никуда не исчезло. Темно-серый взгляд Сугуру потерялся в ярком голубом. — Ты шутишь? — Нет, — очень спокойно качнул головой Гето. — Я потерял память после войны. Так что я действительно не имею ни малейшего понятия, кто ты такой. Пазл медленно складывался в голове Годжо. Сугуру не врал и не притворялся тогда, и непоминание в его глазах казалось таким правдивым, потому что оно было искренним. Он действительно его не помнил. Годжо ощутил во рту смутный привкус желчи, и его замутило. — Что ж. Это поправимо. Я все тебе расскажу, пойдём, — натянуто улыбнулся Сатору и потянул Гето за руку, но тот не шелохнулся. — Годжо-сан, — с нажимом выдал Сугуру. — Я не помню войну, но прекрасно помню, что было со мной в плену. Скажи мне, если мы действительно были напарниками: как так получилось, что ты все помнишь и улыбаешься мне сейчас, а на моей голове теперь это? Гето лаконично указал пальцем на шрам, а взгляд его из равнодушного стал ледяным. Сатору вздрогнул. — Что ты имеешь в виду? — Я имею в виду, что ты был одним из тех, кто меня не спас, — отчеканил Сугуру. Годжо разжал руку. Сглотнул, медленно подошёл вплотную, тихо бросил: — Я знаю свою вину. Позволь исправить все теперь. — Я не обвиняю того, с кем не знаком. Но моего прошлого для меня больше не существует. Я тебя не знаю, и ты для меня совершенно чужой человек. И у меня уже давно другая жизнь, поэтому изволь из неё исчезнуть. Сатору почувствовал себя так, будто сейчас рухнет в обморок. Голова резко закружилась, он качнулся и протянул руку, надеясь коснуться плеча Гето, но в лоб ему упёрся ствол. Никто из всех знакомых и друзей Шестиглазого должно быть, не догадывался, что тот умеет так беспомощно улыбаться. — Хорошо, — почти по буквам выдавил Годжо. — Хорошо. Я не буду больше за тобой следить. Только позволь… Сатору поковырялся в кармане, нашарив там ручку и смятый чек из местного супермаркета, а после быстро нацарапал что-то и протянул Гето. — Это на случай, если ты изменишь своё решение. И легко отстранился от дула пистолета, разворачиваясь, и уходя прочь. Сугуру мрачно хмыкнул, убрав ствол в поясную кобуру. На бумажку с адресом он смотрел с пару секунд, а после зачем-то сунул ее в карман пальто.

***

— Поговорил? — тут же осведомился Нанами, когда Годжо приоткрыл дверь машины. То, что Шестиглазый вернулся куда раньше положенного, скорее всего, означало, что они таки встретились. На то, что Годжо вдруг осознает бесполезность этого бдения, Кенто не особо рассчитывал. — Да, — коротко кивнул Сатору, почему-то решивший впервые в жизни расположиться на заднем. И разговор этот, очевидно, закончился не так радужно, как Годжо планировал. Лицо его сейчас не выражало решительно ничего, а сложную ситуацию выдавало лишь то, что свои вездесущие очки Сатору держал в руках, а глаза слегка покраснели. — Куда ехать? — Никуда. Не надо за ним ехать. Нанами замолчал, не заводя машину, а Годжо опустил стекло, щелкнул лампочкой в салоне, включив ту с обоих сторон. Следом он потянул сигареты из кармана, закурил, а сам, продолжая игнорировать очки и стянув защищающий глаза капюшон, уставился на яркий свет и сидел так с две минуты, пока глаза его не пришли в совсем жуткий вид с повально лопнувшими капиллярами. Годжо прикрыл глаза рукой лишь когда из тех откровенно полились слёзы. Про этот секрет Нанами узнал только спустя пару лет совместной службы. Плотные темные очки-маску, которые Кенто считал малолетней придурью, Годжо носил как часть военной формы и не снимал почти никогда, в том числе ночью. Когда впервые увидел настоящий цвет глаз Сатору, он ещё больше не понимал привязанности к неуместному аксессуару, ведь прятать предельно редкий и красивый яркий-голубой было определено глупо. А потом Гето как-то рассказал Нанами, что Годжо обладает такой внешностью не по причудливому соотношению родительских генов, а из-за альбинизма. И глаза у него, как у многих альбиносов, страшно светочувствительны, потому Сатору и прячет их под очками. Кенто пригляделся, и обнаружил, что у Годжо и впрямь белые брови и ресницы, с чем просто так повезти не могло. — Не кури в машине. И не сажай мне аккумулятор, а себе зрение, — бросил Нанами, стараясь звучать строго, но получилось у него так себе. Годжо выкинул сигарету и с силой надавил на свои глазные яблоки. — Я так понимаю, все прошло не очень радужно? — тихо поинтересовался Кенто. — Он полностью прав, — хрипло выдал Сатору, не отнимая рук от глаз. — На какое прощение я могу рассчитывать, если это я виноват во всем, что с ним случилось? — Он назвал тебя виноватым? — нахмурится Нанами. — У него амнезия, — Годжо поднял на Кенто воспалённые влажные глаза. — Он сказал, что ничего не помнит о войне и обо мне в том числе. И нет, виноватым он меня не назвал, сказал, что не может обвинять того, с кем не знаком. Просто попросил не следить за ним больше. — И ты ему поверил? — Нет оснований, чтобы не верить. Я чувствую, когда мне врут. — Сатору, надень свои чертовы очки назад. Мне больно смотреть на твои глаза, — попросил Нанами. Годжо вытер натёкшие из раскрасневшихся глаз слёзы рукавом и нацепил очки, откинувшись на спинку сидения. — И ты не намерен его больше тревожить? — Я, считай, виноват почти во всех его нынешних проблемах. Если то, чего он хочет — это мое исчезновение, то я исчезну, — бесцветно отозвался Сатору. — Это очень на тебя не похоже, — поджал губы Кенто, глядя на него в зеркало заднего вида. — Не знаю, Нанами. Хотя бы пока я намерен действовать так. Я ничего не понимаю. А вот признавать свои слабости точно никогда не входило в черты характера Годжо Сатору, и это был чертовски тревожный звоночек. Такой самовлюбленный олух, как Годжо, всегда разом терял адекватность, когда проигрывал и не знал, что с этим делать. — В бар? — коротко поинтересовался Кенто. — Нет. Отвези меня домой. Фантастика. Это значило только одно: гений воспитания планирует нажраться в слюни при двоих детях, чего Нанами просто не мог ему позволить, хотя бы из любви к этим самым детям. — Поехали ко мне. У меня лежали три бутылки виски. — Уговорил, — бесцветно бросил Годжо. — Наберу детям, скажу, чтобы заказали пиццу на ужин и не ждали меня. Откуда у тебя виски? Ты, вроде, не пил. Впрочем, универсальная защитная реакция у Годжо продолжала закономерно работать: он говорил, забивая ненужной информацией эфир. — Дарят на работе. Я много раз говорил, что обычно не пью, но никто не берет это во внимание. — Ты просто выглядишь как человек, которому в жизни не осталось ничего, кроме пьянства, — вяло усменулся Годжо. И это бесило. Это его вечная сублимация и перекладывание собственных переживаний на других взбесили. — Я так выгляжу, а ты такой и есть, — отрезал Нанами, и Сатору странно замолчал, едва глянув на него.