somebody that i used to know

Если бы неделю назад кто-то сказал Нанами, что он соберётся пить виски в своей квартире с оглушительно молчащим Сатору — Нанами бы послал его к черту. Во-первых, потому что он не пьёт, во-вторых, потому что избегает чужих у себя в гостях, где чужими являются все, кроме самого Кенто, а в-третьих — потому что Сатору не умеет молчать. — Слушай, — тихо бросил Нанами, открывая бутылку, — ну не вешаться же из-за этого. Главное, что Гето жив. Годжо промолчал, послушно принял стакан и тут же залил его в себя залпом. Кенто вздохнул, послушно налил ему ещё виски, но в этот раз не стал отдавать в руки и поставил на журнальный столик. — Я и сам, признаться честно, хотел с ним поговорить, но если он не стал слушать тебя, то я ему точно не нужен, — продолжил Нанами, усевшись рядом с Годжо. — Это там у тебя М-16? — словно не слышав его, поинтересовался Сатору, кивнув на дальнюю стену. — Да. Охолощенная, — кивнул Нанами. Годжо легко двинулся к висящей на стене штурмовой винтовке, без спроса подхватывая ее в руки лёгким привычным движением и целясь, кажется, в бокал. А после развернул и коротко осмотрел оружие. — Она была боевой… — задумчиво обведя пальцами царапины на затворе, выдал Годжо. — Это что, твоя? — Да. Я отдал ее в мастерскую, чтобы охолостили. Оставил как память. Все таки, война оставила свои следы на них всех. Нанами, когда нес эту винтовку, чтобы охолостить, надеялся, что это будет лишний раз напоминать ему, что война закончилась. У Кенто случались редкие приступы панических атак после войны, которые он стоически переживал. Врач скучающе диагностировал ему ПТСР, как и множеству тех, кто прошёл эту войну. А Нанами стабильно раз в пару недель чудилось, что он слышит взрывы, выстрелы и крики сослуживцев. — Я свою тоже храню, — устроив винтовку на законное место, сообщил Сатору. — Только она у меня боевая до сих пор. Интересно, а у Сугуру осталась его снайперка? Хотя, глупый вопрос, если он был в плену… — Какая у него была? — попытался припомнить Нанами. — М2010, — незамедлительно отозвался Годжо, возвращаясь назад. — Отчасти она его и сгубила. У неё более яркая вспышка выстрела, чем у современных моделей, так его было легче обнаружить. — У него же раньше что-то другое было. «Лайт фифти» вроде… — Была. Она сгорела в тот раз, когда к нам в место засады залетел снаряд, — кивнул Шестиглазый. — Мы тогда еле выбрались вдвоём — были на последнем этаже. М2010 он забрал у одного из трупов уже на следующий день. Говорят, брать вещи покойников — плохая примета… — Не подбирая такие вещи у покойников на войне, сам быстро окажешься покойником, — хмыкнул Нанами. — Золотые слова, — отрешенно фыркнул Годжо. — Знаешь, Сугуру, может, меня и не помнит, но как по мне — он совершенно не изменился. Я так и думал, что он сам заметит слежку. У меня слишком заметная внешность, а он умеет скрываться куда лучше меня. Можешь приглушить свет? Я хочу снять очки. Кенто послушно скрутил свет от ночника на минимум, и в полумраке Годжо открыл мрачный взгляд голубых глаз. — Он теперь ходит с пистолетом, — усмехнулся Сатору. — С «Береттой», кажется. — Гето наверняка связался с криминалом. Так случилось со многими бывшими военными, да и в стране ситуация сложилась такая, что преступность разгулялась. Нанами не был уверен, что, после всего случившегося, обсуждать Гето — хорошая идея, но Годжо сам завёл этот разговор. И выглядел он, кажется, почти нормально. — Ко мне тоже приходили сразу после войны… разные. Я иногда даже жалею, что не выбрал их, вместо обычной мирной жизни — мне так было бы привычнее. — Ты слишком заметная персона, чтобы заниматься чем-то подобным. У тебя известная фамилия и заметное недвижимое имущество, — поморщился Нанами. — Кстати, что с поместьем? Ты так и не взялся за реставрацию? — Сейчас уволюсь с работы и возьмусь, — пространно улыбнулся Годжо. — В смысле, уволишься? — С утра напишу заявление. Преподавание — не мое. Открою в принадлежащей мне точке ресторан или отель. — Ты же все время жаловался, что не хочешь заниматься бизнесом? — чуть удивился Кенто. — Сейчас мне нужно что-то посложнее рутинной работы, чтобы отвлечься. К тому же, не может же все это стоять без дела бесконечно? — Тебя не поймёшь, Сатору.

