somebody that i used to know

Дети не дергали его ни разу за оба дня, только Мегуми заходил, чтобы закапать Годжо в глаза, но мужчина быстро отобрал у него капли, сообщив, что справится сам. — В конце концов, что вы там едите? — Сатору постарался улыбнуться как обычно. — Давай я что-нибудь приготовлю. Когда я был ребёнком, я часто ходил в таких повязках, обычные бытовые действия я могу совершать и без глаз. — Нанами-сан привёз еды, — ровно отозвался Фушигуро. — К тому же, Юджи неплохо готовит. — В любом случае, обращайтесь, если вам что-то понадобится. Я вполне дееспособен. В этом было немного бравады, совсем чуть-чуть, ведь сам Сатору почти не вставал с кровати, выйдя лишь несколько раз в туалет и один — за двумя бутылками коньяка из бара. Ещё он позвонил на работу и сказал, что увольняется, отговорившись, вместо объяснения причин. Годжо предпочитал медленно погружаться в воспоминания. В голове, при отсутствии зрения, образы рисовались куда яснее. И Гето в этих воспоминаниях был почти физически ощутим. Все таки, Нанами был прав — это с каждым часом все больше напоминало помешательство.

Семь лет назад

Годжо едва дышал, вытирая кровь с щёк — свою и чужую вперемешку. Вот теперь он кажется, начал понимать, что такое война. Сегодня они попали под бомбежку, пытались уйти и оказались под артобстрелом. Из огня, да в полымя. Полегла, кажется, половина из их многочисленного отряда, и все это в считанные несколько часов. Дыхание, казалось, ещё до сих пор не улеглось, хотя прошло уже несколько часов, старшие по званию скользили между солдатами, оставшимися в живых, что-то бормотали. Сатору же искал глазами Гето, чтобы сесть рядом. Сугуру протирал винтовку оружейным маслом с таким видом, будто от этого зависела его жизнь, отложив в сторону свою порцию чудес полевой кухни. Еду, которую вручили Сатору, он запихнул в себя, даже не помня этого. Годжо почему-то почувствовал немое разрешение на то, чтобы сесть вплотную, прижавшись боком к снайперу, с которым они были знакомы всего пару недель. — Блять, — прервал наконец долгое молчание Шестиглазый. — Я едва разобрал, что было. Гето неопределенно хмыкнул, вроде согласно, не отрываясь от сосредоточенного движения вверх-вниз намасленным шомполом. Сначала было молчание, потом галдёж, а вот теперь весь отряд был в немом ступоре, даже двигались все замедленно, будто вся энергия ушла в те несколько часов. — Это нормально, парни, — негромкий голос Нанами слегка привёл в себя. — На передовой такое часто случается. Вот. Выпейте. Он засунул в руки Сатору какую-то флягу. Кенто был старше года на полтора, и служил семь месяцев до начала всего этого действа где-то в горячей точке, а потому относился ко всему равнодушнее, по крайней мере, так казалось. — Поешь, — тихо попросил Сатору, кивнув в сторону нетронутой еды Сугуру. Тот помотал головой, крепко зажмурившись, а после добавил: — Тошнит. От запаха крови. — Понимаю, — коротко кивнул Годжо. Гето, словно очнувшись, быстро отставил винтовку в сторону, а сам легко скрутил пробку на фляге и протянул соседу. Шестиглазый отхлебнул, снайпер глотнул следом. Горло обожгло обоим. Сугуру переставил алюминиевую миску на свои колени, ткнул ложкой в то варево, что там находилось, но скривился и вновь отставил все в сторону. — Ты не ранен? — глухо поинтересовался Гето, глянув на Годжо. — Будешь мою порцию? Сатору мотнул головой в ответ на оба вопроса. То жгучее дерьмо, подсунутое Нанами, не иначе как спирт, разбавленный водой, словно соскоблило очередной слой нереалистичности происходящего. Шестиглазый вдруг осознал, что даже не понимал, на чем сидит, а это был перевёрнутый отбойник, пластиковый и твёрдый, а сами они находились, очевидно, на заброшенной в военное время подземной парковке какого-то торгового центра. Годжо поспешил глотнуть ещё, Сугуру тоже присоединился, устроив руки на коленях ладонями вверх. Глоток сорвал ещё один слой сюра, и