somebody that i used to know

Какие черти понесли Годжо назад в тот бар — он не знал. Он точно не планировал следить за Гето или пытаться поговорить — ему, полупьяному, достаточно просто было увидеть его даже издалека. На удивление, его не выкинули прямо на входе, возможно, потому что охранник в этот раз был другой. Годжо завалился внутрь и рухнул за стойку, с трудом открывая каждый раз все ещё побаливающие глаза — повязку он снял ещё дома. — Виски с колой, — тихо попросил он. Бармен тоже был другой. Людей в этот раз почти не было, вероятнее всего потому, что завтра был понедельник. Сатору вынул телефон, настрочил сообщение с приглашением на встречу по номеру, который прислал Нанами. — Ты безмозглый совсем? Годжо дернулся от голоса. — Я недостаточно ясно попросил тебя не следить за мной? Гето сидел на соседнем высоком барном стуле, не глядя на Сатору, разглядывая бокал с чем-то темным, стоящий перед ним на стойке. Во второй его руке блестел ствол, укрытый курткой. Годжо почувствовал опасность прежде, чем разглядел ТТ. — Я не планировал даже подходить к тебе, ты сам сюда подсел, — максимально ровно выдал Шестиглазый. — Просто пришёл выпить. — Ага, конечно. Именно сюда, — тонкие губы Гето изогнулись в очень знакомой ироничной усмешке. — Слушай, даже если ты ничего не помнишь, — у Годжо внутри все ворочалось и кипело одновременно, — то я помню все. Я три года тебя искал. Могу я хотя бы просто раз посмотреть на тебя? Я же пообещал, что не буду докучать. — Уже докучаешь, — хмыкнул Сугуру, так и не подняв взгляда. — Не знаю, дурак ты, или просто жить не хочешь — но если ты не понял, то проблемы из-за твоей назойливости могут начаться и у меня, и у тебя. — У меня достаточно проблем, чтобы не испугаться новых, — мрачно хмыкнул Сатору. Как велик был соблазн хотя бы просто привалиться к нему плечом, хотя бы сжать покорно лежащую на столе сухую руку в своей. — Хорошо, я объясню доходчивее, чем в прошлый раз. Прекрати вообще появляться со мной в одних и тех же местах. Не попадайся мне на глаза. Никогда. Услышал? — А иначе будешь опять угрожать мне стволом? — скривился Годжо. — Сомневаешься, что смогу нажать на курок? — Нет, — качнул головой Сатору. — Не сомневаюсь. Просто не очень боюсь. Я тебе ещё тогда сказал: стреляй, если хочешь. Ты имеешь на это полное право. — Ты проклятый лицемер. Разрешаешь мне выстрелить, но не можешь исполнить одну единственную мою просьбу. Годжо сглотнул. Он сможет стерпеть, точно сможет. — Позволил мне лишиться жизни один раз, а во второй наплюешь на меня и мои просьбы? — Ты это специально, да? — Сатору плотно зажмурился. — Ты же даже не помнишь, что было, для тебя эти твои слова ничего не значат… — По твоей реакции в тот раз было понятно, что ты виноват, хотя бы косвенно, — отозвался Сугуру. — Зачем ты давишь, блять? — внутри Годжо все разрывало от эмоций. — Ты думаешь, мне было легко? Я каждый ебанный день думал о том, что с тобой тогда случилось! Да меня на части рвало, я ни о чем, кроме этого, думать не мог! — Поори мне тут ещё! — зашипел Гето. — Я до сих пор не понимаю, какого хера я вообще жив! Лучше бы я сдох тогда, один хер разницы — моего прошлого у меня нет! А пришёл ты, и сука, все ещё больше пошло по пизде! Я стараюсь забыть весь тот пиздец, который помню, а ты его разворошил и все поднял! Иди нахер из моей жизни, если из-за тебя я ее сломал!!! Годжо глянул в лицо Сугуру и замер. Там