***

Тринадцать лет назад

— Я не думал, что моим клиентом станет… — мужчина чуть помедлил, криво ухмыльнувшись, — ребёнок. — Если вас интересует вопрос договора, то формальным клиентом является Годжо-сама, а не молодой господин, — поправив очки с толстыми линзами на тонком остром носу, сообщил секретарь. — Нет, не интересует, просто я немного, кхм, не привык работать с детьми, — сообщил мужчина, заложив руки в карманы. — Вы нанимаетесь не нянькой, а телохранителем, Фушигуро-сан, плюс, насколько я знаю, у вас у самого недавно родился сын, так что опыт будет полезным, — противно улыбнулся секретарь. — А кто раньше охранял мальчика? — поинтересовался Тоджи, не отрывая взгляда от ребёнка. — Несколько человек. У них возникали… сложности. Мы убеждены, что вы один справитесь лучше них. — Что ж, — Фушигуро качнулся с носка на пятку, пристально сверля взглядом мальчика, которого, впрочем, этим было не смутить, — я согласен. — Отлично. Тогда, если вы готовы приступить прямо сейчас, я отойду, чтобы позвонить, а вы пока познакомьтесь с клиентом, — кисло кивнул секретарь. Ребёнок, сидевший на софе, был повыше среднестатистического двенадцатилетки, упакован в темно-синюю школьную форму с высоким воротником-стойкой, и с темными очками на носу. А ещё удивительно терпеливо сносил взгляд Тоджи, что даже среди взрослых было редкостью. Перед ним сидел платиновый мальчик, единственный наследник богатейшего клана Годжо — Годжо Сатору. Фушигуро совершенно не умел общаться с детьми, а мальчик абсолютно точно не торопился заводить разговор. Телохранитель подошёл к ребёнку, опустился перед ним на корточки, чуть склонил голову и, постаравшись улыбнуться как можно доброжелательнее, протянул руку к беловолосой голове. Годжо резко отпрянул, не дав к себе прикоснуться. — Я смотрю, малыш, ты с характером, — усмехнулся Фушигуро. — Я не малыш. И не улыбайтесь, чтобы наладить контакт, из-за шрама у вас получается угрожающе, — вздернул подбородок Годжо. — Может хоть представишься? — мужчина слегка удивился, но внешне этого не проявил, давая мальчику второй шанс. — Я Фушигуро Тоджи. — Вы и так знаете, как меня зовут, — ровно выдал Сатору. В этот раз потребовалось сделать глубокий вдох, чтобы не сказать ничего лишнего. Платиновый мальчик оказался настоящей сукой. Маленькой, но сукой, а Тоджи не был из людей с ангельским терпением. — Малец, давай договоримся, — вот теперь Фушигуро улыбнулся так, как улыбается обычно, — я здесь, чтобы охранять твоё маленькое тело, а не выслушивать твои капризы. И терпеливость не является моей сильной стороной. Так что давай я буду выполнять свою работу, а ты, хотя бы, не хамить? — Про терпение я уже понял, — гаденько улыбнулся ребёнок, качнув ногой. — Но мое поведение, судя по сумме, которую вам платят, уже входит в вашу стоимость. Не хотите меня слушать — не заговаривайте со мной сами. У Тоджи непроизвольно дёрнулась рука в остром желании отвесить платиновому мальчику хлёсткий подзатыльник, и он едва сдержался. Вряд ли это одобрило бы его влиятельное семейство. Фушигуро с отвращением понял, что его действия лишь доказывают правоту мальчика — прогибаться под ребёнка входит в стоимость. Тоджи очень кстати вспомнил причину, по которой раньше никогда не шёл работать телохранителем, предпочитая этому все, что угодно, даже бандитизм. Но теперь у него родился сын, и с сыном Фушигуро остался один, поэтому От продолжения демагогии спас секретарь, вернувшийся в комнату. — Все хорошо, Фушигуро-сан, деньги сейчас придут на ваш счёт. Вы можете заступить, молодого господина как раз пора отвезти в школу. После школы заберёте его и… — Да-да, я знаю, — нетерпеливо отмахнулся Тоджи, подходя к раздвижной двери. — Прошу. Мальчик, засунув руки в карманы классических брюк, явно не видавших такого наплевательского отношения, прошествовал наружу. — У него чертовски сложный характер, — едва слышно сообщил секретарь выходящему телохранителю. — Я уже заметил, — мрачно буркнул Фушигуро.