Шестиглазый вспомнил отчётливо все, что сделал за сегодняшний день. — Пиздец, — его вдруг замутило и пришлось согнуться напополам к своим коленям, чтобы сглотнуть вязкую слюну. — На меня полчаса назад так нахлынуло, — тихо, с участием бросил Гето, аккуратно устроив руку на спине Шестиглазого и поглаживая по выпирающему позвоночнику. Сатору вспомнил, как в панике убивал вражеского солдата, в упор, с винтовки, содрогаясь от отдачи, не одним выстрелом, а зачем-то продолжая стрелять в уже мертвое тело, игнорируя два смешивающихся металлических запаха: оружия и крови. Как размозжил голову другому, тяжело раненному, умирающему на взрытом взрывом асфальте, прикладом, не из благих побуждений добить, чтоб не мучился, а просто потому что волнами накатывали страх и бешенство. — Да я же тогда… озверел просто… нахера я их так, в мясо-то… — ещё чуть-чуть и, видит бог, Годжо вывернуло бы. — Я будто человеком быть перестал в тот момент… — Я понимаю, — голос Гето звучал ровно, будто у священника. — Издалека стрелять морально легко, а тогда, когда мы отступали, когда они прямо перед лицом были, я настолько растерялся, что в одного обойму спустил, а пули были разрывными… Его так разворотило, что теперь даже родственники его не узнают. Наизнанку вывернуло. Вообще не понимаю, как я бежал так быстро, у меня же оружие весит килограмм пятнадцать, ещё и патроны, вещи… Я только недавно понял, что вообще-то в человека стрелял. — На кой черт я только… — Годжо, так-то, не плакал с раннего детства, да и трупы в своей жизни видал, но голова словно засбоила, а горло сдавило подкатывающим рыданием. Сатору сорвал маску, закрыл глаза ладонями, скрывая нахлынувшие слёзы. И его вдруг осторожно развернули и прижали к себе, а в затылок тепло задышали. А после Годжо почувствовал влагу на своём затылке. Кажется, Гето тоже плакал, иначе мелкую дрожь его тела и неровные вздохи было никак не идентифицировать. Сам Сатору просто старался хотя бы не завыть в чужую грудь. Он впервые чувствовал себя абсолютно беспомощным, причём не перед кем-то, а перед собственной совестью и человечностью. — Плачет? — тихо раздалось рядом голосом Нанами, а после на плечо Сатору опустилась его крепкая рука. Гето оторвал нос от макушки Годжо: он, в отличие от последнего, не стеснялся своих слез, тоскливо глянул на Кенто, сквозь мутные слёзы, стекающие по лицу. — Ну, тише, — Шестиглазый не знал, что голос обычно резкого и жесткого Нанами может звучать вот так, мягко и понимающе. Он сел рядом, приобнял обоих, пытаясь поддержать хотя бы своим присутствием. Годжо старательно прятался в плотно сбитой груди Сугуру, давя в себе скулёж и всхлипы, а Гето не издавал ни звука, молча позволяя слезам стекать по резко очерченным скулам. — И так будет всегда? — сипло выдавил Сатору, едва смог дышать реже, чем пять раз в секунду. — Первые два-три раза. Потом вы привыкнете к такой жизни, каким бы дерьмовым это сейчас не казалось, — ответил Нанами. — Вы сейчас поняли, что не знаете, за что воюете, а после двух-трёх раз такой резни поймёте, что враг тоже не знает. И воевать станет проще. — Но это же не решение проблемы, — запротестовал Сугуру. — А вы здесь не можете решить проблему. На войне не решают проблемы, на войне убивают. В ту ночь они уснули сидя, привалившись к стене, Годжо точно помнил первое ощущение тепла Сугуру, греющее бок. Ещё он помнил, что Нанами оказался прав: на третий раз он сам и стрелял прицельнее, и бил наверняка с первого раза. Гето тоже слегка угомонился, хотя Сатору до того самого раза чувствовал в нем дух противоречия и кризис обостренного чувства справедливости. Шестиглазый стал убивать так, будто это было его предназначением, единственной обязанностью, чертовой работой. Сугуру стал в тысячу раз осторожнее и предпочитал рисковать своей жизнью, нежели находиться вблизи от врага и видеть своими глазами, а не через оптический прицел того, кого он убивает. Иронично, что теперь