было столько страдания и гнева, сколько Шестиглазый не видел за всю свою жизнь. Гето мелко трясло от ярости, а Сатору мелко затрясло от боли. Это все Годжо сделал сам. В тот раз, когда Сугуру сказал ему, что Шестиглазый, должно быть, сам во всем виноват, это лишь разрушило иллюзии, которые у него были: он надеялся, что будет прощен, но этого не случилось, а вина его выглядела эфемерной. Сатору сказали, что он виноват, но он не понимал, в чем. А теперь увидел. Он никогда не видел Гето в таком состоянии, кто бы и как его не доводил. Даже в самых дрянных обстоятельствах Сугуру так не выглядел. Сейчас же он мелко трясся, и смотрелся сломленно и беззащитно, на грани срыва. Сатору подумалось, что Гето был готов в этот момент выстрелить в свою черноволосую голову, лишь бы не чувствовать того, что он сейчас испытывал. Годжо стремительно встал, до боли стиснув кулаки. Надо было исчезнуть, раз он приносил Гето такую боль. Это больше не было исполнением просьбы обиженного друга. Теперь Сатору видел и понимал свою вину за то, что не спас его тогда. За то, что не нашёл раньше. За то, что сблизился с ним во время войны. В общем-то, за все. Губы Гето были сжаты в плотную дрожащую полоску, а на виске пульсировала жила. Шестиглазый сделал несколько шагов на негнущихся ногах в сторону выхода. В прошлый раз Годжо уходил потому, что его попросили, в этот раз — чтобы не видеть последствия собственных ошибок. — Лучше бы я сдох тогда, — тихо-тихо просипел себе под нос Сатору, отвернувшись. — Лучше бы ты не спасал мне жизнь, если от этого тебе теперь так плохо. Будто по закону подлости, когда Годжо думал, что хуже уже стать не может — стало просто невыносимо. Настолько плохо, что даже желания пойти и удавиться не возникало.

***

Гето искренне недоумевал, что конкретно довело его до такого состояния. Он не знал этого человека, познания о нем ограничивались тремя фактами: его звали Годжо Сатору, он точно бывший военный, и он винит себя в том, что случилось с Сугуру. О первом он сообщил сам, и Гето ещё после первой встречи навёл справки, о втором предельно ясно рассказывало то, как он метелил Махито, который тоже не был шит лыком, при том, что сам едва стоял на ногах. Третье закономерно исходило из его поведения, и снайпер полностью доверял своей интуиции. И при этом полном отсутствии входных данных, он смог довести Сугуру до того, что тот почти кричал, а теперь не мог унять истеричную дрожь от злобы и тоски вперемешку, хоть и не в его правилах было злиться на незнакомцев, а тосковать и вовсе не было причин. Гето не пил с момента выписки из больницы. Ему не нравилась потеря контроля над своим телом и пугала возможность чёрных пятен, если перепить — в его жизни чёрных пятен набралось более чем достаточно. Сейчас Сугуру хотелось упиться до смерти. Впервые за все время, которое он помнил, он не понимал природу своих чувств, особенно таких сильных. Махито иногда раздражал его своим неуемным вниманием, неумением затыкаться в нужные моменты, наплевательским отношением к работе и излишней напыщенностью — все было просто и понятно. Работа заставляла уставать, в особенности морально, ведь он убивал людей, которые, возможно, того не заслуживали — здесь тоже все было ясно. Сучий беловолосый франт довёл его до истерики. Чем? Тем, что якобы он виноват в том, что Гето чуть не грохнули? Нет, Сугуру не имел никакого желания мстить, ведь месть не вернула бы