***

Годжо пошёл домой пешком, наплевав на промозглый осенний ветер и собственную нетрезвость. У него не получилось даже толком напиться. Образ Гето теперь ещё настойчивее висел перед глазами, только сейчас смешивался тот Гето, из юности, и нынешний. — Сука, — легко пнув попавшуюся по пути банку из-под пепси, шикнул Годжо. — Сука… Сука, блять! Женщина, шедшая мимо, нервно глянула на мужчину. Пребывать в неведении было очевидно легче. Теперь Гето был как бы на расстоянии вытянутой руки, но в то же время вне досягаемости. Гребанный Сугуру, все такой же терпеливый и рассудительный как и тогда, с все таким же тонким сухим запястьем, напряженным из-за сжатого в руке пистолета, не узнавал его. Смотрел прямо на Сатору и не помнил всего того, что творилось в те бесконечные и слишком короткие одновременно четыре года, которые они провели вместе. А Сатору помнил все. Сатору помнил каждую минуту своей жизни, связанной с Гето. Помнил, он уверен, каждый его шрам с тех времён, каждую морщинку, каждый удачный выстрел, совершенный Сугуру с привычной ухмылкой, каждое брошенное им слово, каждую чёртову царапину на каждой его чертовой снайперской винтовке, каждые объятия — отчаянные или счастливые. Годжо помнил все. Гето не помнил даже его имени. Обнаружить детей, ждущих на веранде, было абсолютно неожиданно. Юджи дремал на плече Мегуми до того, как Сатору хлопнул калиткой, а после вскинулся и подбежал сам ближе. — Мы скучали, — обхватив Годжо за пояс, брякнул подросток, ткнувшись носом в твёрдый бок приемного родителя. Мегуми только поднялся на ноги, внимательно глядя Сатору в глаза. — Эй, — Шестиглазый тепло, но вымученно улыбнулся, потрепав ребёнка по голове, — я же просил вас лечь спать. Юджи-кун, ты на ходу дремлешь. Пойдём… Годжо, повинуясь порыву, подхватил мальчика, закинув на спину, а тот мгновенно завопил: — Я тяжелый, поставь на место, сенсей! — Не пушинка, конечно, но тяжелым я бы тебя точно не назвал, — усмехнулся Годжо, спустив брыкающегося парнишку на пол у порога. — Мегуми, время — четыре ночи, как вы собрались завтра идти в школу? — Завтра выходной, сенсей, — ровно отозвался мальчик. — А мы переживали. Нам казалось, что с вами что-то случилось. — Случилось, но это не так страшно в общепринятом смысле, — кивнул Сатору. — В любом случае, я жив и вернулся. Пойдёмте спать, вы выглядите как две взъерошенные совы. Дома мальчики чуть задержались, озадаченными взглядами наблюдая за раздевающимся Годжо, а после скрылись у себя, пожелав спокойной ночи. Было снова так, словно Сатору планирует упасть в обморок. И было абсолютно непонятно, что делать дальше. Глаза до сих пор болели от дневного издевательства в машине Кенто, руки плохо слушались, словно перед инсультом, голова была мутной, и это был не алкоголь. Годжо все помнил, и сейчас больше всего мечтал получить номер того, кто оставил шрам через весь лоб Сугуру, чтобы он заставил и его самого все забыть. Но, с другой стороны, Шестиглазый забыть все это готов не был. Сатору впервые за долгие годы включил основной свет в своей спальне, лёг прямо в одежде на кровать и уставился в яркую лампочку. Глаза сдались быстро, налились слезами. Годжо упрямо продолжал смотреть.