Годжо в мирное время жил обычной законопослушной жизнью, а Гето не постеснялся прямо в клубе ткнуть ему в затылок холодным дулом пистолета. Чертов Сугуру. Он никогда себя не накручивал, он всегда быстро и четко принимал решения, и последствия этих решений нёс с незыблемой уверенностью. Гето, кажется, всегда искренне ненавидел войну, а потому так открещивался от переживаний. И вот это все ради того, чтобы теперь жить среди бандитов? Годжо самостоятельно мог дать ему все — деньги, возможности, дом, тепло, и ничего не попросил бы взамен, а Гето просто его не помнит. Как вообще можно забыть это все? Все то, что их связывало? Сатору только этим и жил, если бы этого не было, он бы, должно быть, повесился сразу после войны. У него за всю жизнь только и было: Тоджи, война и Гето. А теперь ничего не осталось. — Годжо-сенсей! Юджи никогда не хватало особого чувства такта, и в общении он всегда был прямолинеен и пёр как танк. И сейчас он со всей своей детской непосредственностью вскарабкался на Сатору, отбивая ему локтями и коленями все, что только можно. Впрочем, Годжо любил Итадори именно таким: эмоциональным, честным, немного дурным. — Юджи, боже, тебе уже не десять, раздавишь, — притворно застонал Шестиглазый, тормозя подростка, разлегшегося прям у него на животе. — Годжо-сенсей, вам плохо? — зашёл с козырей мальчик, и Годжо даже сквозь маску чувствовал его лучезарный взгляд прямо в глаза. — Ну, в данный момент у меня слегка болят глаза, — развёл руками Сатору, а после легонько потрепал малого по голове. — Это понятно. Я не про это. Мне Мегуми рассказал, только не обижайтесь на него, если это был секрет… — Нет-нет, это не секрет, — поспешил отмахнуться Годжо, пока Итадори не начал чувствовать себя виноватым. — В общем, ваш друг… это из-за него вы так? Он, наверное, был вам очень близким другом, совсем как Нанамин… — Немного более близким, — усмехнулся Сатору. — Да, я за него сильно переживаю. — Нанамин говорил по телефону с Сёко-сан, я случайно подслушал… ваш друг ведь выжил? Вы нашли его? — Нашёл, — кивнул Годжо. — Только он совершенно не помнит, кто я такой. — Как это? — Он сильно ударился головой и все забыл, — выдал Сатору более доступную подростку версию. — Получилось так, что я его помню, но для него я совершенно незнакомый человек. Поэтому мне немного тяжело сейчас, но это ничего, Юджи. Все, наверное, пройдёт со временем, и я тоже его забуду. — Но если вы не хотите его забывать, то зачем так делать? Вы же можете рассказать ему все, что он забыл. — Я пытался, — тяжело улыбнулся Годжо. — Но он не захотел слушать. У нас было много приятного, но и дерьма тоже было много. — Но разве стоит не вспоминать ничего, чтобы не вспомнить случайно что-то плохое? — искренне возмутился Юджи. — Не знаю, малой, я то все помню. Понятия не имею, как поступил бы на его месте. — Если бы я вдруг узнал, что у меня есть друг, которого я почему-то не помню, я бы немедленно обо всем его расспросил, — надулся Итадори. — Разве друзей может быть мало? — Возможно, когда ты повзрослеешь, твоё мнение изменится, — ласково улыбнулся Годжо, погладив ребёнка по спине. — В таком случае я не хочу взрослеть, — фыркнул Юджи. — Ещё чего, глупость какая. Тебя кто-то любит, а ты просто от него открещиваешься! Сатору передернуло. Глупое сравнение, конечно, для их с Гето крайне сложной ситуации, но это все действительно отчасти напоминало неразделенную любовь. — В таком случае, никогда не взрослей, Юджи, мне нравится, как ты сейчас думаешь. Они помолчали, Итадори спрятал нос на груди Шестиглазого, откровенно наслаждаясь таким тёплым моментом. — Мои родители, получается, тоже меня забыли? — поинтересовался Итадори. — Отчасти, можно и так сказать, — вздохнул Сатору. — В любом случае, у тебя есть я, Мегуми и Нанами. Ты можешь полагаться на нас, как на свою семью. — Я буду полагаться на вас больше, чем на свою семью, потому что на неё я совсем не могу