ему память, к тому же он мог верить только самому себе, а он не помнил, как все было. Это был уже полтора года как полностью закрытый вопрос. Тем, что он вертелся перед глазами даже после того, как Гето попросил его исчезнуть? Тоже нет, терпение Сугуру было слишком сильным качеством, чтобы его взбесила такая легкая назойливость. Что оставалось? — Двойной виски со льдом. Бармен глянул на него с лёгким удивлением. Они все знали Сугуру в лицо, но навряд ли знали даже его имя, зато по части профессии были в курсе, что тот пьёт только в компании с Махито и не больше одной рюмки саке. Сегодня он тоже пил только колу, и теперь вдруг такое. Гето ещё несколько раз прокрутил в голове их недавний диалог. Да, он сознательно пытался надавить на беловолосого, чтобы тот просто перестал появляться в его жизни, и сознательно надавил на единственную известную ему больную точку, раз этот придурок был настолько отбитым, что не помогали угрозы оружием. Так что довело Сугуру до этой проклятой дрожи? Резкое осознание было настолько ошеломляющим, что Гето даже выдал вслух, правда, едва слышно: — Я сделал ему больно. Ему сейчас плохо, потому что он сделал беловолосому больно. Разве что, это не объясняло, почему Сугуру вообще волнуют его чувства. Что это за гребанная чертовщина? Блядская голова словно издевалась над ним: воспоминания она выдавать отказывалась, зато невнятную реакцию на чужие чувства — с лихвой. Что это? Природная мягкосердечность? Едва ли. Гето легко мог наплевать на людей. Пистолет холодом жёг руку. А смог бы Гето в него выстрелить? Ещё несколько десятков минут назад он был уверен в ответе. А сейчас нет. Сугуру опрокинул бокал залпом, попросил повторить, а в ожидании зажмурился, пытаясь хоть что-нибудь поднять из памяти. Даже вспомнил пытки, надеясь выцепить среди них что-то о беловолосом, хоть и вспоминать это он ненавидел. Ничего. Пытки так и оставались чисто физическими воспоминаниями: боль, темнота, холод, вкусы, запахи, топор, хруст, желание, чтобы это все прекратилось уже хоть как-нибудь, но ничего кроме. Кто он такой? Почему он вызывает внутри столько проблем, сколько у Гето не было никогда за все два с половиной года, что он помнит? Почему вообще эти воспоминания кажутся какими-то важными?

***

— Эй! Не хотите в кино? Мегуми чуть не опрокинул кружку с чаем, которую тащил в свою комнату. Юджи показался мгновенно из дверей. — Сейчас почти одиннадцать, — с сомнением отозвался Фушигуро. — Насколько я помню, у вас с завтрашнего дня каникулы, — улыбнулся Годжо. — Мегуми, почему ты такой зануда, давай быстрее собираться! — вклинился Итадори. — Да просто очень странно, что ты помнишь о наших каникулах, сенсей, — нахмурился Мегуми. — Боже, в каком ужасном мире я живу, если мне приходится уговаривать двоих подростков на поход в кино! — всплеснул руками Сатору. — Давайте быстрее, иначе опоздаем на сеанс. Юджи уже надевал толстовку, а Фушигуро только странно глянул на Годжо, но, помедлив, побрел за брюками. — Можем даже перехватить по молочному коктейлю по пути, — добавил Шестиглазый, устраиваясь в коридоре, пока дети собирались. — Давненько я не ел сладкого! — На что идём? — выскочил Юджи в коридор, торопливо влезая в кроссовки. — На боевик. Вышел новый, мне рекомендовали. Сатору даже название из памяти достать не смог, ведь в голове вертелось совсем не это. Надо отвлечься. Надо забыть. Просто даже не думать об этом больше.