Семь лет назад

— Нанами!!! Он застрял, черт возьми! О таком меня ещё никто не предупреждал! В отряде только начали расходиться шутки об «отряде самоубийц». Годжо понимал принцип иронии: почти всех здесь на войну забрали как призывников, и злая насмешка над попаданием в «передовики» у них была уместна. Никто из них не хотел быть среди тех, кого грохнут первыми. Сатору, когда просился в армию, не уточнял, куда хотел бы попасть, даже тогда, когда, взглянув на его фамилию, ему задали этот вопрос. Он предпочёл играть с жизнью в лотерею, и пока не был уверен, проиграл он или выиграл. Когда их выкинули в чистом поле из грузовика, все перестали сохранять похоронное молчание, а после первой перестрелки начали легко галдеть, чтобы сбросить налёт сюрреализма. Это Сатору ощущал хорошо: он шёл на войну, но, как и все, ещё не до конца понимал, куда попал. Ехал, потом стрелял и клал людей прикладом, теперь сидел и пытался почистить винтовку. Нанами не отозвался, а он, пока что, был единственным знакомым здесь. — Нанами!!! Я сейчас либо сломаю шомпол, либо!.. — Не шуми ты так, голова и так трещит от выстрелов. Аккуратная рука ворвалась в мир Сатору и легла на его ладонь. А после ворвалась вторая и легко забрала из его рук М-16. Годжо обернулся за плечо. Ровесник. Так сразу подумалось. Юноша с острыми, четко выведенными чертами лица, так непринуждённо потянул шомпол наружу, что Годжо подумал, будто ему приснились все десять минут его бесполезного дерганья за рукоятку. — Держи, — он сдул прядку, выбившуюся из пучка чёрных смоляных волос и протянул назад винтовку. — Это шомпол для гладкостволки, не чисти им больше, нарезку испортишь. — Я Сатору, — брякнул Годжо, хотя должен был сказать «спасибо». — Годжо Сатору. — Гето Сугуру, — тихо отозвался юноша и аккуратно полуулыбнулся, разворачиваясь и собираясь уйти назад к своему месту. Сатору никогда еще не чувствовал такую острую необходимость кого-то остановить. Он подскочил на ноги и даже стянул очки-маску вверх, на лоб, нелепо задрав растрепанную шевелюру. — Откуда такие познания в оружии? — широко улыбаясь, бросил Годжо, преградив дорогу парню. Тот замер, озадаченно глядя Сатору прямо в глаза. Он выглядел так, будто попал в ловушку или оказался под гипнозом, а Годжо продолжал улыбаться, не отводя взгляда. Цепкий взгляд беловолосого вылавливал неизведанные черты внешности нового знакомого: темно-серые глаза, непрозрачные, но глубокие, азиатский разрез, вычерченные мышцы шеи, серьги в ушах, тонкие губы, чуть разболтанные крепления на бронежилете, поджарая сухая фигура, вытянутая, очень плавные выверенные движения рук. — Удивительные глаза, — наконец, выдал Гето, и Сатору сам забыл вопрос, который задавал пару минут назад. — Словно можно смотреть сквозь них. — Болезнь, — в привычной манере отшутился Годжо. И Сугуру опомнился. — Я здесь вроде снайпера, — он скользнул к упертой у бревна винтовке и тряхнул той в воздухе. — Хорошо стреляешь? — господи, слышали бы это все девочки, которые бегали за Сатору в школе — побежали бы в другую сторону. За эту фразу хотелось прописать себе по лицу, никогда ещё красноречивый Годжо не был так близко к провалу. А потому он поспешил оправдаться. — В смысле, это и так понятно, я к тому, что… — Я понял, — Гето легко рассмеялся и это было, черт побери, самое прекрасное, что Сатору слышал в своей жизни. — Да, стреляю неплохо. Тебя тоже забрали? Родители не смогли откупить или… — Э-э, я, в общем-то, сам подался на войну, — неловко сообщил Годжо. Гето легко вытянул сигарету, будто из ниоткуда, закурил. Кажется, впервые за всю его жизнь, его фамилия ничего не сказала стоящему перед ним человеку. В этой атмосфере разгорающихся психических расстройств, Сугуру, казалось, чувствовал себя абсолютно комфортно, будто всегда в ней жил. Он не выглядел ни нервным, ни задумчивым, ни озадаченным, не храбрился и не отрицал происходящее. Он был уместен настолько, насколько семнадцатилетний юноша мог быть уместен в разболтанном бронежилете на разгорающейся войне. — Семья, наверняка, гордится твоим волевым решением, — с каким-то неуловимым уважением кивнул Гето. — Навряд ли. Но это не важно, — дёрнул плечами Годжо. — А ты? — Я из детдома. Пока думал, идти на войну или нет, сам не заметил, как уже ехал в грузовике, — усмехнулся Сугуру, зажимая сигарету в тонких губах. — Давай сюда свою винтовку, я почищу. Годжо поздно опомнился, когда глаза уже даже не были способны открыться, будто их начисто выжгло искусственным светом. С момента их знакомства, если подумать, он нихрена не изменился. Да и Гето, должно быть, тоже, раз сегодня так же легко попался в ловушку голубых глаз, как и тогда, когда им было по семнадцать. Годжо все так же был готов хватать Сугуру за руки и преграждать ему путь, жечь глаза на свету, если это требовалось для того, чтобы тот был рядом. И в то же время, он не смог сделать ничего, когда самому Гето это было нужно. У Сатору из головы не выходил длинный росчерк шрама на хорошо знакомом лбу, и он не мог ясно представить обстоятельства, в которых можно такой заиметь. Сугуру этого не утвердил, но он во всем был прав — его не спасли, и эта вина целиком лежала на Годжо. И даже если ему этой виной придётся давиться всю жизнь — так тому и быть.