положиться, — улыбнулся Юджи. — Ладно, сенсей. Я не буду тебе мешать… Он так же коряво сполз на пол и улетел из комнаты за считаные секунды, шумно топоча. Отучить Итадори бегать по дому Годжо так и не удалось за все долгие три года. Надо было набрать Нанами. Годжо не чувствовал себя виноватым за вчерашнее — он всего лишь вёл себя как обычно, и это Кенто самостоятельно полез ближе, чем Сатору его просил, но после всплывшего воспоминания, Шестиглазый вспомнил, что Нанами всегда за него переживал. Именно на этом пунктике была решительная нестыковка: Кенто был гиперответственным, а Сатору в определённых состояниях был готов плевать на всех, и гори оно все синим пламенем. Но Годжо ничего не мешало извиниться, пусть и не искренне: собственной гордости на горло для этого наступать не требовалось. — Алло, — сухо раздалось после трёх гудков. — Извини, Нанамин. Знаю, что вы волновались, — легко бросил Сатору. — Хотел бы я верить твоим словам, но поверю только когда среди этого словесного мусора услышу «я был не прав», — хмыкнул Кенто в трубку. — Как глаза? — К вечеру смогу спокойно снять повязку. — Отлично. Я тут пораскинул мозгами, по поводу твоего поместья… есть у меня одна коллега, который занималась раньше администрированием ресторанов. Могу поделиться контактами: она совершенно не подходит на ту должность, где работает сейчас, но в ресторанке она действительно неплоха. — Давай. Договорюсь с ней о встрече, а там посмотрим. — Смской скину, — коротко бросил Кенто. — Как дети? — Только что закончил разводить философские диалоги с Итадори. Все с ними в порядке. — Ну и славно. Все, Сатору, не отвлекай меня от работы, — и Нанами отключился. Годжо отбросил телефон, откупорив вторую бутылку коньяка. Вот же интересно сложилась у всех жизнь после войны. Нанами ушёл работать биржевым брокером, будто бы мечтал много зарабатывать, хотя Сатору никогда не замечал за ним никакой любви к деньгам. Сам Годжо подался учителем, хотя подходящих для преподавания качеств у него не было отродясь, и он сам прекрасно это знал. Сёко из знакомых единственная как была, так и осталась верна своему призванию. И Гето, зачем-то пошедший в бандитизм. Какие у него, интересно, для этого были доводы? Годжо знал его хорошо и был уверен: Сугуру никогда не любил убивать. Да, он точно любил оружие, относился к нему, как обычно относятся к близким родственникам, но убивать он не любил. Возможно, когда он потерял память, что-то щелкнуло, но Годжо не готов был в это поверить. Ведь это означало, что Сугуру теперь — совершенно другой человек. Гораздо больше Сатору был готов поверить в другую версию: когда Гето пришёл в себя, если в его памяти действительно не осталось совершенно ничего, он наверняка не знал, за что уцепиться, чем заниматься дальше. И если при таких раскладах он узнал, что прекрасно стреляет, то, будучи в полной растерянности, но имея острую необходимость что-то делать, чтобы прокормиться, он вполне мог прийти к решению использовать единственный известный ему свой навык самым простым образом. Годжо пугала новая жизнь Сугуру. Когда Сатору был юн, Тоджи рассказывал ему множество историй со своих предыдущих дел, и ничем хорошим там не пахло. С другой стороны, Гето был достаточно умён и аккуратен, чтобы не вляпаться в какую-нибудь неприятную историю, но как минимум одно обстоятельство было напрягающим. Даже старший Фушигуро признавал, что в таких делах нужны друзья, которым можно будет довериться в предельно сложных ситуациях, а Годжо сильно сомневался, что Сугуру оброс товарищами с такой жизнью. Да и сколько он может там работать? Максимум, три года после окончания войны. Сатору не был готов себе в этом признаться, но он сейчас мечтал поверить в мистику, бога, чудеса, да и вообще во что угодно, в надежде что Гето просто возьмёт и вспомнит все. А с другой стороны он мечтал, чтобы Сугуру вспомнил только хорошее. Дерьма за эти четыре года тоже хватало.