Шесть лет назад

— Знаешь, чего я больше всего сейчас хочу? Сугуру даже не дернулся, не оторвав глаз от прицела, продолжая изваянием лежать на холодном полу. — Шоколада. Много шоколада. Кажется, могу съесть пару плиток сейчас, — мечтательно улыбнувшись, продолжил Сатору, ложась рядом. — Почему в наши пайки не включены сладости? — Должно быть, потому что мы на войне, — отстранённо отозвался сосредоточенный Гето. — Воевать стало бы намного легче, если бы нам давали сладкое. Я бы лично валил врага в два раза интенсивнее, — Годжо перевернулся на спину, давно уже наплевав на чистоту формы и волос. Мыться в нормальных условиях здесь удавалось крайне редко, а пачкаться приходилось ежесекундно, и неуместная брезгливость пропала совершенно у всех за этот год. — Эй! Ты меня вообще слушаешь? — возмутился Шестиглазый, приподнявшись на локтях и заглядывая снайперу в лицо. — Я понимаю, что тебе скучно, но мы в засаде, и мне нужно не пропустить вертолёт с вражеским снабжением, — так же отстранённо отозвался Сугуру. — Тебе не тяжело так лежать по несколько часов? — легкомысленно поинтересовался Годжо. — Не тяжело. Разве что холодно. — Ох. Тогда давай я принесу тебе спальник и лягу рядом? Согреешься, — Шестиглазый по-птичьи склонил голову, привалившись напарнику под бок. В засаду были отправлены четверо: Сугуру как снайпер, и трое штурмовиков для прикрытия. И если остальные двое сослуживцев сидели на первом этаже, то Годжо предпочитал ошиваться на последнем, рядом с другом, периодически донимая того своей болтовнёй. — Сатору, не хочу показаться грубым, но ты немного мешаешь, — фыркнул снайпер. — Чему? Не вижу твоей цели на подлёте, — усмехнулся Шестиглазый. — Когда цель будет на подлёте, мне нужно будет целиться в срочном порядке, — устало вздохнул Гето. — Брось. Мы услышим вертолёт издалека, и ты сам это знаешь, — Годжо посерьёзнел. — А ты правда замёрз. Сейчас январь, и я вижу, как у тебя дрожат руки. Отвлекись, иначе дрожь помешает тебе стрелять. — Для этого у меня есть сошка, — ровно отозвался Гето. — У тебя дальний выстрел, а стрелять придётся очень точно, чтобы сбить крупный вертолёт, — тихо сообщил Сатору. — Даже мелкий тремор может сыграть роль. Не издевайся над собой. Оставь винтовку и отдохни, я сам буду слушать вертолёт, и предупрежу тебя. — А если не услышишь? — Я сильнейший. Мы сильнейшие. Не просрем мы этот вертолёт. Иди сюда. Сугуру и в самом деле промёрз до костей. Неподвижное бдение лёжа на ледяном бетоне точно не шло ему на пользу: ныла спина, немели пальцы и болела голова от запрокинутого положения. Он вздохнул и откатился по полу, разминая запястья. — Дай, я сам. Гето послушно отдал Сатору свои руки. Тот тут же спрятал их под свою форму, прижав оледеневшие пальцы к тёплому телу, а сам кивнул в сторону, где стоял термос с чаем. — Термосы тоже у врага отбили? Очередная захваченная техника из вражеского снабжения? — фыркнул Сугуру. — Да разве это важно? Кто виноват в том, что они замерзают здесь зимой? Кажется, сама природа сейчас на нашей стороне, давно не было такого морозного января. На войне все средства хороши, — дернул плечом Годжо, грея чужие руки. — Я заварил тебе чай, сейчас погрею твои руки — и попьёшь… — Годжо-сенсей, в какой нам зал? Сатору пропустил момент, когда он купил билеты и в руках его материализовался стаканчик молочного коктейля. Юджи дергал его за низ куртки, очевидно, вопрос он задавал уже не в первый раз. — Третий. Пойдёмте, — Годжо потрепал улыбающегося Итадори по голове, ответив копией его лучезарной улыбки. Мегуми с подозрением косился на приемного родителя, явно чувствуя какую-то фальшь. Некстати вспомнился Тоджи, который не обладал такой поразительной чувствительностью, но, очевидно, смог воспитать какую-то ее часть, ведь в нужные моменты он улавливал состояния Годжо. — Ты выглядишь взволнованным, — Гето аккуратно достал руки из-под куртки Годжо и легко убрал волосы с его лица. — Что-то произошло? — Нет, просто дурное предчувствие, — мотнул головой Сатору. — Из штаба говорят, что мы тесним врага, но мне так не кажется. — Почему? — Серьёзных столкновений не было уже неделю, но к врагу приходит уже десятый отряд снабжения. Если они отступают — количество солдат здесь должно снижаться, и куда им столько припасов с оружием? Я бы с большей уверенностью сказал, что их наоборот будут сюда стягивать. — Думаешь, штаб врет? — хмыкнул Сугуру. — Возможно. Планируют кинуть нас здесь как громоотвод. — Дать нас убивать, предварительно лишив врага снабжения нашими руками, чтобы потом подвести новые отряды? — додумал Гето. — Звучит херово, но логично. — Может сказать Нанами? Пусть обсудят с командиром, нам следовало бы отступить в таком случае, чтобы не потерять остатки отряда, — Годжо протянул Сугуру чай с крышке от термоса. — Командир не будет нарушать приказ, это война, стратегически жертвовать людьми здесь нормально, — спокойно отозвался снайпер. — Попробуем просто выжить. Гето выглядел плохо: среди четырёх выживших снайперов он стрелял лучше всех, и потому предыдущие три дня ползал по лесополосе, выслеживая грузовики врага с провизией, которые должны были ехать по одной из четырёх дорог. Годжо вывели из его сопровождения на те три дня: в первый день отправили зачищать район от остатков армии врага, которые пережили все предыдущие атаки, с остальными штурмовиками, а в следующие два не дали присоединиться к Сугуру, оставив якобы защищать лагерь, а на деле — передохнуть. Поэтому отдохнувший Сатору едва не плясал от радости, когда упросил Нанами отпустить его прикрывать Гето в этой засаде. Снайперу же так и не удалось отдохнуть, поэтому он выглядел так, будто сейчас свалится с ног от усталости. Помимо этого Сугуру уже вторые сутки отказывался от еды под предлогом тошноты от недосыпа, зато хотя бы пил чай. Знал бы он только, скольких сил требовало у Годжо выудить из лагеря пакет сахара для этого чая. — Будешь? — Гето протянул крышку с чаем Сатору, поддавшись усталости и уложив голову напарнику на плечо. — Пей ты, ты и так не ешь ничего, — усмехнулся Годжо. Сугуру сосредоточенно размотал бинт, стягивающий запястье, чтобы перевязать плотнее: от постоянных перемещений с винтовкой весом в пятнадцать килограмм наизготовку у него что-то случилось с суставом кисти руки. — Слушай, если тебе и дальше не будут давать спать по четверо суток — мы скоро лишимся нашего лучшего снайпера, — нахмурился Сатору. — Только не надо высказывать это Нанами, — усмехнулся Сугуру. — Поздно, я уже сказал ему утром, перед выходом сюда, — самодовольно оскалился Годжо. — И добился обещания, что после этого раза тебя не будут трогать минимум три дня. В обычное время Сугуру бы обязательно возмутился, что не просил себя защищать, но сейчас он был слишком измотан, чтобы спорить с упрямым Сатору. — Тш! — вдруг вскинулся Гето. — Слышишь? Годжо прислушался. — Это не вертолёт, — озадаченно шепнул он, а после за долю секунды подскочил на ноги, перекинул сумку поперёк груди, взвалил на плечо оружие, сунул Сугуру в руки винтовку и рявкнул. — Бежим!!! Гето за секунду защелкнул сошку, подвесив на пояс, а сам рванул вниз по полуразрушенной лестнице, повинуясь тянущей его руке Сатору. До первого этажа они добрались