***

Тринадцать лет назад

В следующий раз Годжо сбежал изощреннее: видимо, вылез через окно школы. Тоджи нашёл его в этот раз гораздо быстрее, всего за пару часов езды по городу, закинул, в прямом смысле, в машину и доставил по месту жительства. В третий раз попытка побега оказалась пресечена на корню: Сатору был пойман прямо за руку возле дырки в заборе школы. И третий раз был крайним для терпения Тоджи. — Чего ты этим пытаешься добиться? — пугающе спокойно поинтересовался Фушигуро, зашвырнув мальчика в машину. — Ничего, — огрызнулся ребёнок. — Молчали бы, а то рот по шву разойдётся. — Молчу я побольше твоего, а у тебя рот на месте, сопляк, — холодно бросил Тоджи. — Я повторю вопрос. Зачем ты сбегаешь? Учиться лень? — Не лень, а неинтересно, я уже знаю то, чему там учат, у меня педагоги чуть ли не с рождения, — качнул головой Годжо, надувшись. — Раз это не причина, тогда что? Сатору не ответил, уставившись в окно «Мерседеса». Фушигуро отстучал какую-то мелодию пальцами по рулю, а после, так и не дождавшись ответа, бросил: — Хорошо, молчи, хер с тобой. Раз секретарь с тобой разобраться не может, выпрошу у него телефон твоего отца. — Не надо отца, — тут же выдал Сатору. Догадка была верна. За всю неделю Тоджи так и не увидел отца мальчика в пределах поместья, а секретарь старшему Годжо лишь звонил. Сатору же в свою очередь точно не производил впечатление туповатого бунтаря, который может сбегать просто для того, чтобы сбежать, а после двух попыток побега он явно должен был догадаться, что его шансы на успех предельно низкие. Банально, потому что ему было двенадцать, а Тоджи был бывшим наемником со связями в каждой самой затхлой подворотне Токио. Методом несложных умозаключений Фушигуро дошёл до мысли о том, что закидоны Сатору связаны с его отцом. — Как мелочно, молодой господин, — косо ухмыльнулся телохранитель. — Пытаться привлечь внимание вечно занятого папочки при помощи таких дурацких поступков. Тоджи глянул в зеркало заднего вида — насладиться реакцией мальчика, но увидел лишь, что тот снял очки и теперь глядел на Фушигуро яркими прозрачными голубыми глазами. — Совсем вы дурак, раз ничего не поняли, — спустя длинную паузу, сообщил мальчик, а после отвернулся назад к окну и тягуче замолчал. Тоджи мог бы предположить, что это двойной блеф, и мальчик пытается закрыться, чтобы не показывать слабости, но внутреннее чутьё подсказывало, что Сатору не лжёт, и Фушигуро действительно не угадал. — Везите меня, куда хотели, — ровно бросил Годжо. — Я вообще не хочу тебя никуда везти, я хочу домой и выспаться, — максимально честно сообщил Тоджи. — Но, если ты ничем не занят, я проинструктирован доставлять тебя в поместье. Хотя, может, ты сам куда-нибудь хочешь? — Хотите домой — езжайте домой, — отмахнулся Сатору. — А ты что? Со мной поедешь? — Мне без разницы. Фушигуро подумал, хмыкнул себе под нос. В целом, ничего страшного в маленьком госте для него нет — может даже отвлечется на Мегуми, а Мегуми на него, и они оба дадут Тоджи спокойно выпить пива, не отвлекаясь на вылавливание одного за шкирку по всему Токио и укачивание второго на руках по три часа к ряду. Мужчина завёл и выехал на дорогу, опустил стекло, закурил. Годжо сзади чуть сморщился. — Не переносишь табак? — не торопясь выкидывать сигарету, поинтересовался Фушигуро. — Да нет, курите, — отозвался Сатору. — Просто удивляюсь вашему непрофессионализму, никто до вас так не делал. — Ох, какими словами ты заговорил, — хохотнул Тоджи, стряхивая пепел. — Я телохранитель, а не дворецкий. Мой профессионализм меряется не хорошими манерами. — Я