на рекордной скорости, а там Годжо рявкнул двоим сослуживцам всего два слова: — Самолёт! Бомбежка! Скорость, с которой все выскочили на улицу, была феноменальной: это полуразрушенное здание от бомбардировки спасти их не могло. — Налево! Там овраг, заляжем! — крикнул Гето. Он спотыкался о завалы промёрзлой земли, летел вперёд, словно на спине не было тридцати килограмм веса, стараясь не вслушиваться в шум приближающегося бомбардировщика. Он бежал, пока руку, за которую держался Сатору, сводило судорогой, и четко понимал: не успеют. К спасительному берегу, укрытому природными земляными насыпями, они не добегут за эти поганые пару минут. — Блять! Сатору, черт бы побрал его титаническое телосложение, со всей дури рванул руку, роняя Гето на землю и заставляя больное запястье ныть от боли. Сам он рухнул сверху, выбив из легких воздух и уткнув Сугуру носом в редкий снег. А после возле них взорвалось. Снайпер ещё пару минут сквозь писк в ушах не различал ни звука: оглушило впервые так сильно. Лежал, придавленный Годжо, хрипел, а потом начал различать за писком болезненный крик. — Сатору… — захрипел Гето. Взрывы продолжали раздаваться, но чуть поодаль. Он с силой скинул с себя напарника, когда понял, что тому прилетело. Осколок снаряда торчал из бедра Годжо, и он, судя по открытому рту, орал. Гето не слышал даже своего голоса, но выдал, в первую очередь для напарника: — Ты зачем собой накрыл, придурок? Терпи, я вытащу, только надо… Двое сослуживцев лежали поодаль: один ещё шевелился, истекая кровью, второй замер. Видимо, навсегда. Сугуру ухватил Шестиглазого под плечи, морщась от орущего в ушах писка, вперемешку с глухими звуками окружающего мира, спустил того аккуратно, насколько мог, вниз с берега, под земляную насыпь, скинул вниз сумки и оружие, слез сам. Слух начинал восстанавливаться. — А-а-а, блять! — стонал Сатору, сжимая ногу, лёжа на боку, как его и спустили. — Терпи, выберемся, — зашептал Гето, вытягивая из сумки тряпку, видимо, для протирки оружия, и тот разведённый спирт, который они иногда пили, чтобы успокоить нервы. — Мы же сильнейшие, да, Годжо? Это херня, ничего, ты переживешь… Сугуру дернул осколок резко, не предупреждая, а Сатору заорал. Снайпер собранно тут же затянул бедро напарника выше раны: он не был силён в медицине, не знал, порваны ли артерии, но предпочёл исключить кровопотерю. — Не надо было меня собой накрывать, — бормотал Гето, силясь этим унять подкатывающую панику, пока раскручивал пробку на фляге. — Тише-тише, все будет хорошо… Годжо орал беспрерывно, а бомбежка заканчивалась. Здесь и отрядов то не было, не считая их самих, поэтому бомбить было толком нечего, и враг, видимо, это знал. Сугуру легко вылил на рану разбавленного спирта, спровоцировав ещё более громкий ор, а после легко вздёрнул Годжо на ноги, влезая ему под плечо со стороны здоровой ноги. — Брось. Блять… — отрывисто выдавил Шестиглазый между болезненными стонами. — Не унесёшь… Бери оружие. Иначе голову оторвут… — Унесу, — твёрдо шикнул Гето, подхватывая на плечо обе их винтовки, а на Годжо водружая сумку с боеприпасами и другим добром. — Старайся мне помогать. Дойдём. Всего с километр. Только не теряй сознание. — Брось, — захрипел Сатору. — Я тебя не брошу. Если подохнем — то вдвоём, понял меня? — отрезал Сугуру, твёрдо глянув ему в глаза, скрытые под маской. Весь путь казался вечностью, и в сознании держало только неравномерное позвякивание сошки, висящей у снайпера на бедре. Бомбежка закончилась, оглушительная тишина накрыла местность, а Гето волок на себе две винтовки и Годжо, неизвестно откуда взяв на это силы, периодически продолжая что-то успокаивающе бормотать. Сатору запинался то и дело, перебирая ногами, ругался, вперемешку со стонами, но шел, зная, что снайпер не разбрасывается словами: он его не оставит. А значит либо дойдут оба, либо обоих здесь и похоронят. Годжо был ощутимо больше сухого поджарого Сугуру по весу, но тот тащил его, не взирая на все. И в лагерь они ввалились спустя долгие два часа вместе. Благо, тот стоял в отдалении, и бомбардировали область западнее него. — Я уж думал прощаться с вами, — облегченно выдохнул Кенто, подхватывая Сатору из рук Гето. — Штаб сообщил, что во вражеском вертолёте должно быть дополнительное вооружение. Бомбардировщик летел вертолёту на подстраховку? Ты уже его подстрелил? — Пошли они нахер, — едва слышно выдохнул снайпер, стараясь перевести дыхание. — Вертолета ещё не было. Но я подстрелю. Только проследите за ним, прошу. Он легко скинул винтовку Годжо, а сам выпрямился, подхватив свою удобнее, и выскочил из палатки, ударив легкой трусцой в сторону ближайших зданий. Ему нужен был хотя бы третий этаж для удачного выстрела. — Годжо-сенсей, — зашептал Юджи, склонившись к его уху. — А с осколком от мины правда можно идти? — Кажется, что невозможно, но если хочешь жить — поползешь, — шепотом отозвался Сатору, выдернутый из воспоминаний. На экране спецназовец хромал, закусив губу. Шестиглазый понял, что не помнит весь фильм, и растерянно вглядывался в концовку, где это мужик уходил в рассветное зарево. Пойти с осколочной раной возможно, но вот не орать при этом благим матом — точно нет. У Годжо было достаточно шрамов, но в тот раз боль была удивительно сильной. Когда он очнулся, кажется, спустя сутки, Гето лежал рядом в спальнике, синеватый от холода, с бледными губами. Его рука лежала рядом с рукой самого Годжо: очевидно, когда снайпер засыпал, он держал его ладонь, но отрубился и рука разжалась. Нанами что-то говорил тогда про то, что они оба герои, и только из-за них обоих лагерь до сих пор не свернули: сутки в запасе у них были, а они вдвоём сейчас не могли никуда идти. Ещё Нанами рассказал, что Гето бредил, когда вернулся: заболел на морозе с жуткой температурой, куда плюсом шло отсутствие сна за четверо суток, но вертолёт он сбил и отрапортовал о месте падения, на случай, если оттуда можно было вынести оружие, правда рапорт перемежался горячечным бормотанием бессвязных фраз. — Ты серьезно будешь смотреть титры? — нервно брякнул Мегуми, выводя Годжо из очередного ступора. — Нет-нет, — мотнул головой Сатору. — Пойдемте, я просто слегка задумался. Весь путь до дома мысли Шестиглазого занимали какие-то обрывки тех воспоминаний, яркие ощущения, которые он неосознанно прогонял через себя, пока Мегуми с Юджи негромко болтали о чем-то чуть впереди. Он ярко помнил сосредоточенное лицо Сугуру, лежащего на животе, уперевшись локтями в раскрошенный бетон, уставившегося в оптический прицел, пока Годжо пытался его растрясти. Ярко помнил горящую болью рану на задней стороне бедра, от которой сейчас остался только бледный шрам, ощущение ледяной руки Гето под своей, когда тот лежал рядом в спальном мешке, лишенный красок, с выделявшимися на фоне бледной кожи чёрными волосами в пыли. Отчётливо помнил молчаливое сопение Сугуру, когда тот волок и Годжо, и оружие до лагеря: снайпер не говорил ни слова, не жаловался, не орал, не причитал, а тащил это все на себе с нерушимой уверенностью, что дотащит, хотя они оба прекрасно знали, что шансов дотащить было мало. Даже нещадно мало. Шестиглазого начинало пугать то, как он выпадал из реальности. Он в очередной раз