уже догадался, иначе бы вас тут уже не было, — едко хмыкнул мальчик. — Ты от природы такой противный или это воспитание? — не остался в долгу Фушигуро. — Это атмосфера около вас так влияет. С кем поведёшься… — Ну ты и язва, сопляк, — фыркнул телохранитель. — Сразу становится понятно, зачем тебе телохранитель. С таким длинным языком легко нажить себе недоброжелателей. — По себе судите? — По статистике. Тоджи свернул налево, в то время как к поместью Годжо нужно было направо, и мальчик тут же заволновался, перевесившись между передними сидениями. — Надеюсь, вы не едете топить меня на водохранилище? — Слушай, а это мысль. Хорошо плаваешь? — Я серьезно, — нервно пискнул мальчик. — Куда мы едем? — Ты же сам сказал, что тебе без разницы, и чтобы я ехал домой. Вот мы и едем ко мне домой, — коротко хмыкнул Фушигуро. Сатору сел на место и озадаченно зыркнул на телохранителя поверх очков. Очевидно, не верил, что Тоджи действительно может взять его с собой. Притормозили они перед аккуратным маленьким домиком на широкой улице на окраине Токио. Фушигуро вышел из машины, подхватил из багажника пакеты с продуктами, а Годжо растерянно двинулся за ним. Вся дорога была засыпана опавшими с деревьев золотыми листьями, которые с тихим шуршанием расступались под ногами мальчика. Тоджи открыл раздвижную дверь, заходя внутрь и разуваясь, а Сатору скинул туфли, наступив им на задники и замерев у телохранителя за спиной. Навстречу вышла старушка с малышом на руках. — Здравствуйте, Фушигуро-сан, — вполголоса бросила она, улыбнувшись, а по лицу ее разошлись тысячи мелких морщинок. — Вы сегодня рано. Мегуми только что покушал и уснул. — Благодарю вас, Ямада-сан, — чуть склонился Тоджи, скользнув с пакетами к кухне. — Так вы с гостями? — удивилась старушка, оглядывая мальчика, замершего от неловкости на пороге. Он не бывал в гостях раньше. Отец на встречи с собой его никогда не брал, друзей у Годжо не было из-за проклятой фамилии, нездорового контроля и, должно быть, собственного характера, поэтому он искренне не понимал, как надо сейчас действовать. — Да, это мой объект, который я охраняю, — отозвался из кухни Фушигуро. — Как тебя зовут, сынок? — ласково поинтересовалась женщина. — Сатору, — чуть поклонился Годжо. — Рад знакомству. — Взаимно, — старушка исчезла в комнате, а после вернулась уже без ребёнка на руках. — В таком случае, я пойду, Фушигуро-сан. — Конечно, спасибо вам, — Тоджи возник из кухни. Женщина быстро вышла, а мужчина глянул на Годжо и бросил: — Прекрати топтать мне порог и проходи уже. Сатору осторожно пробрался дальше коврика и проскользнул за Тоджи в кухню, где тот лазил по шкафчикам. — Карри или рамен? — не оборачиваясь, поинтересовался Фушигуро. — Только бодрее. — Карри, — брякнул мальчик. Убранство внутри было скромным, а по сравнению с поместьем Годжо — даже убогим. Внутри было не слишком чисто, но более менее опрятно, на столешнице расположилась пара пустых баночек от детского питания, кружка из-под кофе, очевидно, стоящая с утра. Телохранитель удивительно ловко поставил рисоварку с рисом вариться, а сам уже в темпе шинковал овощи. — Не стой у меня за спиной, нервируешь, — хмыкнул Тоджи. — Сядь за стол. Сатору послушно умостился рядом с детским стульчиком, разглядывая тёплый неяркий свет, равномерно падающий на рыжеватые стены, массивную фигуру Фушигуро, неуместно выглядящую на крошечной кухне, самую обыкновенную посуду, не проклятые вездесущие сервизы, которые были у них в поместье. — Сопляк, у меня сейчас дырка в спине от твоего взгляда образуется. Завари чай пока, — перед ним материализовался чайник и упаковка чёрного чая. Отец всегда говорил Сатору, что чёрный чай в доме японцев — показатель дрянного вкуса. — Я не умею, — растерянно бросил Годжо. — Сыпь на глаз и заливай кипятком, что тут уметь, — закатил глаза Тоджи, гремя сковородками, как со стороны комнаты вдруг послышалось хныканье. — Черт, ну конечно, стоило отцу перешагнуть порог дома, как ты тут же проснулся… Фушигуро торопливо исчез из кухни, со стороны комнаты послышалось бормотание, пока Годжо гипнотизировал взглядом чай, пытаясь понять, сколько это — «на глаз». Вернулся мужчина уже с ребёнком на руках, точнее, на одной, которой он прижимал мелкого к левой половине своей широкой груди, а тот цеплялся крохотными ладошками за плечо отца, оттягивая с литых мышц футболку, сонно оглядывая обстановку зелёными глазами, прямо как у Фушигуро-старшего. Годжо поторопился залить чай кипятком и скользнул к Тоджи, чтобы поближе рассмотреть ребёнка. — Что? Детей никогда не видел? — усмехнулся телохранитель, коротко глянув на Сатору. — Не видел. — Я тоже до его рождения детей не видел толком. Первое время даже побаивался брать его на руки, — признался Фушигуро, ловко перемешивая все в сковороде одной рукой. — Смотри, Мегуми, это самый противный сопляк, которого я когда-либо встречал. Хочешь взять на руки? Прежде, чем озадаченный Годжо смог сгенерировать какой-нибудь ответ, Тоджи сунул ему мелкого. Сатору нелепо ухватил ребёнка обеими руками, а после перехватил похоже на то, как того держал Фушигуро, только с использованием второй руки. — А ваша жена скоро вернётся? — Мама Мегуми мёртва, — спокойно отозвался Фушигуро. — Мы здесь вдвоём. Маленький мальчик с рук Годжо потянулся к поясу своего отца, где красовалась кобура, не скрытая курткой. — Извините. Мне жаль. — Ничего страшного, я ее все равно почти не знал, — отозвался телохранитель. — И прекрати мне «выкать», раздражает, едва ли не больше, чем ты сам. Если тяжело, посади в стульчик. Годжо не слышал ничего более неуместного в своей жизни, чем слово «стульчик» из уст человека, подобного Тоджи. Сатору аккуратно умостил ребёнка, а после не сдержал улыбку, рассмотрев, насколько они с Фушигуро-старшим, все-таки, похожи. Малыш улыбнулся в ответ, издав какой-то неопределенный звук. Спустя несколько минут карри уже было готово. Телохранитель разложил все по тарелкам, поставил Годжо кружку под чай, сам достал себе банку пива. Места за крошечным столом для огромного Тоджи не нашлось, поэтому он просто аккуратно умостился, облокотившись задницей на стойку, с тарелкой в руках. Сатору удивился, осознав, что Тоджи действительно умеет готовить. Было съедобно, и даже вкусно. Мегуми в стульчике неразборчиво запротестовал, размахивая маленькими ручками, и старший Фушигуро быстро выдал тому банан. — Не шуми, — хмыкнул мужчина, легко потрепав мелкого по голове. — Да, банан. Ты только что ел, буду перекармливать тебя — растолстеешь. — А вы всегда были таким? — Годжо оторвался от еды. — Ну, большим… — Ну ты же не глупый мальчик, должен догадываться, кем я был раньше, — щедро отпивая пиво из банки, бросил Тоджи. — Что-нибудь криминальное, — хмыкнул Сатору. — Я был наемным убийцей, и ещё год назад находился в международном розыске. Просто на фоне сложной политической ситуации твой отец предложил мне амнистию и крышу в этой стране. Взамен попросил у меня о некоторых… действиях. Теперь попросил защищать тебя. Физическая форма в случае с тем, чем я занимался, была вынужденным приложением. — Вы это рассказываете сейчас двенадцатилетнему мне, — нахмурился мальчик. — Мне нечего