не понял, как оказался у своего дома, растерянно глянув из-под очков на то, как Итадори стягивает с себя кроссовки и верхнюю одежду. Сатору сходу исчез в комнате, чтобы дети не разглядели его полную внутреннюю разруху, которую он все никак не мог угомонить. И Фушигуро явился как по заказу. Годжо сидел в том странном состоянии, когда нет сил даже раздеться до конца: расстегнув наполовину рубашку, накинутую поверх водолазки, и ремень на джинсах, но так и не сняв ничего из одежды до конца. — Сенсей, — Мегуми сел рядом на краешек кровати. — Расскажи, что чувствуешь. Тебе легче не станет, но так теряться перестанешь. — Я тобой горжусь, Мегуми, — негромко бросил Сатору, криво улыбаясь. — Ты умён не по годам. Я чувствую себя так, словно от меня оторвали большой кусок, и я больше никогда его не верну. Словно я теперь только часть того человека, которым был. Это тяжело и неприятно. — А ты этот кусок разве не сам создал? — В том то и дело, что не сам. Иногда кажется, что я к этому куску себя вообще никакого отношения не имею. — Хватит абстрактных разговоров, — скривился Фушигуро, и был безумно похож на своего отца в этот момент. — Твой друг. Ты без него не можешь, а он, по какой-то причине, не может с тобой. Так? — Так, — усмехнулся Годжо. — Он тебя изменил. Ты стал благодаря нему другим. Каким? — Не «каким». Благодаря нему я приобрёл смысл в своей жизни. — Верни его, — прямо брякнул Мегуми, глянув своими зелёными глазами на Годжо. — Не могу, — просто сообщил Сатору. — Я понимаю, что скажу сейчас, как занудный старпёр, но пока ты не повзрослеешь — ты меня не поймёшь. Может, стоит просто не взрослеть, и ты в самом деле прав, но я этот момент уже пропустил. — Значит сохрани то, что он тебе дал. Суть любви ведь в том, чтобы не требовать ничего от объекта своей любви? — подумав, сообщил Мегуми. — Люби его, не требуй ничего взамен. — Хорошие слова, — улыбнулся Годжо. — Я стараюсь, но так только погружаюсь глубже в воспоминания, где он был рядом. Я не столь самодостаточен, как кажется. Он держал меня на плаву тогда, а сейчас, без него, я растерян. — Тогда, единственное, что я могу сделать… Мегуми не договорил, просто обхватил широкую грудь Сатору руками, уткнувшись ему в плечо носом. Фушигуро был худым, но поджарым, с высеченной твёрдой фигурой, при должном объеме работы обещающей стать похожей на массивную фигуру его отца. И он сопел в плечо Годжо, словно готов был отдать всего себя, лишь бы Сатору не рассыпался, не страдал так, как он сейчас страдал. — Он спасал мне жизнь, Мегуми, — глухо сообщил Шестиглазый, утыкаясь носом в макушку мальчика. — Несколько раз. Очень отчётливо я помню около пяти. Он старался держать меня на плаву даже тогда, когда сам едва держался. Там, на войне, было очень плохо, но я благодаря нему помню только хорошее. Меня пугает, что я, должно быть, не смог стать ему опорой так, как он стал мне. — А он тебя об этом просил? — шепнул Мегуми Годжо в плечо. — Нет. — А ты сам разве не спасал ему жизнь? — Спасал. В последний раз не смог. — Ты просто стал заложником обстоятельств, сенсей, — тихо сообщил Фушигуро. — Все время побеждать ведь невозможно. А война никого не пожалела: ни меня, ни тебя, ни Итадори, ни твоего друга. Только всех она обидела по-своему. Годжо грустно усмехнулся, погладив Фушигуро по вечно пребывающим в беспорядке волосам. Мегуми редко терпел такие прикосновения, но сейчас легко проглотил это, продолжая крепко обнимать приемного родителя. — Ты можешь остаться на ночь у меня, — тихо-тихо сообщил Сатору, стягивая, наконец, рубашку. — Должно быть, нам обоим так будет проще.