стесняться, особенно перед тобой, — хмыкнул Тоджи. — Я тоже родом из богатой семьи, только меня оттуда вышвырнули за ненадобностью. У отца нас было двое, и старший показался ему более удачным, поэтому меня было решено скинуть, чтобы не делить наследство. С четырнадцати я оказался на улице, сменил фамилию и спустя несколько лет испортил им жизнь так, чтобы мало не казалось. Моя жизнь всегда была форменным дерьмом, а твоя, пацан, будет ещё хуже, готов поспорить. — Она и сейчас не слишком хороша, — пробубнил Годжо. — Ты ещё почти ничего не видел, но в целом, должно быть, ты прав, — хохотнул Тоджи. — Дерьма и в бедноте, и у богатеев хватает. — А сын у вас как… получился? — Не специально, — Фушигуро едва сдержал смешок от дурацкой формулировки вопроса. — Мне позвонили из роддома, сообщили, что мать Мегуми умерла, попросили либо забрать ребёнка, либо написать отказ. Я планировал отказаться, но не смог, когда его увидел. Не уверен, что мое решение было хорошим, но теперь оно уже принято. — То есть вы не рады ребёнку? — Я не планировал, что у меня когда-либо будет ребёнок. Ты не поймёшь о чем я, если сам не попадёшь в такую ситуацию, но при таких раскладах нет места радости или сожалению. Я просто был немного ошарашен, теперь, вроде бы, привык. Мегуми что-то заворчал, протягивая руки к Тоджи, и тот легко подхватил его к себе на руки. — Эта любовь к нежностям точно не в мою породу, — фыркнул старший Фушигуро, но в лице его читалась прикрытая, зажёванная, но теплота. Малыш сонно заморгал глазами, устроив голову на широком плече. — Пойдём в гостиную, — коротко мотнул головой Тоджи в сторону двери. — Тарелку поставь в раковину. В гостиной было темновато, не особо много места, а почетный центр комнаты занимал большой диван и телевизор напротив. Фушигуро упал на диван, взглядом указав на место рядом с собой, пока Мегуми отчаянно задрёмывал у него на груди. — Боевики любишь? — осведомился Тоджи на порядок тише. Годжо только растерянно дёрнул плечами, но Фушигуро все равно включил какой-то фильм в записи. На экране замелькали картинки. Сатору то и дело поглядывал на расслабленного телохранителя, лениво глядящего в телек, и на ребёнка, удобно сопящего на его груди, поражаясь тому, как удивительно мирно и спокойно может протекать семейная жизнь. В его семье такого никогда не бывало. В телевизоре главный герой прыгнул с крыши автомобиля прямо на шею злодею, извернувшись в воздухе и повалив того на асфальт. — Нахера тебе, спрашивается, нож? — проворчал себе под нос Фушигуро. — А так нельзя было делать? — не отрываясь от экрана поинтересовался Сатору. — В реальной жизни, скорее всего, он бы неудачно рухнул на ноги, и переломал бы себе обе, — хмыкнул Тоджи. — Надо было прыгать тогда, когда враг был спиной, и не на него, а на пол, а после вогнать ему нож в основание шеи. — А если бы враг обернулся? — Не успел бы, но мог начать, это испортило бы удар. Поскольку он стрелял в предыдущей сцене правой рукой, и движения правой рукой у него в целом чище — логично, что он правша. Значит оборачиваться он стал бы через правое плечо, поэтому копу нужно было держать нож в левой, чтобы в любом случае не промазать. Но вообще это все неважно, ведь если бы они не разевали рты, а реально дрались насмерть — коп погиб бы ещё в первый десяток секунд. Потому что у его виска был ствол, — Фушигуро криво усмехнулся, взмахнув банкой пива в воздухе. — Почему? — В случае, если тебя планировали убить — ствол у виска гарантированно означал бы смерть. Когда в руки падает такой джекпот, нормальные убийцы не балаболят, а стреляют, — фыркнул Тоджи.